Улица Невероятностей

Городок наш захолустный, тихий, только и примечательного в нём, что улица Невероятностей. В детстве я думала, такая есть везде — как вокзал или, скажем, рынок. Просто местные жители не торопятся рассказывать о ней чужакам. В глубине души мне и сейчас верится, что это так. Я десять лет прожила в Большом Городе, но до сих пор не знаю наверняка: может, там тоже была своя улица Невероятностей…

Когда нашу контору закрыли, я почти не расстроилась. У меня приключился кризис не знаю какого возраста. Осточертело мыкаться по чужим квартирам, считать копейки, всё чаще всплывал в мыслях вопрос: "Ради чего?.."

Говорят, в таких случаях полезно вернуться к началу.

И я поехала домой.

Город моего детства очень переменился: парк напротив нашего дома вырубили, карусели снесли, церковь без купола, в которой когда-то работал летний кинотеатр, взялись восстанавливать, но бросили не закончив, вместо красной брусчатки на спуске к реке теперь серел ухабистый асфальт… Уцелели только голубые ели у крыльца городской администрации да улица Невероятностей — два ряда старинных домов с рельефными фасадами, толстыми стенами и высокими частыми окнами.

Вела улица к заброшенному кладбищу. Его решётчатая ограда проржавела, ворота вросли в землю. Протиснешься боком в щель — и попадёшь в нехоженые дебри, где призраками таятся кресты и памятники. В пору моего детства из-за деревьев ещё виднелась макушка склепа — ангел с отбитым крылом на коньке крыши. Нынче и он утонул в зарослях. Кладбище слыло проклятым с тех пор, как вскоре после семнадцатого года, отринув старые запреты, там схоронили травника-колдуна…

Многие в городе считали улицу Невероятностей дорогой в потусторонний мир. Кто-то называл её улицей Тайных Страхов, кто-то — улицей в Никуда. Наш школьный физрук, доморощенный философ, видел в ней материализованный Дао, путь самопознания. А Томкина бабушка говорила: улица наша вроде гадальных карт — что было, что будет, поведает, и судьбу предскажет, и сердце успокоит.

Собственно, за этим я и отправилась туда на вечернюю прогулку. Глупо, конечно. Но почему бы не подышать воздухом перед сном?

Не идти же среди бела дня, на виду у всего света…

Улица казалась вымершей. Лишь кое-где теплилось окно да щурились со столбов фонари, едва рассеивая мрак. В прежние времена здешним жителям некуда было деться, а теперь люди бежали — перебирались за реку в новостройки или вовсе уезжали из города. Я решила: дойду до Томкиного дома — и обратно.

Вдруг по ушам полоснул крик:

— Ташка! Мне не слабó, не слабó! Вот увидишь!

Я сразу повернула назад. Но поздно. Из мрака вынырнул фокусник-оборванец — раскрашенное лицо, замызганный фрак, манишка на голое тело и драный цилиндр, из которого рука в перчатке за уши вытянула кролика. Свет фонаря отразился в глазах-рубинах, блеснул на цепочке карманных часов. Кролик сказал:

— Ступив на тропу, иди до конца, не сворачивай. Иначе не дойдёшь.

Ради таких встреч мы в детстве и бегали на улицу Невероятностей. Я своими глазами видела даму в платье с турнюром, шарманщика на ходулях, комиссара в кожанке, с наганом. Комиссар орал: "Выходи, контра недобитая!" — и палил в воздух. В тот раз мы, ребятня, с визгом умчались к Томке домой, а когда выглянули в окно, стрелок уже сгинул.

Мне нравилось смотреть из Томкиных окон. Однажды я застала странное свечение, вроде огней Святого Эльма, в другой раз — дождь из морских ежей. А Томка целую четверть ездила в школу на говорящем осле. У крыльца она слезала с седла, осёл кланялся и произносил дребезжащим голосом: "Прощай! Не забывай своего Росинанта, доброго товарища в подвигах и скитаниях". Как-то цыганка напророчила Томке скорую смерть… Господи, я ведь даже не знаю, что с ней!

Стоило моргнуть, и фокусник с кроликом развоплотились — будто не бывали.

Далеко впереди рваными очертаниями полуголых крон чернело кладбище. Шелестело, вздыхало… Стоп. Там же только что была кромешная темень — какие кроны?

