Украденная судьба

Еще едва смеркалось, но уличные светильники уже зажгли — ради праздника Дня Природной магии.

В столице их зажигают малой толикой магии специалисты из особой службы, а у нас по старинке: фонарщики ходят по двое и действуют весьма ловко: один подцепляет засов слюдяной дверцы и открывает её, второй суёт внутрь шест с огнем, и фитиль загорается. За полчаса им нужно успеть зажечь почти по две дюжины фонарей на каждой стороне дороги.

К полуночи на набережной реки, у которой как раз и обрывался парк, обещали запустить грандиозный фейерверк. Говорили, что привезли из столицы какое-то новшество, и каждый строил догадки одну лучше другой: огненные птицы, разноцветные светящиеся шары, волшебные бабочки и прекрасные розы, которые не истают до самого утра! Но что-то чудесное точно должно было случиться этим вечером.

На душе было радостно.

Я живу в Тальмере два месяца, и мне здесь нравится. Тальмер — маленький городок, куда ни пойди от центра — через пару часов дойдешь до окраины и увидишь зеленые холмы. Комната обходится мне в четыре серебрушки каждый месяц — цены здесь умеренные, а жалованье у меня вполне достойное.

Подруг, кроме хозяйки комнаты Мартины, у меня не завелось. Я схожусь с людьми трудно. Нет, в магазине я — сама приветливость. Но ведь дружба — это не просто пожелать хорошего дня и посоветовать леденцы или пирожное с кремом и засахаренными розовыми лепестками.

Да и не стремлюсь я заводить друзей. Есть причины.

У Мартины чудесные близнецы — мальчик и девочка, им по четыре года. Жаль только, малыши приболели, и Мартина осталась с ними дома, вот я и гуляла в парке одна. С меня она взяла честное слово рассказать ей, как все было. Особенно про огненных птиц и волшебных бабочек.

Я прихватила из кондитерской лавки кулек с печеньем, украшенным глазурью, с засахаренным крыжовником и орешками в меду — для детей, а Мартине купила настойку для улучшения сна.

Мартина жила одна с детьми, и я не сразу узнала, что существует еще где-то и муж Ален. Он вечно на заработках. Чтобы продержаться до его возвращения, Мартина сдавала комнату. Дом у нее небольшой и аккуратный и расположен недалеко от центральной площади.

Мартина говорит, муж у нее — хороший человек, но кто ж виноват, что он никак не может сработаться с нанимателями? То с одной работой у него не ладилось, то с другой. Осенью он снова отправился в столицу на заработки, с тех пор от него и весточки не было. Мартина печалилась и порой, в ветреные ночи, вздыхала у окна, думая, видимо, о том, что ее дорогой Ален где-нибудь в подвале мерзнет без еды и теплых вещей.

Я не хотела расстраивать подругу своими догадками. Не представляю, каким отцом надо быть, чтобы бросить жену с двумя детьми.

Становилось прохладно, и я пожалела, что обошлась тонким жакетиком и не взяла теплую шаль, как предлагала Мартина. Весна была в разгаре, и последние дни стояли очень теплыми, вот я и не подумала, что вечерняя прохлада может стать такой неприятной. К тому же нарядный жакетик был у меня один — темно-зеленый, скроен по последней моде и… словно специально для праздника.

Многие, конечно, ограничивались традиционными зелеными лентами: девушки повязывали ими волосы, юноши прикалывали их, сложенные в несколько раз, к воротникам сюртуков… У меня в волосах была заколка с эмалевой птицей: тельце у нее изумрудное, а хвост и крылья синие с желтым — просто чудо! Купила на ярмарке днем, хотя стоило украшение дорого.

Я оглянулась в поисках ближайшего лотка с горячими напитками… и увидела этого человека.

Он сидел на скамейке сгорбленный и смотрел себе под ноги, словно о чем-то задумался. Руки сцеплены в замок. Даже не знаю, что меня насторожило. Может, отсутствие зеленого. Не то чтобы в праздник Природной магии все обязаны наряжаться кустиками, но незнакомец все равно выделялся. Он был весь в черном. Черный дорогой камзол, черные штаны, шейный платок — черный, ну и сапоги — в ансамбле.

Мне показалось, что ему нехорошо. Есть у меня слабенький целительский дар: могу определить очаг заболевания, а вот лечить мне сложно — отнимает много сил и времени.

Ну да ладно, не всем лечить людей. Кому-то надо и радовать горожан сладостями. Вот я и стала радовательницей. Работала в лавке «Сладости ручной работы от Агнеты». Нет, Агнета — это не я. Я — ее подчиненная. И, собственно, основной автор, изготовитель, а также продавец сладостей. Агнета же — дочь члена городского Совета, и она знает много интересных людей, которым часто нужны впечатляющие сувениры: шоколадные цветы, карамельные птицы на тонкой ветке… ну и безобразия иногда лепить приходится, да.

Я сама не заметила, как подошла к незнакомцу. Поблизости прогуливались горожане, но никто не обращал внимания на то, что человек нуждался в помощи. Всем было весело, может, потому и старались отводить глаза от черного пятна на лавке…

Ух ты, какие у него волосы! Густые, чуть вьющиеся, темные… Так и хочется вцепиться и подергать с воплем: «Признавайся, гад, это парик?! Не могут твои волосы быть идеальнее моих! Что за несправедливость?!»

Я почему-то не сразу решилась заговорить. Надеялась, что он обратит на меня внимание первый.

Но мужчина не пошевелился. Будто вообще ничего не слышал и не видел вокруг. Праздник отдельно, он отдельно.

— Славного вечера. С вами все в порядке?

Он вздрогнул. Поднял голову.

И ресницы у него длинные. А из-под ресниц — злобный взгляд. Глаза у незнакомца оказались черными-пречерными, в их глубине вдруг вспыхнули золотые искры…

Маг? Наверняка!

Я невольно сделала полшажка назад.

— Надо же… Поглумиться решила?!

Похоже, не нужна ему помощь. Надышался «пыльцы»: раз костюм дорогой, может себе позволить и запретные удовольствия. Я подумала, что нужно сделать еще шаг назад, а потом медленно развернуться и уйти. Перестанем смотреть друг другу в глаза — этот тип меня тут же и позабудет. Пусть разбирается со своими видениями сам.

— Простите. Мне показалось…

Вот зачем заговорила? И так ведь все понятно. Бежать надо. Хорошо бы еще постового предупредить…

— А оказалось — не показалось? — хмыкнул мужчина, прищурившись.

Лицо его было… словно маска — такое бледное. Выступающие скулы, круги под глазами. Если дело в «пыльце», лучше бы ему не привлекать внимание городской стражи, в парке сегодня усиленный патруль.

Золотых искр в глазах мужчины становилось все больше. А я уже не могла заставить себя развернуться к нему спиной. Страшно. На помощь звать? Человек-то явно не в себе. Угораздило же меня.

— Убирайся, — процедил незнакомец.

Я нелогично обиделась. Разве я ему грубила? Что он на меня смотрит так, будто я перед ним в чем-то виновата?! Просто уйти. Он успокоится и…

Я развернулась к нему спиной и, чувствуя прожигающий спину взгляд, сделала два шага, прежде чем меня нагнало:

— А как же напоследок сказать что-нибудь? Прямо как чужая!

Тон был язвительный, но в голосе незнакомца вдруг проскользнуло что-то, показавшееся мне признаком отчаяния. Я остановилась и обернулась.

— Вы ошиблись. Я вас не знаю.

— Ммм, — протянул он. — Поздно спохватилась, Регина. Надо было мимо пройти, тогда бы я еще, может, поверил.

— Откуда… — я осеклась.

Не знает он ничего. Имя просто так сказал, наугад.

Или все же читает мысли — маг ведь. Только маг, не отвечающий за свои действия… Точно надо искать стражу. Если этот тип сейчас сорвется, может и неприятности устроить. А потом даже не вспомнит, как в тюрьме оказался.

Мужчина развел руки в стороны, медленно, словно через силу. Встал напротив меня. Я отшатнулась.

— Что, все-таки надумала бежать? — издевательски уточнил.

Но вроде кидаться на меня не собирался.

— Давайте я вас провожу до лечебницы… — предложила и тут же подумала, что никуда с ним идти не хочу.

Разве что до ближайшего постового. И он наверняка снова в моих мыслях разобрался, потому что нахмурился:

— Что стоишь? Беги, ну!

На ладонях его вспыхнули магические символы. Ой… ой!

— Дура! — услышала я и резво отскочила, прежде чем он ухватил меня за руку. А потом, наконец, сделала то, что давно должна была — бросилась от него прочь. Вслед мне донесся злой смех: — Я же сказал: поздно!

Никакого фейерверка мне уже не хотелось…

***

Я только сейчас поняла, что оставила где-то в парке пакет со сладостями для детей Мартины. В какой момент это случилось? Не представляю. Я вообще плохо помнила, как добралась до дома. Рассчитывала тихо проскользнуть в свою комнату, но Мартина вышла меня встретить. Из-за двери, которую она прикрыла лишь наполовину, донесся натужный, с хрипами, кашель.

