Уха из петуха

Вот как оно бывает. Кто-то думает-думает, и в суп попадает. А кто-то не думает, а делает…

В бревенчатом доме старого егеря Асмаловского царил особый уклад, установленный его женой, Машей. Если сам Николай Иванович был полновластным хозяином леса, то в стенах избы — от порога до печки — безраздельно правила она. И главной Машиной страстью, помимо сада и вышивки, были птицы. Не лесные, а домашние. Куры, гуси, индюки — всё это пестрое, клокочущее и несущее яйца царство обитало в просторном птичнике. Но был среди них один, кому дозволялось больше, чем другим.

Петух по кличке Царь. Рыжий, с изумрудным отливом на хвосте и медными шпорами, он был созданием не просто важным, а наглым до беспредела. Петух, когда вышагивал по двору, — владел им всесильно. Заглядывал в ведро к корове, отгонял от кормушки соседских собак и… имел право входить в дом. Маша его обожала. «Он у меня умный, — говорила она. — Характерный. Настоящий хозяин». Царь, пользуясь покровительством, вальяжно расхаживал по сеням, а иногда, если дверь в гостинную была приоткрыта, заходил и туда, важно осматривая обстановку и поклёвывая случайную куртку.

Асмаловский относился к этому снисходительно, но ворчал:

— Эх, он же в сапоги… этого… наделает.

На что Маша лишь отмахивалась:

— Сапоги помыть недолго. Зато какой красавец!

И вот в один из дней Асмаловский вернулся с речки с настоящей добычей. Несколько хороших, серебристых язей, пару жирных лещей — редкая удача для летней рыбалки. Настроение у него было приподнятое, почти мальчишеское.

— Маша! — прогремел егерь, входя в дом. — Готовь большой котёл! Будем уху царскую варить! С дымком!

Конечно, не котел, а кастрюлю, но все остальное Асмаловский намеревался сделать. Он самолично взялся за суп. Никаких плит! Растопил печь, поставил большую чугунную кастрюлю с водой, начал чистить и потрошить рыбу. В кухне запахло рекой и зеленью. Повеяло скорым праздником. Маша хлопотала вокруг, нарезая картофель и луковицы. Дверь в кухню была распахнута настежь — жарко.

А вот тут появился Царь. Услышав непривычное оживление и учуяв запах еды (а петухи, как и говорят мифы, всеядны), петух вошёл в кухню с видом полноправного участника трапезы. Он прошёлся по полу, зорко наблюдая, как Асмаловский бросает в кипящую воду начищенные тушки, как Маша отправляет туда же овощи.

И вот, когда самый крупный язь отправился в бульон, а Асмаловский наклонился, чтобы подбросить в огонь ольховой щепы для «дымка», Царь, видимо решив, что крупнейший кусок достанется не ему, совершил роковую ошибку. Петух вспорхнул на табуретку, стоявшую рядом со столом, а с неё — не рассчитав расстояние — попытался перепрыгнуть на край стола, чтобы поближе рассмотреть кастрюлю.

Его мощные крылья взметнулись, лапы оттолкнулись… и поскользнулись на гладкой поверхности табурета. Вместо изящного приземления на стол, петух, отчаянно забив крыльями, описал в воздухе неуклюжую дугу и шлёпнулся прямиком в кипящую кастрюлю с ухой.

Раздался глухой всплеск, брызги во все стороны и оглушительный, пронзительный вопль ужаса Маши:

— ЦА-А-РЬ!!!

Асмаловский, обернувшись, остолбенел. Перед ним разворачивалась сюрреалистичная картина: из котла, из клубов пара и бурлящего бульона, внезапно вынырнула рыжая, мокрая, испуганная птичья голова с вытаращенными глазами. Ещё секунда — и петух, с невероятной для такого положения силой, выпрыгнул из кипятка обратно на стол. Он стоял, весь облепленный луком, морковью и укропом, с него капал горячий рыбный бульон. Петух отряхнулся с такой силой, что кусочки овощей полетели на стены. Казалось, сейчас он рухнет замертво от шока и ожогов.

Но Царь был крепким орешком. В его петушином мозгу, видимо, сработал инстинкт: раз уж рискнул жизнью, надо получить компенсацию. Его клюв молнией метнулся к столу, где лежал ещё не отправленный в кастрюлю кусок рыбы. Петух вцепился в него, разбрызгивая вокруг чешую, и, не раздумывая, кинулся к открытому окну. Ещё один мощный взмах мокрых крыльев — и он был на улице, скрывшись за углом дома с добычей в клюве.

В кухне повисла гробовая тишина. Маша, бледная как полотно, смотрела то на котёл, то на окно. Асмаловский стоял, глядя в след ошпаренному, но спасшемуся беглецу, и вдруг… лицо мужчины, искажённое сначала шоком, а затем гневом, расплылось в широкой, неподдельно счастливой улыбке. Он рассмеялся. Громко, от всей души, с хрипотцой.

— Ха-ха-ха! Вот это да! В уху нырнул и рыбу уволок! Вот это характер! Вот это хозяин!

Егерь даже не думал ругать петуха. Напротив, его переполняло дикое облегчение. Птица жива! Не сварилась! Он подошёл к окну, выглянул. Царь, уже отряхнувшийся и похожий на взъерошенный рыжий клок, важно вышагивал по двору, доедая свою законную добычу.

— Видала, Маша? — обернулся Асмаловский к жене, всё ещё смеясь. — Не петух, а подводная лодка! В кипятке искупался — и хоть бы хны!

Маша, придя в себя, начала смеяться сквозь слёзы облегчения.

— Господи, чуть сердце не остановилось… Ну и проказник!

Уху, разумеется, пришлось вылить — она была в петушиных перьях и имела теперь слишком экзотический вкус. Сварили новую, уже без инцидентов. А Царь после этого случая стал относиться к кухне и особенно к большим кастрюлям с явным, почти суеверным уважением. Он по-прежнему заходил в дом, но к плите ближе чем на метр не подходил, только наблюдал издали чёрным, блестящим глазом. Урок был усвоен навсегда.

А Асмаловский, вспоминая тот случай, всегда качал головой и говорил Егору или фермеру Пустышкину:

— Вот, бывает же. Животное, оно хоть и глупое с нашей точки зрения, а инстинкт у него — железный. Расшибётся, но своё возьмёт. Или выживет, и своё всё равно возьмёт. Главное — чтобы вовремя из котла выпрыгнуть. И с добычей. В этом, она вся, философия. И лесная, и домашняя.