В поредевшей мгле проступили контуры ворот, из приоткрытой створки торчали ветви кустарника — будто призывно протянутые руки.

А это что? Бледный силуэт. Детская фигурка — в футболке и шортиках, несмотря на весеннюю прохладу...

— Димка! — ахнула я.

Мальчик оглянулся, крикнул зло:

— Это тебе слабó! А мне ни капельки! — и побежал вниз по улице. Как тогда…

Я бросилась следом, уверенная, что легко нагоню восьмилетнего шкета.

— Димка, стой! Я знаю, тебе не слабó! Я верю!

Это был бред, галлюцинация — из тех, что являются в моменты между сном и явью, в полузабытьи, когда в голову лезут самые тягостные мысли и всплывают в памяти самые болезненные моменты жизни. Сколько раз я видела, как Димка убегает прочь, а я кричу ему вслед, пытаясь остановить. Когда же это кончится?..

Детская фигурка исчезла. Передо мной распахнулись ворота кладбища — улица вбежала внутрь, прямая, как стрела. Заросли расступились, кресты, памятники, могильные плиты выстроились по обочинам.

Я оглянулась. Сзади, застилая мостовую, сгущалась… не тьма, а какая-то тяжёлая серая масса. От неё веяло смертной жутью. Чудилось шипение, что-то вроде: "Обратной дороги нет…"

Впереди, над склепом, брезжило утро. Откуда, если лишь недавно смерклось?

Наверно, я схожу с ума.

Значит, терять нечего?..

Солнце карабкалось к зениту, буйные заросли по сторонам дороги сменились ухоженной зелёной изгородью. Из-за изгороди неслась песенка: "Чья-то ручка там держит леечку. Знать, водой поит канареечку. Вот глазок горит — какой пламенный…" Голоса звучали тоненько, карикатурно — будто кто-то проигрывал звукозапись на высокой скорости. За кустами раскинулся сад: молодые яблоньки, вишни, сирень, акации, на клумбах — ландыши, розы, георгины, пионы, ирисы… Я смотрела и дивилась: как всё это может цвести в одно время?

В глубине сада прятался домик — крыша в красной черепице, стены увиты плющом, на окошках узорчатые ставенки.

"Ах, глазок, глазок — незабудочка, для неопытных — злая удочка". На грядке покачивались туда-сюда жёлтые цветы, держа друг дружку за листья, как за руки. С сердцевинок глядели маленькие чёрные глазки, крохотные рты синхронно открывались.

— Входи, — хором сказали цветы, и я обнаружила, что в зелёной изгороди есть брешь. — Полей нас. Мы сохнем!

Я огляделась.

— Вон там, у крыльца, лейка. За углом колодец. Скорее, мы изнываем от жажды!

Как не уважить говорящие цветы?

Колодец походил на сказочный теремок — с основанием из природного камня и островерхой крышей на резных столбиках. Вода плескалась совсем близко — прозрачная, свежая, искристая. Жестяное ведёрко снаружи было расписано под хохлому.

Вокруг колодца тоже росли цветы, но они помалкивали, только кивали разноцветными головками, будто подбадривая: да-да, всё верно, действуй! Я наполнила лейку и поспешила назад, к жёлтым певуньям.

— Где же ты? — торопили они. — Нет больше сил терпеть!

— А кто вы такие? — спросила я.

— Мы забудки.

— Что же ваши хозяева вас не поливают?

— Наша хозяйка умерла. Некому за нами ухаживать, некому полоть сорняки. Посмотри, сад гибнет.

На мой взгляд, сад выглядел превосходно. Но цветам виднее. Я лила воду им под листья, а они радостно повизгивали, и подсохшая земля, чернея, проседала под тяжестью влаги.

— Оставайся с нами, — предложили забудки. — Будешь нашей хозяйкой.

Рядом оказались садовые качели с матрасиком. Ноги подогнулись сами собой, голова склонилась к подушке…

Тут с небес грянуло:

— Кар-кар!

Забудки разразились криками:

— Прогони её! Хватай ружьё! Стреляй!

У качели и правда валялся дробовик. Но не буду же я палить в глупую безобидную ворону. Помашу руками, покричу, она и улетит.