— Праздник уже закончился? — спросила Мартина негромко, чтобы не потревожить детей.

— Нет. Мне просто стало холодно, — ответила я первое, что пришло в голову.

Я все еще дрожала после встречи с магом. Знаки на его ладонях были «королевским разрешением», печатью. Королевский маг.

Я чувствовала себя дичью, почти загнанной в ловушку.

А ведь моя жизнь начала налаживаться! Я потихоньку вошла во вкус, поверила, что спокойные времена вернулись, и я смогу укрыться в этом маленьком городке. Ведь я никому не угрожаю… хоть королевский Указ и утверждает иное.

Что же до «пыльцы»… Я слышала, что некоторые маги используют ее для обострения своих способностей. Возможно, незнакомец как раз из тех, кто готов рискнуть здоровьем ради службы. Или уверен, что сможет вовремя остановиться, и спасется от гибели.

Да какая мне разница, в самом деле?!

— Ты все еще не привыкла к нашей погоде, — улыбнулась Мартина. — Ты точно из южных земель.

«А теперь уже и не привыкну», — подумала я. Мартина не впервые предполагала во мне южанку, а еще — столичную жительницу. Я обыкновенно отшучивалась, но сейчас меня хватило только на улыбку, которую в полутьме хозяйка дома вряд ли заметила.

Нужно было сменить тему, и я спросила:

— Терину стало хуже?

Мартина вздохнула.

— Нет, но…

Мальчик переносил болезнь куда тяжелее, чем его сестра. Та только покашливала время от времени, а малыш горел в лихорадке, и лекари не могли объяснить, что с ним происходит.

«А в твоей семье никто больше от таких приступов не страдал?» — спросила я как-то, заподозрив магическое происхождение хвори. Настойчивое возвращение болезни походило на действие родового проклятья. Мартина тогда начертила в воздухе пальцем охранный знак, и я увидела то, что недоступно взору большинства людей: вспыхнувший золотом символ, который тут же рассыпался искрами. Дом Мартины под защитой духов-покровителей.

Но, наверное, родство было дальнее, раз покровительство не помогало Терину поправиться.

Снова донесся кашель, и встревоженная Мартина ушла. Нет, все же я была права — состояние мальчика ухудшилось.

Я скользнула в свою комнату, к которой уже понемногу привыкала. Я даже перестала просыпаться по десять раз за ночь, прислушиваться к каждому шороху, любому подозрительному звуку…

Кашель Терина долго изводил меня, и я пыталась помочь малышу в силу своих возможностей, которых было недостаточно.

Оказывается, за время пребывания в Тальмере у меня накопилось немало вещей, которые на самом деле мне не так уж нужны. Эта маленькая глиняная вазочка с чудными лаковыми ящерками, карабкающимися к горлышку. Они как живые, иногда казалось, что они мне подмигивают. Стоила вазочка дороговато, но я просто не смогла пройти мимо. И вот еще расписная тарелка, которую я купила на базаре у заезжего торговца. В вихре снежинок была нарисована ледяная птица, распахнувшая крылья и запрокинувшая голову. Мастер сумел изобразить птаху так живо, будто на самом деле видел ее в снежную ночь посреди зимы — единственное время, в которое, по легенде, ледяные птицы являются людям. И если попросить у одной из них перо, то можно получить защиту от любой угрозы. Хотелось бы мне такую защиту! Сказки, все сказки…

Оставлю эту красоту Мартине. В дороге наверняка расколочу и вазочку, и тарелку. Жалко. Не надо было покупать. Нашлись бы другие желающие. И еще жальче книг. Но беглянке некогда будет читать.

Я вдруг ощутила обиду, смешанную со злостью. Почему я должна скитаться, когда другие люди наслаждаются домашним теплом и уютом?.. За что мне все это?!

Одна случайная встреча перечеркнула все. Угораздило же меня нарваться на этого мага! Столько скрытой угрозы было в его голосе…

Я снова невольно вздрогнула. Не приведи духи повстречать этого жуткого человека вновь!

Я уже ничего не могла изменить. Надо бежать.

Потому что незнакомец назвал меня Региной.

И когда-то это имя действительно было моим.

***

Дом был погружен в тишину, и я старалась двигаться бесшумно, помня, что Мартина не спит и может услышать шаги. Поскрипывание половиц казалось пронзительным. А когда кто-то заколотил в дверь, звук ударов почти оглушил. Я от испуга едва не присела на месте.

Кто может явиться среди ночи? Вряд ли это блудный Ален вспомнил, что у него есть семья.

— Именем короля! Открывайте немедленно!

Этот рев, должно быть, услышали и в соседних домах. Я представила, как перепуганные горожане подходят к окнам, с опаской выглядывают из-за занавесок. Всегда любопытно, что происходит… А мне сейчас так хотелось оказаться в любом другом месте!

Мартина отперла дверь. Того, кто требует впустить именем короля, нельзя заставлять ждать.

— В этом доме скрывается беглая преступница, к тому же ведьма! — сообщил мужской голос.

Ни тени сомнения в нем не слышалось. Нужна беглая ведьма — осталось только забрать ее и… Что дальше, я старалась не думать. Мой взгляд уперся в окно. Если очень аккуратно приоткрыть створку, так чтобы дерево не скрипнуло, и выбраться наружу… Поднимут ли соседи шум, если заметят?

Да о чем я? Возле дома наверняка остался кто-нибудь караулить. Но попробовать лучше, чем сдаться сразу. Сдаться — куда страшнее.

— Ведьма? — растерянно переспросила Мартина. Наверное, даже начертила в воздухе защитный знак. — О чем вы, добрые господа? Здесь только я и мои дети.

— Выходит, ты и есть ведьма, — сообщил все тот же голос.

У меня опустились руки, дорожная сумка с шелестом осела на пол.

— Неправда это! Меня тут все знают, нет у меня даже самого малого дара!

— Кто еще в доме?

— Всего лишь моя жиличка… Милика, выйди, здесь стража!

Я бросила последний взгляд на окно. Вдруг повезет, ускользну как-нибудь…

«Не надо было возвращаться», — насмешливо подсказал внутренний голос. Вот только куда бы я подалась без денег, припрятанных среди одежды в шкафу?

Я глубоко вздохнула. Спокойно. Только спокойно. Не показывай им страха.

Я вышла в прихожую и тут же поняла, что не смогу не бояться. Слишком грозный вид был у троих стражников. Капитан и двое подчиненных. Шли ловить опасную преступницу, а не проверять какой-нибудь нелепый слух.

Мартина была бледна. «Ах да, — на удивление отстраненно подумала я, — куда подозрительней будет выказать безразличие, чем страх».

— Имя! — рявкнул капитан, увидев меня.

— М-милика.

— Ложь!

— Господин, эта девушка почти полгода живет в моем доме… — вступилась вдруг Мартина. — Она в лавке сладостей работает, у Агнеты. Никто о ней злого слова не сказал ни разу…

Я молчала. Капитан посмотрел на меня пристально, будто наизнанку вывернул.

— Так ведьма и не будет рассказывать о своих злодеяниях всем и каждому, — ухмыльнулся он. Ну да, и не поспоришь.— Сладеньким, значит, торгуешь.

— Это хорошая работа, — тихо ответила я, опуская взгляд.

Не могу больше! И не знаю, как сделать, чтобы отвести подозрения. Если смотреть прямо — воспримут как вызов, отворачиваться — все равно что признать за собой вину. Не хочу здесь находиться. Не хочу!

— Такая хорошая, что ты ради нее даже в Тальмер притащилась? Наверное, платят богато?

— Мне хватает. Мои предки жили в этих краях. Мне было все равно, куда ехать, вот и решила…

— Да ну? А чего со старого места сорвалась? Несчастная любовь? — иронично хмыкнул капитан.

Они отсюда не уйдут просто так. Нечего и надеяться. Вот только если беглая ведьма так страшна, почему они насмехаются, а я едва на ногах стою от ужаса?

— Оставаться на прежнем месте я не могла. Там подходящей работы не было.

— Или тебя там раскрыли, вот ты в бега и ударилась, — припечатал капитан.

— Господин, — пролепетала я. В голове роились мысли: что делать? Обязательно нужно что-то сделать, что-то сказать. Что-то правильное… иначе будет поздно. — Господин, я не сделала ничего плохого.

Неподходящий выбор. Так все говорят. Вот и капитан не поверил. Лишь ухмыльнулся:

— Ну да? А это как же? — подставил руку, и один из стражников передал ему то, чего я прежде не заметила, потому что боялась разглядывать пришельцев.

Капитан показал нам с Мартиной измятый ком вощеной бумаги, обвязанный зеленой ленточкой, которая уже была грязна, но цветная бусина все еще держалась на ней. Тот самый кулек, который я готовила для детей Мартины и потеряла, убегая из парка. Терину доставались почти все вкусные гостинчики, а бусины — его сестре. Она нанизывала неровные стеклянные кругляши на веревочку, и скоро у нее должно было получиться настоящее ожерелье…

Мартина не могла не узнать и двойной бант, которым был перевязан сверток, и злосчастную бусину.

— Будете еще отпираться? — спросил капитан.

Я только и смогла повторить:

— Я ничего плохого не сделала.

— Разберемся. Забирайте обеих!

Мартина ахнула. Из-за двери послышался надсадный кашель, а потом тихое испуганное «Мама!» Мартина всплеснула руками:

— Пожалуйста! — взмолилась она. — Я ничего не знала! Да разве бы я пустила ее на порог?! Не знала! Поверьте, не знала! Пощадите ради детей! У них ведь никого, кроме меня…

— Начинается… — скучающе протянул капитан. — Нарожают ублюдков, а потом на жалость давят. Да, может, ты их украла у какой-нибудь честной женщины?!

— Мои! — крикнула Мартина сквозь слезы. — Мои они!

— Ну так скажи спасибо, что мы твою конуру вместе со щенками не подпалили!

Мартина заскулила, пошатнулась. Один из стражников подскочил к ней, схватил за плечи, подтолкнул к выходу. Второй шагнул ко мне. В руке его уже была веревка. Я попятилась. Он настиг меня, грубо развернул, прижал к стене, связал руки и снова дернул:

— Иди давай!

За занавеской всхлипывали дети, на улице рыдала Мартина. Я словно плыла, не чувствуя ног. Сил хватало только чтобы не упасть.

***

У меня отобрали одежду и обувь — все — под скабрезные шуточки. Я осталась в одной нижней сорочке. От взглядов некуда было деться. Облапать никто не пытался, но мне достаточно было ощущения незащищенности.

Но и этого унижения оказалось мало. На меня выплеснули ледяную воду из нескольких ведерок. Хватило бы и одного, но развлечение явно пришлось страже по вкусу.

Наконец, меня запихнули в сырую темную камеру, где не было никакой возможности согреться. В углу догнивал ворох соломы. Смрад пропитал все вокруг, и я скоро как будто растворилась в нем. Толика света едва пробивалась сквозь крохотное зарешеченное окошко под самым потолком.

Стражники, освещавшие себе путь масляной лампой, забрали ее с собой. Что-то шуршало в углах, за обитой железом тяжелой дверью время от времени слышались шаги: должно быть, караульные совершали положенный обход. А я каждый раз сжималась от дурных ожиданий. Меня трясло от холода, страха и неизвестности.

Прислонившись к стене, я обхватила колени и так просидела до самого утра, когда свет все же пробился в оконце, обозначив, что прошла только ночь. А мне казалось — минуло бесконечно много времени. Слезы все еще не засохли на моих щеках, сорочка была сырой, меня сотрясали приступы дрожи, которую невозможно было унять.

И все же я, наверное, забылась или даже потеряла сознание.

Из странного полузабытья меня вывел лязг открывающейся двери, и я встрепенулась, попыталась вскочить, не сразу сообразив, что происходит. Тело не слушалось, и я, охнув, шлепнулась обратно на пол под смех явившихся стражников. Взгляды словно липли к сорочке жирными пятнами, добавляя ей грязи. Я невольно вжала голову в плечи и кусала губы. Все было как в тумане.

Меня вытолкали из камеры и потащили куда-то без всяких объяснений. Да и какой смысл разговаривать с узниками? Для этого есть палач и дознаватели…

Это происходит не со мной… Пожалуйста, пусть не со мной. Не со мной!

Меня втолкнули в помещение, где уже находились несколько человек. Должно быть, дознаватели. Один сидел за столом, на котором лежал знакомый сверток, все еще подвязанный праздничной зеленой лентой. А рядом обнаружилась кружка. Я сглотнула…

Еще на столе лежал лист бумаги плохого качества да стояла кособокая глиняная чернильница.

В комнате была и Мартина. Испуганная и заплаканная, нервно сцепившая пальцы в замок. Она была в платье и в отсыревших туфлях. Она сидела на стуле у стола. Других свободных стульев не имелось. Меня просто подтолкнули вперед, и один из стражников остановился рядом со мной — наверное, чтобы не дать упасть в случае чего.

Мартина посмотрела на меня и тут же отвела взгляд. Не знаю, кто из нас двоих представлял более жалкое зрелище.

— Так ты признаешь, что помогала ведьме, замышлявшей против его величества? — спросил человек, сидевший за столом.

Мартина покачала головой.

— Не было ничего! Господа, отпустите… ради детей!

Должно быть, с ней уже говорили, и я легко могла представить, что она на все вопросы так и отвечала, помня лишь о детях, оставшихся дома без присмотра…

Человек грохнул кулаком по столу и рявкнул:

— Не было ничего, и ничего-то ты не видела! Издеваешься?! Она у тебя почти полгода прожила — ты сама говорила!

— Два месяца всего, — пролепетала пришибленно Мартина, не глядя на меня. — Но я и правда не видела ничего такого, господин…

— А это? — палец дознавателя почти уперся в злосчастный сверток.

— Так ведь я уже сказывала: Милика… девушка эта работала в лавке сладостей. Она приносила деткам… иногда… — Мартина почти шепотом добавил: — Добрая она.

Дознаватель поднял на меня взгляд и вдруг ухмыльнулся.

— Добрая, говоришь? Конфетки, значит, деткам таскала. А что же она эти конфетки магией приправляла? Без этого невкусно?

Мартина дернулась, будто ее ударили, и тоже уставилась на меня, с неверием и ужасом одновременно.

— Этого… не может быть!

— Мартина… — начала я. — Я…

— Молчать! — еще один удар по столу. — Будешь говорить, когда позволят!

— Терин… — бормотала Мартина. — Терин… как же… как ты могла?!

Я молчала. Что Мартине обо мне наговорили? Могу представить — слышала такие обвинения. Любая ведьма с проклятым даром — изначально зла и обращает свои способности против всех, а перво-наперво — против его величества, потому что ведьмы хотят зла, а король заботится о своих подданных, не щадя себя…

Ну и все в том же духе.

Непонятно, но достаточно страшно звучит.

Зарождавшаяся во взгляде Мартины ненависть была хуже всего, что уже произошло.

— Я не… — все же попыталась оправдаться, но тычок в бок едва не свалил меня с ног.

— Сказано же тебе было — молчать!

Мартину увели. Я потеряла возможность объясниться. Хотя, судя по взгляду, который она бросила на меня напоследок, ничего бы у меня не вышло. Мартина была уверена, что я пыталась извести ее сына.

Зачем мне это? Просто потому, что «злая ведьма»?

То, что меня оболгали перед Мартиной, успевшей стать близким человеком, почти лучшей подругой, на время пересилило страх. Какое право эти люди имеют решать, кто я такая и чем продиктованы мои поступки?! С отчаянной, бессмысленной злостью я смотрела на дознавателя, а тот что-то царапал в бумагах, не обращая на меня внимания.

Молчание затягивалось. Злость истаивала. Внезапно дознаватель словно вспомнил обо мне и отложил перо:

— Чего застыла? Садись. Очереди нет, как видишь, — он указал на освободившийся стул, на котором прежде сидела Мартина.

Я промедлила, и стражник подтолкнул меня, буркнув:

— Выполнять!

Я села. Дознаватель с любопытством взглянул на меня. Он был уже не таким грозным, каким старался казаться в присутствии Мартины. Будто теперь можно было не играть.

— Оправдываться не будешь?

— Вы приказали молчать, — напомнила я.

Дознаватель усмехнулся:

— Смотри-ка, при подружке напуганную изображала, а теперь характер показывает. Ну это правильно. Перед нами комедии разыгрывать смысла нет. Все всё понимают. Давай рассказывай, — он кивнул поощрительно.

— О чем? — спросила я.

Это дознавателю уже не понравилось. Покачав головой, он сделал какую-то пометку на бумаге. Я попыталась разглядеть, кажется, в злодеяния мои вошло для начала: «Упорствует во лжи».

— Начнем с пакета, — предложил дознаватель и для наглядности указал на помятый сверток. — Зачем травила дитя? Ведь малой еще.

И манера говорить у него изменилась — стала проще. Это такой способ запутать допрашиваемого?

— Я этого не делала, — сказала я. — Вы ведь проверили сладости, значит, установили, что магия имеет целительскую природу.

— Ну это ты ври да не завирайся, — хмыкнул дознаватель. — А то мы сейчас тут все рыдать начнем от истории о том, как ты спасала невинного малюточку. Только магия-то поддерживающая.

И в чем тут противоречие? Поддержка, закрепление состояния — часть целительства. Дознаватель внимательно на меня взглянул и со вздохом пояснил нормальным голосом, без насмешки:

— В равной степени поддерживающее заклинание могло питать наведенную болезнь, Милика. Ты должна понимать.

— Но это не так!

— А как?

— Мальчик был уже болен, когда я поселилась в доме Мартины!

— Конечно, был. А иначе она бы тебя не пустила, не понадобился бы ей жилец. Да еще на таких выгодных для тебя условиях.

Он смотрел сочувственно, извращая ситуацию до нелепости. Вроде как не признавал, что правда именно такая, но показывал, во что все поверят и что будет записано в следственном протоколе. Несправедливо! Почему мое слово ничего не значит?!