Ворона сердито каркнула и камнем упала за куст шиповника. Через миг оттуда вышмыгнула пожилая особа, очень похожая на старуху Шапокляк. Погрозила забудкам пальцем:

— Значит, хозяйка умерла, паршивки? — и повернулась ко мне. — Не верь им. Это вредные создания.

Я попыталась встать. В голове стоял туман, ноги не хотели отрываться от земли — будто приросли. А ведь и впрямь!.. От подошв тянулись, уходя в почву, белые нити.

— Быстро же ты поддалась их чарам, — нахмурилась Шапокляк. — Уже корни пустила.

Я задрыгала ногами, стряхивая обрывки нитей, а забудки поникли жёлтыми головками и заныли:

— Не ругай нас, Садовница, мы хорошие. Это всё она! Явилась без спроса, место твоё занять хотела…

Шапокляк взяла меня под локоть.

— Ты ведь шла куда-то, верно?

— Не знаю... Может быть, домой. Вы не подскажете, как отсюда выбраться?

— Подскажу-подскажу, — старушонка вытолкала меня за изгородь. — Ну-ка взбодрись. Подумай. В наши края просто так, без причины, не забредают.

Мысли всё ещё путались.

— Было темно… Помню кладбище... Мальчик… Димка!

— Правильно, — одобрила Шапокляк. — Ищи своего Димку. Я тебе в этом помочь не могу, а вот Книжник, пожалуй, сумеет. Дом его дальше по дороге — не пропустишь. А чтобы было сподручнее, я тебе провожатого дам. Ноктюрн!

Под ноги нам мягко прыгнул здоровенный чёрный кот. Замер, уставившись на старуху Шапокляк зелёными глазищами, и старуха тоже внимательно на него посмотрела. Через минуту кот отвернулся и бросил мне через плечо:

— Пошли, что ли?

— Ни возвращаться, ни сворачивать нельзя, — поучал кот, важно шествуя по дороге, мощёной голубовато-серой брусчаткой. Хвост его колыхался, как павлинье перо, кончик был чуть загнут на сторону.

— А почему тебя назвали Ноктюрном? — спросила я. — Ты же не музыкальная пьеса.

Кот фыркнул:

— До чего народ неграмотный пошёл! Ноктюрн значит "ночной". Я же кот, да ещё чёрный. Улавливаешь связь? А насчёт музыки, если подумать… Мя-а-ау! — протяжно вывел он. — Мя-а-ау-у!

Брусчатка кончилась, сменившись грунтовой дорогой. Припекало солнце, под ногами вилась пыль. Впереди клубилось целое облако — катило навстречу, прямо на нас, гудело и бухало.

— Ну-ка, посторонись, — велел кот.

Мы отступили на обочину. Мимо, вырвавшись из серой завесы, прошествовал оркестр цирковых клоунов.

Первый клоун, в рыжем парике и балахоне с помпонами, колотил в огромный барабан, второй, весь в заплатах, дул в тубу, третий, пёстрый как попугай, пиликал на скрипке, четвёртый, в ливрее с позументом поверх полосатого трико, дудел на трубе… Они шли, и пыль опадала. В ушах звенело от бравурного марша. Замыкал процессию карлик с треугольником. Поравнявшись со мной, он встал на цыпочки и протянул мне свой инструмент. Кот кивнул с другой стороны дороги: бери, дескать. Я послушалась, и карлик со всех ног кинулся догонять остальных.

— Зачем мне эта штука, Ноктюрн?

— Пригодится, — загадочно отозвался кот.

Вокруг поднялись каменные дома, улица оделась в асфальт. Но выглядела так, будто тут случилось землетрясение: всюду дыры, трещины, провалы.

Не успела я осмотреться, как из-за домов высыпала орава полицейских в восьмиугольных фуражках и в форме, увешанной бляхами.

— Ни с места! — они наставили на меня кольты — точь-в-точь как в кино. — Вы арестованы за причинение вреда городском имуществу! Можете ничего не говорить! Но знайте: ваше молчание будет использовано против вас!

— Дзинь, — сказал кот и испарился, оставив после себя хвост с загнутым кончиком.

Это отвлекло полицейских на секунду. Я как раз успела достать из сумки треугольник и палочку-"гвоздь".

Дзинь — и коп, подскочивший ко мне с наручниками, исчез!

Дзинь, дзинь, дзинь…

Улица опустела.

— Молодец, — кот появился у моей правой ноги. — Идём отсюда, а то вернутся ещё.

Мы двинулись вперёд, огибая ямы, перепрыгивая трещины. На душе было неспокойно.

— Слушай, Ноктюрн, что за бред! Меня обвинили в том, что я разбомбила улицу?

— Или в чём-то другом? — мурлыкнул кот. — В чём ты сама себя винишь, а? Давай, колись.

— Не в чем мне колоться.

— Подавленное чувство вины ослабит твою позицию в переговорах с Книжником, — кот махнул хвостом. — Мне можешь не говорить. Но с собой будь честна. Иначе Книжник заморочит тебе голову.

Искорёженный асфальт остался позади, теперь мы шагали по дорожке из шестигранных плиток, а в голове вертелась песенка: "Мы в город Изумрудный идём дорогой трудной..."

— Да что там, — я поморщилась. — Ладно. Мы жили на одной площадке, дверь в дверь, наши матери дружили… Как-то Томкин сосед, мальчишка постарше, заявил, что был ночью на кладбище, видел всякую нечисть. Мы с Томкой сказали, что он врёт, а Димка заявил: девчонки, мол, трусихи, вот он ночью на кладбище пойти не побоится. Помню, Томкин сосед презрительно хмыкнул: "Да тебе, мелкий, слабó!" Мне это словечко "слабó" тогда очень понравилось. Мы с Димкой пошли домой. Ну, я и ляпнула: "Что же ты на кладбище не идёшь? Прав Сашка, ты только трепаться смелый. А на самом деле тебе слабó!" Обычная детская подначка…

Тут я увидела дом. Старуха Шапокляк была права: мимо такого не пройдёшь. Стены — из книжек, крыша выстлана альбомами и старинными фолиантами, даже дверь составлена из книжных переплётов, сцепленных между собой канцелярскими скрепками.

Пока я примерялась, куда лучше постучать, дверь распахнулась сама. На пороге явился импозантный брюнет, чертовски похожий на молодого Шона Коннери в роли агента ноль ноль семь. Из кармана блейзера у него торчала лупа.

— Добрый день, мадемуазель, — насмешливо сказал агент звучным баритоном. — Чем могу быть полезен?

— Здравствуйте, — промямлила я. — Простите, вы Книжник?

Мне-то представлялся сгорбленный старичок в очочках!

Красиво очерченный рот брезгливо дёрнулся:

— О, я, кажется, знаю, кто вас прислал. Милейшая госпожа Садовница! Что ж, прошу, — он пропустил меня внутрь. — Вообще-то я учёный. Звездочёт, алхимик, книгочей, коллекционер, эстет, чародей, мечтатель…

Сказать, что в доме всё было завалено книгами, значит ничего не сказать. Книги громоздились рядами, штабелями, без полок и шкафов, образуя безумный кавардак. Воздух пах бумажной пылью. Я чихнула.

— Будьте здоровы! — Книжник любезно улыбнулся. — Не угодно ли чаю?

— С удовольствием, — я осторожно примостилась на табурет из книг. Поискала взглядом Ноктюрна. Но мой провожатый пропал. Видно, счёл свою миссию исполненной.

Книжник уселся напротив, хлопнул в ладоши. Послышалось шуршание, позвякивание… По длинной, до пола, скатерти взбиралась посуда. Я присмотрелась: фарфоровые чашки, блюдца, вазочки, креманки, ложечки из мельхиора тащили на себе крохотные букашки. Целый сонм букашек… Мама мия, да это же буквы с лапками!

Маленькие носильщики расставили свою ношу на столе, чёрными струйками стекли по скатерти на пол и затерялись среди книжных залежей.

Свет из окон вяз в стенах многотомного лабиринта, в комнате было сумрачно, и Книжник зажёг лампу над столом. На абажуре малиновой кожи поблёскивала тиснёная надпись: "Энтё Санъютэй. Пионовый фонарь".

— Угощайтесь.

Книжник подвинул ко мне тарелку с пирожными — на холмиках взбитых сливок румянились вишенки.