— Это не единственная комната, которая сдается в Тальмере, — сказала я.

Дознаватель кивнул.

— Но единственная, расположенная в доме, который близок к броду через Ликару. Чуть облава — и ты бы сбежала. До воды недалеко, а там и поисковая магия может не справиться. Только тебя и видели! Ты ведь так и сбежала из столицы?

Как? Бродом до самого Тальмера? Я не стала возражать против столицы, но следователь взглянул так, будто хотел показать, что разгадал мою хитрость.

— Что же я попалась, если все продумала? — с горечью спросила.

Дознаватель вдруг снова изменился. Стремительно, но текуче, как вылепленный из воска, способного принять любую форму. Мгновение — и передо мной опять ухмыляющийся циничный тип без всякого сочувствия во взгляде.

— Мы тут тоже не веники вяжем, хоть и не в столице. Все понимаем. План у тебя на мальчишку был! — наклонившись вперед, он подмигнул: мол, и правда все понимаем, дело-то житейское, ведьминское.

— Что…

— Ну что «что»? Можешь не прикидываться. Зарабатываешь ты в лавке своей, только чтобы комнатушку оплатить. Агнета — известная стерва, все соки выжмет, еще и на костях попляшет, если в настроении будет. А ты девка молодая, привлекательная, — дознаватель влажно причмокнул, скользнув по мне взглядом. — Сила есть, наверное, магистром стала бы в прежние-то времена? Ну вот, а теперь должна пресмыкаться перед всякими. Кто согласится такое терпеть? С мамашки дохода куда больше можно было б получить. А? Говори давай! Когда ты собиралась сделать ей предложение, от которого она не смогла бы отказаться? Спасти жизнь ее ребеночка, раз никто больше этого сделать не может. Ну! Ведь интересовалась же? Вот у меня тут все записано, — дознаватель нашел какую-то строчку в записях, прочел, старательно замедляясь, будто разбирал с трудом чужие слова: — Спрашивала жиличка: водила ли я сына к магам да что они сказывали.

— Мартина не водила, у нее для этого денег не было, — бесцветно возразила я.

А ведь, должно быть, со стороны и правда все выглядит так… мерзко. Во что бы я поверила на месте Мартины? Мне стало противно.

— Ну это пока мальчишка держался, — протянул дознаватель. — А если бы помирать начал? Мамашка-то заполошная, над кровиночками своими трясется так, будто бастардов королевских прижила и надеется за их счет в старости на золоте поесть да на шелках поспать. Поди и дом бы продала, чтобы заплатить великой волшебнице, благодетельнице, лишь бы спасла. А что годы жизни пришлось бы отдать — ерунда. Пацан мал еще, много не забрал бы. Ну? Считай, ты с ней по-человечески обошлась, понятно все. Даже можно сказать, уважение вызывает. Другие бы на твоем месте и не цацкались. Но Мартина тебя не обижала, и ты не злобствовала. Пацан оклемался бы, а тебе денежки. Все в прибыли. А то, что им жить потом негде было бы — разве беда? У Мартины твоей тетка в деревне осталась. Да она ж тебе об этом тоже растрепала. Вот, записано же все!

— Замолчите! — не выдержала я. — Ничего не было! Это так не работает!

Голос мой зазвенел в наступившей тишине. Я дрожала, но уже не от холода — меня бросило в жар.

— Э-э вон что-о! — протянул дознаватель. — Что же ты, госпожа сердобольная ведьма, времечко-то назад не отмотала? Ради ребенка ведь все! Безвинно страдающего…

Все было игрой, абсолютно все. Для них происходящее — развлечение. Ведь знают же, что никуда не денусь, и мое слово ничего не стоит. Но и молчать было невыносимо.

— Это так не работает, — повторила я.

— Конечно, не работает, — согласился дознаватель. — Без денег-то как же? Без денег и мельничное колесо не закрутится. — Я хотела возразить, но он ударил кулаком по столу, вскочил и, глядя на меня сверху вниз, заорал: — Хватит нам сказочки рассказывать, отродье ведьмино! Хочешь остаться чистенькой? Не получится! Думаешь, тут все дурачки?! На дыбе не так запоешь!

Надо было ответить гордым взглядом, сохранить достоинство, дать понять этим мерзавцам, что запугивать слабую женщину — низко, нечем тут гордиться. Может быть, не проведи я ночь в холоде и страхе ожидания в темной камере, сил бы и хватило — хотелось бы в это верить.

Но сохранить лицо не вышло. Из глаз сами собой хлынули слезы. От неожиданности, от испуга, от обиды.

Дознаватель молча сел, давая мне время прочувствовать свою беспомощность. Потом продвинул по столу в моем направлении кружку. Сочувствие в его взгляде было таким натуральным, что захотелось выть и зашвырнуть этой кружкой собеседнику в лицо. Не может человек так меняться в считаные мгновения!

— Бесполезно пытаться разжалобить дознавателя, Милика, — сказал он спокойно. — Ты же понимаешь, что выход у тебя только один…

Разве? Есть какой-то выход? Я посмотрела на дознавателя, но увидела лишь размытое пятно. Это пятно продолжало ласковым голосом:

— …Разумеется, только один: покаяться и принять справедливую кару. Быстро и по возможности безболезненно…

Не хочу кару! За что? Что я сделала?! Нет тут никакой справедливости! Не хочу!

— …Ну так что, Милика? Голос отнялся?

— Вы приказали молчать, — напомнила я.

— Милика, Милика… — с сожалением вздохнул дознаватель. — Никак не хочешь по-хорошему. Как ты не поймешь, что для тебя осталась последняя возможность? Просто сознайся сама, и это облегчит твою участь. Думаешь, мне хочется отдать тебя палачам и потом смотреть, как они ломают тебе кости, портят такое красивое тело…

— Так не отдавайте, — прошептала, хоть и понимала, что это снова игра.

— Без твоего признания я бессилен… Считаешь, что выдержишь? — и снова сочувствие, от которого становится только хуже.

Мне даже думать не хотелось над вопросом дознавателя. Разумеется, не выдержу. Боюсь боли. Даже слышать о пытках жутко.

Дознаватель лгал: на самом деле выхода не было. Что бы я ни сказала — меня это не спасет. Буду настаивать на своей невиновности — решат, что запираюсь. «Упорствую» — так ведь дознаватель записал в своих бумагах? Значит, пытки… и я все равно признаюсь в несовершенных преступлениях. А дальше — казнь. Может, не такая болезненная, как пытки, но все равно.

Не хочу.

Не хочу!

Пусть все это будет не обо мне…

— Милика? — голос дознавателя стал печальным. — Ты вынуждаешь меня…

— Это вы, — возразила я. — Вы меня вынуждаете. Но я ничего…

— Ложь! — неожиданно жестко прервали меня. — Согласно королевскому Указу от сентября девятьсот двадцать первого года, любые проявления магии замены жизненного пути и магии времени являются противоестественными, а умышленное применение такой магии — преступным. Не должно играть чужими жизнями и тем самым причинять людям страдания…

А мне, выходит, причинять страдания можно?

— Я не применяла такой магии! — выдохнула я.

Дознаватель покачал головой:

— А что же такой слабенький довод, Милика? Надо было сказать другое. Мол, Указ был принят ее величеством королевой в период регентства. Я бы ответил, что король наш в мудрости своей не отменил сего документа… А мы сразу к главному перешли, выходит? Раз мы уже выяснили, что ты лжешь, признавайся, скольких людей убила, используя свой проклятый дар? Мы ведь все тут знаем, что для продления жизни одного человека ты только и можешь что отобрать ее у другого. Никакое это ни чудо, а самое настоящее преступление. Ну? Сколько на твоей совести загубленных жизней?!

— Ни одной! — я не сразу заметила, что повысила голос. — Никого я не убивала! А вы? Вы здесь…

— Мы сейчас о тебе говорим, — оборвал дознаватель. — И о твоих делах. Может, ты и права. Не убивала. Только играла с чужими жизнями. А умирали эти глупцы сами. Что же… думаешь, это тебя оправдывает?

— Вы меня совсем не слушаете, — устало заметила я.

Дознаватель ответил не менее утомленным взглядом.

— Очень жаль, — сказал он. — Такое красивое тело… мне действительно жаль, Милика. Если бы ты призналась, я мог бы не допустить этого, но…

И он кивнул стражнику, все еще стоявшему сбоку от меня.

Меня тут же схватили и рывком стащили со стула. Он опрокинулся, да и мне не дали устоять на ногах — стражник просто поволок меня к двери. Там присоединился второй — подхватил меня под руку с другой стороны, и я все же смогла худо-бедно переставлять ноги, а не волочиться кулем по полу.

Меня вели по коридору, но не обратно в камеру. Наш путь завершился куда быстрее — перед закрытой дверью. Один из стражников пинком распахнул ее, и меня втолкнули в темноту. Я лишь чудом не упала. Через несколько ударов сердца помещение осветилось — кто-то внес факел.