— Вижу, вы стесняетесь, барышня, — в красноватом свете его лицо выглядело старше — на лбу обозначиись морщины, блики от лампы скользнули по вискам мазками седины. — Вам, верно, наговорили обо мне гадостей. А вы знаете, что прелестные цветочки госпожи Садовницы на самом деле люди, попавшие к ней в плен и обречённые влачить жалкое растительное существование до конца своих дней?

Книжник поправил абажур, тени на его лице легли иначе, и он стал похож на молодого испанца со взглядом чёрным и огненным, как кипящая смола.

— Итак, чем могу помочь?

— Я ищу одного человека. Мальчика. Правда, не знаю, есть ли в этом смысл…

— Так-так, — Книжник побарабанил пальцами по столу. — И давно он пропал?

— Давно.

— Что ж, — Книжник встал. — Попробую вам помочь.

— А вы можете? — глупо спросила я.

— Это зависит от вас, — он скрылся за горными кряжами книг. — Посидите минутку. Сейчас…

Из-за книжного утёса вихляющей походкой вырулил юнец в потёртой джинсé.

— Дай сюда пальчик, — потребовал он надломленным баском, демонстрируя мне иглу и пробирку.

— Зачем? — я попятилась.

— Ты что, куколка, никогда кровь не сдавала? — из нагрудного кармана у юнца высовывался краешек знакомой лупы. — Хочешь найти пропажу, а капельку крови пролить жаба душит?

Поколебавшись, я протянула руку. Книжник действовал с ловкостью заправской медсестры — кольнул, нацедил чуть-чуть, прижал к ранке клочок ваты.

— Держи, — он сунул мне в руки мягкую тряпицу. — Наклонись к камину, подожди, когда на лбу выступит пот, сотри и дай мне.

Только сейчас я заметила, что в комнате есть камин. Стенки его были выложены мраморными плитами, по плитам бежала арабская вязь. Я присела у огня, вдохнула запах дыма с примесью чего-то сладкого. Может, меня хотят одурманить? Пламя резвилось на углях и поленьях, дыша жаром в лицо. Я промокнула испарину и повернулась, чтобы отдать тряпицу Книжнику.

На месте юнца стоял старец с пышной седой бородой. Ага, вон и лупа — свисает на золотой цепочке из кармана бархатного камзола.

— Отлично, — скрюченные пальцы выхватили ткань из моей руки. — Человек подобен книге, каждая написана на своём особом языке, не похожем на другие. Один так прост, что и разгадывать неинтересно, на другой можно потратить годы. Подобрать универсальный ключ к шифру человеческой души — вот задача, достойная учёного! А теперь, сударыня, будьте добры… Машину водите? Представьте, что вам предстоит пройти, так сказать, освидетельствование на состояние опьянение… Короче, дыхните вот сюда.

Старик показал устройство, и впрямь похожее на алкотестер. На крохотном экране горели нули.

— Возьмите трубочку в рот. Не беспокойтесь, она стерильна. Поглубже вдохните носом, а потом выдохните через рот. Как следует выдохните — всё, что есть в лёгких.

— Нет! — громко сказал кот. Он сидел на каминной полке, поджав лапки — будто никуда и не исчезал.

— А-а, у прекрасной дамы обнаружился рыцарь-защитник! — Книжник опять стал красавцем Бондом, в бархатном голосе сквозил яд. — Животное, ты ведь знаешь: чтобы получить субстанцию души, нужны кровь, пот и дух. Иначе я ничего не смогу сделать.

Кот поглядел на меня, и глаза его полыхнули изумрудным светом.

— Будь осторожна. Выдыхай неглубоко и только через нос. Дай ей раструб, — велел он Книжнику.

Тот разом превратился в старика. Покряхтывая и ворча себе под нос, привинтил к трубке подобие дыхательной маски. Я поднесла её к лицу, тихонько дунула — по экрану побежали цифры.

Книжник подключил "алкотестер" к чему-то вроде лабораторного химического реактора, вылил в него кровь из пробирки, сунул тряпку, пропитанную моим потом, зажёг спиртовую горелку под сосудом и нажал кнопку. Агрегат загудел. Буквы-козявки взволокли на стол книгу, раскрыли. Из трубки, присоединённой к агрегату, на чистые, пергаментного цвета страницы потёк дымок — там, где он касался бумаги, ложились строки, блестя свежими чернилами.