У дальней стены обнаружилась громоздкая деревянная конструкция: лавка и два крупных колеса с закрепленными веревками… Неподалеку стояло ведро с металлическими прутьями, жаровня, еще какие-то инструменты и приспособления. Я вдруг стала туго соображать и никак не могла понять, для чего это все. Меня подтащили к деревянной перекладине с закрепленной к ней длинной веревкой. Один стражник заломил мне руки за спину, второй — связал повыше локтей… Потом усадили меня на пол и стали неспешно привязывать к ногам груз.

Я по-прежнему ничего не понимала. В голове был туман.

Дознаватель стоял рядом и наблюдал за происходящим. Наконец, мы встретились взглядами.

— Сколько людей ты убила, Милика Альмер? — спросил он. — Все равно тебе не скрыть своих злодеяний!..

А у меня не только соображение отнялось, связная речь и та не давалась. Я лишь бормотала что-то невнятное, умоляла, сама не знаю о чем.

— …Скольким людям ты сломала жизни своим черным колдовством?! — требовал дознаватель. Я помотала головой, по щекам катились слезы.

— …Плохо, Милика! Очень плохо!

Потом веревка начала натягиваться, выворачивая мне руки. Я заорала, забилась в панике…

…и потеряла сознание.

***

В себя пришла в камере. Я лежала на полу у стены, и сорочка по-прежнему была насквозь сырая. Меня посетило безумное ощущение, будто время повернуло вспять, и за мной на самом деле еще не приходили. Вот-вот распахнется дверь, явятся стражники, чтобы отвести меня на допрос, и все начнется заново.

Я осторожно пошевелилась. Руки болели, но, по крайней мере, не были вывихнуты или сломаны… Все уже случилось.

Но раз я в камере, признания моего так и не добились? Значит, все действительно повторится… Или я все же призналась, и в следующий раз меня потащат прямиком на казнь?

Дверь открылась. Я дернулась и вжалась в стену.

— Очнулась? — раздался смутно знакомый голос.

На пороге камеры стоял человек в черных одеждах. Давешний безумец из парка.

Тот, из-за кого я здесь. Хотя дознаватель и не называл меня прежним именем, но откуда еще стража могла узнать, что я владею магией судьбы?

Я, затаившись, смотрела на вошедшего. Он изучал меня без стеснения, с брезгливостью, которую не скрывал.

— Поднимайся!

— Что… к-куда? — выдавила я и чуть не откусила себе язык — так стучали зубы.

— Куда прикажу, — отрезал он.

— З-зачем? — тупо спросила я, все еще не двигаясь с места.

Он выгнул бровь:

— Хочешь остаться здесь? Или позвать стражу, чтобы любезно тебе помогла?

Я попробовала подняться. С первого раза не получилось. Незнакомец ждал, не пытаясь помочь, но и не поторапливая. Когда я все же встала, он почти швырнул в меня объемным свертком, который держал в руках. А я и не заметила сразу.

Это был шерстяной плащ с капюшоном. Я поспешно и бестолково пыталась в него укутаться.

— Пошли, — человек в черном, уставший ждать, только скривился.

Я чувствовала взгляды стражников, но не смотрела по сторонам.

Что теперь? Чтобы казнить ведьму, плащ ведь не нужен?

Дознаватель вышел нам навстречу, такое ощущение, что специально.

— Вы уверены, что вот так просто ее заберете, господин Плантаго? — спросил он у человека в черном и протянул ему какую-то бумагу, свернутую в трубочку. — Сбежит ведь.

Человек в черном забрал свиток и холодно уронил:

— Не сбежит.

— Тогда извольте еще подпись… — в руках дознавателя появилась новая бумага.

Плантаго протянул ладонь, вспыхнула магическая печать. Дознаватель благодарно склонил голову.

Потом были еще коридоры. Наконец, мы вышли из здания. После мрачной тюрьмы очень удивил солнечный свет. Я даже зажмурилась, почувствовав, как наворачиваются на глаза непрошеные слезы. Меня казнить могли, а тут такая погода…

Я куталась в плащ. Ощущение такое, что любому понятно: под плотной тканью никакого платья. Тюремный двор — еще не самое страшное. Я представила, как пойду сейчас по городу… Да куда пойду? Мартина меня на порог не пустит. Вещи, должно быть, забрали. Или выкинула. Побоится дома оставить. Деньги вот только…

В отличие от меня, человека в черном мой непотребный вид не смущал.

— Чего замерла?

Взгляд мой упал на свиток, который он все еще держал в руках. Что за бумага? Мое освобождение? Выхватить и бежать? Прямиком к тому броду, про который говорил дознаватель…

Да с чего бы вдруг освобождение? Что-то происходит, и я совершенно не понимаю, что именно.

Вспомнилось безразличное: «Не сбежит».

У ворот ожидала карета. Кучер бросил на нас любопытный взгляд.

Я достаточно медлила, чтобы Плантаго устал ждать. Рывком распахнув передо мной дверцу, он недовольно поторопил:

— Ну?

Нет, ведьму не могли освободить. Тогда что задумал этот человек? Выкупил для магических опытов? Запрещено, конечно, да только кто узнает? И потом, у Плантаго не просто магическая печать — королевская. А это означает не только то, что любое его действие осуществляется с одобрения самого повелителя…

Я забралась в карету. Было страшно. Свобода — вот она, совсем рядом, пропитанная солнечным светом и обыденным городским шумом. Распахни дверцу и беги. Далеко ли? Маг, да еще стража…

Если мы покинем город — сбегу. Что бы там ни было… лучше так. Я пыталась убедить себя, что смогу, что у меня еще есть силы — не так уж много времени провела в застенках…

А если меня везут в другую тюрьму?

На казнь…

Или пытаются так заполучить мое признание? Показали свободу, убедили, что сбежать не смогу…

Еще не убедили!

Неужто ради моего признания нужен такой балаган? Не верю.

Плантаго разместился на сиденье напротив. Пристально посмотрел на меня, недобро усмехнулся:

— Сбежать не получится, — и протянул мне бумагу.

Карета тронулась с места. Я взяла свиток, развернула.

«…сим подтверждается… что ведьма… именуемая Регина Линнель… находится на королевской службе… под непосредственным командованием… Верса Плантаго… являющегося поручителем».

— Что это? — спросила я.

— Подтверждение того, что ты находишься в полной моей власти, Регина.

— С какой стати?!

— Смотри-ка, а в камере такой напуганной выглядела, два слова связать не могла, — он откровенно издевался. Побыл бы на моем месте, как бы еще сам заговорил?! — Все просто. Регина Линнель выполняет мои приказы. И я могу это подтвердить. А вот ведьму Милику Альмер никто на королевскую службу не брал. Могу хоть сейчас вернуть тебя обратно. Представляю радость стражи. Они как раз убедились, что ты как ведьма не слишком-то и страшна. Еще ночка-две, и осмелеют окончательно, а у тебя уже и сил не будет сопротивляться…

Я сжалась под его взглядом. Мерзавец с таким удовольствием говорил столь отвратительные вещи…

— …И сразу, чтобы ты понимала. На тебе метка, — он указал на мое плечо и усмехнулся с каким-то странным намеком.

На коже будто вспыхнул ожог. Я вскрикнула. Плантаго довольно кивнул. Как я могла не заметить?! Когда он успел? Хотя времени-то как раз было предостаточно, учитывая мое беспамятство.

Плантаго протянул руку, и я отдала ему бумаги.

— Сбежать не сможешь, — повторил он.

Карета остановилась у постоялого двора. Плантаго вышел, не глядя на меня, и сразу направился к кучеру. Мне пришлось стоять рядом с каретой и ждать дальнейших распоряжений.

Почему-то я думала, карета принадлежит Плантаго. Но он расплатился с кучером, и тот, пожелав господину хорошего дня, уехал. Выходит, траты были лишь для того, чтобы не идти со мной через полгорода? Не знаю, раздосадовала меня эта мысль или все же доставила удовольствие.

Я затаилась. Уверила себя, что выжидаю, а потому сохраняю хладнокровие… Конечно, глупо говорить о стойкости духа после допроса в тюрьме. За столь краткий срок превратиться в дрожащее, ничего не соображающее существо… самой себе противно — теперь, когда светило солнце и люди вокруг улыбались.

Я вздохнула. Не буду об этом думать. Нужно разобраться со службой, которая упомянута в бумаге, предъявленной мне Плантаго.

На постоялом дворе на меня тоже бросали взгляды — привлекали внимание мои босые ноги. Я старалась поменьше смотреть по сторонам. Может, мне только кажется, что все смотрят. Да ведь и необязательно, что посмеиваются именно надо мной.

Плантаго шагал впереди, его вроде и не интересовало, иду ли я следом. Хозяин, увидев его, почтительно кивнул. Это оказалось неожиданным, хотя, если подумать, должен же Плантаго где-то жить. Просто тогда, в парке, он показался мне таким… бездомным, потерявшимся. Утратившим если не себя, то что-то, что делало его самим собой. Не могло же это ощущение появиться лишь от того, что в парке он был под действием «пыльцы фей»…

— Приведи себя в порядок, — распорядился Плантаго, небрежно махнув рукой куда-то в угол.

Оказалось, там маленькая умывальня с едва втиснувшейся деревянной лоханью для купания. Стоило мне войти, как снаружи щелкнула задвижка. Запер. Я закрылась изнутри, постаралась, чтобы тоже щелкнуло погромче. Против мага, конечно, не поможет. Но мне не хотелось демонстрировать полную покорность.

Раздеться я решилась с трудом. Хотя избавиться от грязной одежды хотелось до одури, но присутствие Плантаго слишком пугало. Мне чудилось, что он стоит за дверью и прислушивается. А то и присматривает при помощи магии — исключительно на случай, если я соберусь просочиться сквозь доски вместе с выплеснувшейся из лохани водой. Вода, кстати, оказалась теплой. Ее явно налили не так давно.

Еще сложнее оказалось после купания натянуть на себя все ту же сорочку, пропитанную тюремной вонью. Какой смысл был в том, чтобы тщательно отмываться? Но другой одежды у меня не имелось, а остаться вообще в одном плаще с чужого плеча… Я представила, как Плантаго с мерзкой ухмылкой требует «Верни немедля!» Не знаю, поступил бы он так, но в моих мыслях он был способен на любую гадость.

Задвижка снаружи оказалась отодвинута, хотя я ничего не слышала. Мое подозрение о слежке лишь укрепилось. Когда я вышла, Плантаго сидел в кресле, вытянув ноги и откинув голову на спинку. Вид у него был усталый. Я на мгновение почувствовала то же, что и тем вечером, когда увидела его впервые: тревогу, ощущение, что кто-то совсем рядом нуждается в помощи… Мне показалось, что если сейчас маг откроет глаза, я снова увижу расширенные зрачки. Даже принюхалась: у «пыльцы» характерный запах — очень напоминает булочки с корицей. Не могу представить: Плантаго, весь такой в черном, угрюмый — и вдруг булочки с корицей!

Объект моих мыслей поднял голову и взглянул на меня в упор, будто подслушал, о чем я думаю. Усмехнулся, когда я невольно закуталась в плащ, ткнул пальцем в сторону подоконника. Я увидела, что там лежит ворох вещей… моих вещей! Мое серое платье с едва заметным швом (я зацепилась за ветку шиповника), край тонкого нижнего белья… Я почувствовала, что краснею. На полу у окна стояли мои стоптанные ботинки.

— Это мои вещи?

— Угу. Если бы не заперлась, могла бы сразу переодеться.

И что это за намек? Что он не постеснялся бы зайти в умывальню и даже намеревался так сделать, вместо того чтобы отдать мне вещи сразу…

Я сгребла одежду и бросилась обратно в умывальню. Заперлась и, скинув плащ прямо на пол, поспешно принялась сдирать с себя сорочку.

Он сделал это специально! Чего добивался? Поиздеваться хотел?!

Зачем тогда принес мою одежду? Ходил к Мартине… уж точно не для того, чтобы позаботиться о моем нижнем белье! Осматривал Терина и понял, что я не причиняла мальчику вреда. Но ничего мне не сказал.

Ясно, что из-за королевского Указа я все равно преступница. Способности мои никуда не делись. Но разве нельзя было хотя бы сказать, что он знает — я не та преступница, которой меня пытался выставить дознаватель?! Вместо этого показал бумагу и напомнил, что с Милики никто обвинения не снимал. Вот так!

После сорочки осталось мерзкое ощущение, от которого уже не удалось избавиться. Я закусила губу, чувствуя, что на глаза наворачиваются слезы. Нет уж, я не покажу ему своего состояния!

Когда снова вышла из умывальни, Плантаго стоял у окна.

— Долго возишься, — недовольно сообщил он.

— Пришлось переодеться, — язвительно пояснила я. Он резко обернулся, под его тяжелым взглядом я поспешно потупилась. Пробормотала: — Спасибо вам… за вещи.

Плантаго хмыкнул.

— Не считаешь, что как-то глупо обращаться ко мне на «вы» после всего, что было?

Я непонимающе уставилась на него. Это он о том, что видел меня скорчившейся, полураздетой на полу тюремной камеры, дрожавшей в присутствии дознавателя? Или о том, что знает правду о Терине, и теперь это наш общий маленький секрет?

— Можешь называть меня Версом. Нам еще работать вместе.

О! Так это была попытка сблизиться ради совместной работы?!

— А где деньги? — резко спросила я.

— Какие деньги? — озадачился Плантаго.

— Мои. Те, что хранились в доме Мартины. Вы…

— Ты, — поправил он.

Я втянула воздух сквозь зубы. Ладно… Ладно!

— Ты забрал мои вещи, значит, и деньги тоже взял.

— Вот ты о чем, — Плантаго ухмыльнулся. — Да, они у меня. Думаешь, я буду тебя обеспечивать во имя нашей крепкой дружбы?

Нашей… что? Опять издевается! Да что я ему такого сделала?!

Я хотела сказать что-то резкое, но заметила, какое у него лицо. Застывшее, словно маска. Ледяная ненависть во взгляде.

— Иди ешь, — уронил человек, которого я могла звать по имени.

На столе стояла миска с бобами и мясной подливой. Я отвернулась от Плантаго. Раз меня собираются кормить на мои же деньги, я могу не благодарить.

Не люблю бобы. Но поесть надо. И успокоиться. А потом можно будет попробовать поговорить еще раз. Должна же я понять, что происходит, и ради какой работы этот… Верс вытащил меня из тюрьмы.

Он ко мне не присоединился, казалось, дремал в кресле, пока я ела. А может, ждал. Может, проверял, не намерена ли я сбежать.

А я думала о побеге. И о бумаге с моим приговором, оставшейся у Плантаго. Маг сунул ее за пазуху, и если подойти неслышно, аккуратно отогнуть ворот куртки, потянуть за самый краешек свитка…

Про метку я, конечно, тоже не забыла. Пока была в умывальне, пыталась рассмотреть плечо, но лишь чувствовала легкое жжение, когда прикасалась к коже.

Раз Плантаго поставил следящую метку, значит, сможет меня найти, но на это ему понадобится время. А время — это моя стихия. Я умею с ним договариваться. Я найду способ избавиться от метки. Придумаю что-нибудь, ведь были у меня когда-то друзья. И хотя ни одного подходящего имени в памяти не возникло, уверена, лишь потому, что я еще недостаточно думала об этом.

Во сне тревоги этого мира перестают беспокоить, и спящие люди порой кажутся беззащитными. Безмятежными. Наверное, и еще что-нибудь «без». Верс Плантаго казался стрелой, которая вот-вот сорвется с тетивы. Хищник остался хищником, никаких послаблений. Наверное, потому я и не подошла — не поверила, что он спит.

А стоило мне отложить ложку, как он открыл глаза и с усмешкой уставился на меня, будто желая показать, что знает обо всех моих замыслах.

— Идем, — резко сказал Плантаго.

— Куда? — спросила я.

— Куда понадобится.

Оказалось, понадобилось нам в дом к Мартине. Я до последнего этого не понимала, слишком была поглощена своими мыслями. Лишь когда впереди показался знакомый домик, словно очнулась. Сердце тут же забилось сильней.

На крыльце сидела малышка Тилли. Завидев меня, она крикнула:

— Мама, мама, тут Милика, ничего она не умерла!

На порог выскочила встрепанная Мартина, схватила Тилли за плечи, прижала к себе, растерянно глядя на нас.

Плантаго поднял ладонь, демонстрируя магическую печать.

— Именем короля, — произнес он неожиданно мягко, чтобы не напугать Мартину еще больше. — Не беспокойся, хозяйка, ничего страшного не случится. Мне необходимо осмотреть твоего сына… — Мартина задрожала, взглянула на меня, открыла рот, но пока собиралась что-то сказать, Плантаго уведомил: — Госпожа Регина — моя напарница.

— Регина? — переспросила Мартина.

Мужчина спокойно кивнул и больше ничего объяснять не стал. Мартина снова бросила на меня взгляд, на этот раз неприязненный. Уж не знаю, о чем она при этом думала. Я предпочла поступить, как Плантаго: напустить на себя безразличный вид и уставиться в пространство, будто ничего вокруг не замечаю — хоть смотри на меня, хоть не смотри.

Мартина не могла не впустить нас и понимала это. Она была в смятении, а у меня не нашлось слов ее успокоить. Да от меня ведь и не ждали помощи. Скорее уж наоборот. От этого становилось больно, но мое слово против слова дознавателя…

Плантаго не потрудился меня оправдать перед Мартиной, а сама она слишком напугана, чтобы подумать и сделать выводы.

Мы вошли. Мартина молчала, прижимая к себе дочку. Из глубины дома донесся натужный кашель. И пока мы шагали в комнату Терина, мальчик все кашлял и кашлял, хрипя, захлебываясь в попытках успеть вдохнуть хоть немного воздуха между спазмами. Но запаса надолго не хватало, и очень скоро Терин снова начинал задыхаться.

Я тревожно оглянулась на Мартину, тенью следовавшую за нами. Состояние Терина явно ухудшилось, и сильно. Если бы он съел конфеты, приправленные толикой моей целительской магией, ему уже стало бы лучше. Вот только кто бы позволил ему помочь? Глядя на Терина сейчас, я легко могла поверить в слова дознавателя о том, что злокозненная ведьма стремилась усугубить болезнь несчастного ребенка.

— Мартина, принеси мятного настоя, — попросила я.

Она поколебалась. Разумеется, ведь настой тоже присоветовала я. Он не излечивал, конечно, но смягчал кашель. Я же просила Мартину проветривать комнату не реже одного раза в день, но сейчас окно было закрыто и задернуто плотной шторой. Помещение освещал лишь слабый свет ночника.

Верс подошел к постели. Терин пытался отдышаться, кашель на время стих. Маг пощупал лоб мальчика, задержал ладонь над грудью ребенка, поднял на Мартину взгляд и резко спросил:

— Где настой?

Мартина шарахнулась, но все же рискнула сказать:

— Я бы хотела, чтобы эта девушка покинула мой дом.

Взгляд Плантаго ощутимо потяжелел:

— Обязательно. Но для начала принеси настой…

Больше Мартина возражать не рискнула, ушла, потянув за собой дочку. Верс тут же взмахнул рукой, свет стал ярче.

— …Почему не вылечила? — зло спросил меня Плантаго. В отличие от дознавателя, он не стал сроить предположения и не добавил ничего про корыстные помыслы, и за одно это я была ему благодарна.

— Не смогла.

Верс задумался.

— Откуда такая дрянь?.. — пробормотал он.

Поверил он моим словам или пропустил мимо ушей? Мне было бы все равно, если бы речь не шла о жизни ребенка.

— Столь сильный приступ я наблюдала лишь один раз. И он продолжался совсем недолго. — Верс снова предпочел проигнорировать мои слова, но я настаивала: — У мальчика есть защита рода. Слабая, но все же.

Тут я, наконец, удостоилась внимания Плантаго. Или не я, а вернувшаяся Мартина? Во всяком случае, Верс задумчиво посмотрел на нас обеих, протянул руку (на ладони сверкнули золотистые искры), и Мартина отдала ему пузатую бутылочку, а также чашку с водой. Плантаго отставил все на тумбу рядом с кроватью, кивнул мне.

— Я не хочу, чтобы она приближалась к моему сыну, — встрепенулась Мартина. — Господин! Позвольте, я сама!

Она бросилась к кровати, а я осталась стоять на месте, беспомощно наблюдая. Верс был безучастен. Он придержал голову Терина, вода лилась у мальчика по подбородку, хоть он и пытался глотать. Если бы он съел те сладости, которые я несла с праздника, не мучился бы все это время!

— В твоей семье были маги? — спросил Плантаго Мартину. Та перепугано замотала головой. Остатки питья выплеснулись Версу на рукав. — А болезни, подобные этой, случались с кем-то? — поморщившись, продолжил допрос Плантаго.

Я знала ответы, но меня он об этом не спрашивал. Мартина, бросив в мою сторону быстрый взгляд, ответила:

— Нет, господин.

Верс задумался, потом спросил еще:

— Сколько мальчику лет?

— Четыре, — сказала Мартина.

Верс развернулся к ней, и Мартина вжала голову в плечи, испугавшись, что сказала лишнее.

— Отец твоих детей — аристократ, — уронил маг. Это даже наполовину не был вопрос, в голосе Плантаго звучала холодная уверенность. — Тебе известно его имя?

Мартина всхлипнула, совершенно растерявшись.

— Нет, господин. Это правда! Он не назвался…

— Что? — выдохнул Верс.

Мартина вдруг схватила его за руку и быстро заговорила:

— Нет-нет, господин, нет! Все было по согласию! Он сказал, что не сможет… что не назовется… а я сама согласилась — он был такой красивый, такой нежный. Он спросил разрешения, спросил! У меня было зелье от знахарки. Кто же знал, что не поможет, что будут детки… но я никогда его не искала!

Верс презрительно скривился и поинтересовался:

— Он хоть что-то рассказал о себе? Откуда приезжал знаешь? Оставил что-нибудь? Подарок?.. Деньги?

— Да что вы?! Я бы не взяла! Он был такой… Светловолосый, зеленоглазый… дети на него не очень и похожи, никто бы не узнал!

Да уж. Светловолосых да зеленоглазых в Рольвене полно, поди угадай по таким приметам, кто Мартину осчастливил.

Верс высвободил руку, тяжело вздохнул:

— Я понял, Мартина. Выйди.

— Господин!..

— Иди! Мы поможем твоему сыну… если удастся…

Мартина попятилась к выходу.

— …Безмозглые девицы! — буркнул Верс, когда за ней захлопнулась дверь. — Никогда не думают о последствиях… Красивый, видите ли!.. С девочкой-то все нормально?

Я даже не сразу сообразила, что он снова обращается ко мне.

— Я ничего не обнаружила. Она кашляет, но это, скорее, от сквозняков и недостаточного питания. Магического влияния нет.

— Значит, только от наследника хотел избавиться… или не ждал, что будет двойня. Повезло.

Я поежилась. Не хочет же Верс сказать, что неведомый аристократ принял меры на случай появления бастарда? Кому мог бы понадобиться ребенок Мартины? Не принца же она, в самом деле, тут растит!

— Больше похоже на родовое проклятье, — проговорила я.

Верс разминал ладони.

— Может, и так. Что это меняет? Поди, передается только на старшего сына, неважно — бастард он или нет. Прекрасное решение семейной проблемы. А потом можно и над законным наследником поработать…

Верс во всем видел худшее. Я даже не подумала об этой возможности, пока он не сказал с такой уверенностью, что она передалась и мне. Я сжала кулаки. Его предположение было ужасно, но…

— …Судя по всему, с каждым годом проклятье усиливается, пока не убьет, — проговорил Верс деловито, как будто Терина не было рядом.

Да он ведь все слышит!

— Бедный ребенок! — вырвалось у меня.

Просто не смогла молчать больше.

Верс встряхнул руками. Склонился над Терином, совершенно другим тоном произнес:

— Ничего не бойся, малыш. Сейчас тебе станет лучше. Сможешь выйти из этой комнаты. Наверное, тебе здесь надоело…

Терин с надеждой взглянул на Верса, а я внутренне напряглась, ожидая подвоха. Сложно поверить, что Плантаго говорил искренне. Не после высказанного предположения… Сейчас он напоминал мне дознавателя, принимавшего на себя новую личину при надобности. Может, это и вовсе магия такая?

Да я ведь знаю, что родовое проклятье так просто не снимешь! Если у мага хватило сил, он вообще мог проклясть род «до седьмого колена». Нужно найти того, кто проклятье наслал. Вот только не представляю, кто это. И Мартина ничего вразумительного сказать не смогла. Поэтому я не понимала, что собирается делать Верс и зачем лжет мальчику столь уверенно, столь… цинично.

Внезапно вспыхнула мысль: а вдруг он решил избавить сына Мартины от страданий самым легким способом?

Я похолодела. И даже шагнула вперед, но Верс оглянулся на меня и обжег взглядом, в котором читалось понимание. И столько там всего смешалось: насмешка, презрение, всепоглощающая злость и что-то еще — я не успела понять.

— Не мешай! — рявкнул Плантаго и отвернулся.

Ладони его окутало золотое сияние, и я увидела сплетавшуюся над телом Терина печать. Прямо в воздухе ткалось восхитительное кружево, ажурный узор менялся, пока, наконец, не стала видна раскинувшая крылья птица, окруженная диковинными цветами. От печати дохнуло невероятной силой. Запахло яблоками. Терин восхищенно поднял худую руку, пытаясь дотянуться до золотых нитей.

— Не трожь! — процедил Верс.

Печать все еще была хрупка, дрожала и распадалась на краях. Я торопливо подошла, присела у постели по другую сторону от Верса, чтобы не отвлекать. Подняла голову. Плантаго, закусив губу, сосредоточился на печати. Его словно злило, что она все никак не укрепится.

Я откинула край одеяла, помогла Терину стянуть рубашку.

— Руки! — прикрикнул Верс. Я поспешно отшатнулась. Терин посмотрел на меня, и я ободряюще улыбнулась. Печать сжалась до размера золотой монеты и упала Терину на грудь, вспыхнув последний раз. Терин испуганно вскрикнул. Я зажмурилась, а когда открыла глаза, на груди мальчика лишь проглядывали тонкие белесые ниточки растворявшейся печати. Словно шрам, который скоро исчезнет полностью. Немаги не смогут разглядеть и этого остаточного следа.

Терин печать явно увидел, значит, по наследству ему передалось не только проклятье.

— Тепло, — проговорил мальчик тихо.

Я погладила его по голове, убрала лезущую в глаза челку.

— Как ты себя чувствуешь? — поинтересовался Верс холодно.

Терин прислушался к себе.

— Хорошо… а это теперь насовсем?

— Нет, — равнодушно отозвался Плантаго. — В тебе есть дар, когда он проснется окончательно, печать, скорее всего, начнет разрушаться. Времени у тебя — до совершеннолетия. Немало, как думаешь?

Терин задумался, потом серьезно кивнул:

— А что будет, когда печать исчезнет?

— Не знаю. Возможно, болезнь уже выдохнется. Самый лучший исход. Может быть, твоих сил и так хватит, чтобы спастись.

Терин был слишком мал для таких разговоров. Да он, может, настолько слаб, что не запомнит ничего из сказанного Версом. Уж лучше предупредить Мартину…

— Но, Терин, это тебе не подарок, — уронил Плантаго. — У меня есть условие. Ты никому и никогда не должен говорить о том, что сейчас произошло. Ты понял?

— Даже маме?

— Никому, — жестко повторил Верс. — Таков мой запрет. Даже если захочешь — у тебя ничего не получится.

— А Милика? — тихо спросил Терина. — Ей тоже запрет?

Верс усмехнулся.

— А Милика со мной. Кому она расскажет?

Я вздрогнула. Прозвучало так, будто Верс собирался добавить еще что-то. Например: «Да она и не успеет. Ее казнят раньше».

Вопрос о том, как чувствует себя сам Плантаго, застрял в горле.

Терин завозился и смог сам кое-как сесть на постели. Верс поправил подушку, чтобы ему было удобней.

— Кушать хочется, — смущенно сообщил мальчик.

— Мартина! — раздраженно рявкнул Верс. Дверь тут же распахнулась. Я отошла к стене, пропуская мать к сыну. За Мартиной шла и Тилли. — Принеси какой-нибудь еды, — бросил мне Верс.

Мартина была так удивлена произошедшими с Терином переменами, что ничего не сказала на это. Я ушла в кухню, мимолетно подумав, что вот сейчас, пока Верс занят, могла бы сбежать. Слова дознавателя о броде через реку накрепко засели в голове.

В печи обнаружился горшок с горячей похлебкой. Я налила ее в миску. Немного подержала посудину в руках, думая о том, что Терин обязательно должен поскорей набраться сил. Ладони покалывало от магии.

И вспомнила печать Верса… Сколько же в нем силы, если он смог подавить столь мощное проклятье?

Как я от него сбегу?..

Когда вернулась в спальню, Мартина охала и ахала, вовсю благодарила Плантаго за то, что помог Терину. На меня она старалась не смотреть, даже когда я подошла с похлебкой. Хотя миску из моих рук взяла и сама покормила Терина.

Мы почему-то не спешили уходить. Верс недовольно отдернул штору, распахнул окно, оставшись рядом с ним. Огонь в ночнике погас.

Терин справился с похлебкой довольно быстро. Мартина отставила миску в сторону. Поколебавшись, подошла к Плантаго.

— Спасибо, господин, — в очередной раз повторила она. — Я… так испугалась. До вас приходил маг, наказал готовиться…

Значит, к магу Мартина все же обратилась. Должно быть, отнесла ему последние деньги, да еще и у соседей заняла. Местный маг заламывал такие цены, будто умышленно отпугивал горожан.

Верс скользнул по женщине безразличным взглядом.

— Не моя заслуга.

Мартина замерла в смятении. Даже жалко ее стало. Верс вовсе не имел в виду, что ей следует поблагодарить и меня тоже.

— Милика… прости меня… — наконец, выдавила Мартина, подходя ближе. В руках ее появился сверток. — Это за нынешний месяц, ты ведь заплатила за комнату. Стража требовала отдать твои вещи, а деньги никто не искал. И я… подумала, что будет справедливо… они ведь сказали, что Терин страдает из-за тебя. Те деньги, которые в твоих вещах нашлись, я отдала магу. Только эти и остались. Тут, конечно, не все. Только половина…

Понятно. То-то городской маг появился в доме Мартины на удивление быстро. Интересно, все ли забрал? Что бы там ни говорил дознаватель, за последнее время я сумела скопить немного средств. На всякий случай. Я ведь не собиралась всю жизнь провести в съемной комнате в доме Мартины. Госпожа Агнета лавкой не сильно интересовалась. За сложность и срочность заказов она никогда не повышала мне плату. Так что я предпочитала договариваться с покупателями сама. Тоже вот решила… по справедливости.

Мартину я даже понимала. Обвинение было страшное. И видя, что Терину становится хуже, женщина легко поверила в слова дознавателя. Разве могла не поверить? Она ведь видела конфеты, а мне так и не дали объяснить. Вот только на душе все равно было гадко, и я стояла перед Мартиной, не зная, что ответить.

Все решил Верс. Он по-хозяйски забрал деньги, заметив:

— Пригодится. — И убрал сверток за пазуху. — Идем.

Я как деревянная молча развернулась и пошла за ним к выходу. Мне не в чем было обвинить Мартину, но и простить не получалось. Я просто решила об этом не думать. Какой смысл, если с Мартиной мы больше никогда не увидимся?

А городской маг мог бы и вернуть деньги, раз уж ничего не сделал. Мартине пригодились бы.

***

Мы с Версом снова оказались на постоялом дворе. Всю дорогу я думала о том, что не могу понять его поступков. То он издевается и кажется безразличным ко всем вокруг, то спасает незнакомого ребенка и выгораживает меня перед Мартиной. И платы за лечение Терина у нее не попросил. А мне говорил, что забрал мои деньги вместе с вещами…

Злиться сил не было, я и не злилась. Просто размышляла.

— Почему ты не предупредил Мартину? — спросила я.

Плантаго развалился в кресле и попивал вино из кружки. Словно уже и забыл о случившемся. За вином он спускался на первый этаж в общий зал. Меня запер, и я несколько минут простояла у окна, глядя на город, пока маг не вернулся. Потом он уселся в кресло и пил, не обращая на меня внимания.

— О чем? — холодно осведомился он.

— О том, что Терину все еще угрожает опасность.

Верс взглянул на меня через плечо.

— Это ему не поможет, — сказал равнодушно и отвернулся. Отхлебнул вина.

— Откуда тебе знать? Ты лишаешь Терина возможности спасти свою жизнь! — возмутилась я.

Наверное, я была неправа. По крайней мере, не во всем. Но тогда, в доме Мартины, мне показалось, что печать Верса — это самый настоящий шедевр. И сотворить подобное может лишь человек, искренне желающий кому-то добра. А потом этот самый человек сидит и тянет вино, безразлично признавая, что спасенный может умереть!

— Я дал ему время, — заметил Верс. — Разве этого мало?

— Нет! Но ты мог сделать больше. С твоими силами.

— С моими силами? — переспросил Верс.

И я умолкла. Настроение его резко изменилось. Верс вскочил и развернулся ко мне. Взгляд его был пронзительным и ледяным. Я невольно отступила. Это было ошибкой, потому что в глазах Верса зажегся огонь. Криво усмехнувшись, Плантаго двинулся ко мне, а мне ничего не оставалось, как пятиться.

— Отчего же ты промолчала? — поинтересовался Верс, подходя вплотную. Я уперлась спиной в стену. — Раз такая добрая! Ведь это твоя драгоценная подружка, не моя! Или она тебя так сильно обидела?

— Ты запретил, — напомнила я.

Верс выгнул бровь:

— Тебе? Не было такого. Или ты пытаешься сама себя убедить? Ну вперед. Только передо мной-то нет смысла притворяться.

Он говорил с такой уверенностью, будто знал обо мне что-то обличительное и ждал от меня… ответа какого-то, что ли? Но я не представляла, что он хочет услышать. От несправедливости и мерзкого ощущения, что в чем-то Верс все же прав, жгло в груди.

Мартина не послушала бы меня, сомнения у нее все равно остались бы, и уже завтра она начала бы мучиться от того, что не знает наверняка, где правда.

Но попытаться я все же могла.

Мое молчание Верса разозлило. Он приблизился почти вплотную, уперся рукой в стену возле моей щеки.

— Ты ведь понимаешь, что если у мальчишки обнаружат печать, он будет в опасности?

— Почему? — спросила я через силу.

Я не понимала, но Верс, похоже, думал иначе.

— Действительно, почему?! — засмеялся он, склоняясь к моему лицу. И я заметила то, на что прежде не обратила внимания: его зрачков почти не было видно. — А я, по-твоему, свободен? И мою магию не узнают?! — Плантаго вдруг ударил в стену кулаком второй руки. Я зажмурилась от неожиданности и услышала злой шепот: — И кто же во всем виноват?

Я почти ждала, что следующий удар достанется мне. Слишком ощутима была исходившая от Верса ненависть. Меня ли он видел перед собой? Со мной ли разговаривал? На меня ли на самом деле злился? Я боялась даже вздохнуть, не зная, чего ожидать от Плантаго в следующий момент.

Но ничего не случилось. Верс отстранился от меня и вернулся к креслу, на подлокотнике которого оставил кружку с вином.

— Ненавижу ведьм, — сообщил он, развернулся и швырнул кружку в стену. Я отшатнулась, но в меня он и не целился. — Лживые твари.

После этого он ушел, хлопнув дверью.

И вернулся лишь через несколько часов, молчаливый и угрюмый.

В тот же день мы уехали из Тальмера. Должно быть, я последний раз видела Мартину. И мне было все равно. Куда больше беспокоила судьба Терина.

И моя собственная.