Книжник навис над столом, закрыв от меня удивительные письмена.

— Так-так! — воскликнул он, плотоядно потирая руки. — Димкина мать от горя спилась. Муж её бросил. Пара абортов в молодости... Женский недуг… Иметь детей она больше не могла. Этот мальчик — всё, что было у несчастной. А вы, барышня, лишили её жизнь смысла!

— Что вы несёте, — слабо огрызнулась я.

— Все обвиняли вас — даже ребята во дворе, — читал Книжник. — Только родители всегда твердили, что вы ни при чём. Вполне понятно. И вы позволили себе в это поверить, хотя бы частью души, иначе невозможно было жить.

Послать его, что ли, к чёрту… Встать и уйти. А куда?

— Со временем всё забылось, но не для матери мальчика. Помните, как она таскалась по улицам — пьяная, растрёпанная. Сколько ей было, когда она умерла — тридцать семь? Полжизни впереди.

Я сидела, стиснув зубы, и ждала, когда "и это пройдёт", с трудом удерживаясь, чтобы не разрыдаться.

Книжник поднял глаза, в стёклах пенсне танцевали язычки огня.

— В ту пору тебе часто снился сон. Димка зовёт из кладбищенских дебрей: "Помоги! Спаси!" Но ты видишь в кустах красные глаза, чуешь запах мертвечины и бежишь прочь. Это большой грех — сгубить невинного ребёнка. А на твоей совести две жизни.

Я не хотела оправдываться, но не выдержала:

— Мне было всего девять…

— Она сама была ребёнком, — проворчал кот с камина.

Книжник выпрямился.

— И ты только сейчас набралась духу прийти за ним — спустя двадцать лет? Думаешь, он дожидается тебя?

— Я его видела. На улице в ни…

— В никуда? Из ниоткуда не возвращаются, ты знаешь? А впрочем… я мог бы его поискать.

Книжник смотрел выжидательно. Мне показалось, он дочитал не всё, что было в книге. Я потянулась взглянуть, но он прикрыл страницу.

— Не так скоро, милочка. У всего на свете есть цена.

— Что вы хотите?

Он протянул мне "алкотестер".

— Дыхни. И не сдерживай себя на этот раз. Дыхни от души, — он выделил голосом слово "душа".

— Мяу! — Ноктюрн перескочил с камина на стол. — Я за неё! Ты ведь давно на меня зарился, книжный червь!

— О, какая самоотверженность! — рассмеялся Книжник. — С чего ты вдруг решил пожертвовать собой, животное? Это на тебя не похоже.

Кот встопорщил усы, стукнул хвостом по столу.

— Мне тоже пора искупить старые грехи. Хватит тянуть…

— Нет-нет-нет, подождите! — вмешалась я. — О чём это вы?

— Он, — Книжник улыбаясь театральным жестом указал на кота, — твоя цена. Что ж, я согласен.

— И что с ним будет?

— Он будет мой.

— Ни в коем случае. Никаких жертв, никаких искуплений, — я наклонилась к коту. — Мало мне Димки, так ещё из-за тебя мучиться! Нет уж. Если надо платить, я заплачу сама.

— Вы оба будете моими, — заявил Книжник.

Ноктюрн зашипел, обнажив клыки.

— Хватит и меня одного! Давай свой духосборник, змей!

Было несложно опрокинуть подставку с горелкой. Синеватое пламя плеснуло на стены, на стол, растеклось по полу и сразу же встало стеной. Ноктюрн метнулся по грудам книг, и они посыпались на голову Книжнику. Я схватила со стола таинственную книгу, выскочила за дверь. Вслед нам летели проклятья…

Смеркалось. За кустами мелькнул покосившийся крест. Дорога скукожилась до узенькой стёжки и оборвалась у могильной плиты из чёрного гранита. "Тамара Шестакова", — прочла я. Ноги подкосились. Пришлось сесть тут же, на низкий каменный постамент. Кот плюхнулся рядом, обмахнул морду хвостом.

— Уф, оторвались.

— Думаешь, он не явится за нами сюда? — я пристроила на коленях украденную книгу.

— Ему сейчас некогда, спасает свою библиотеку.

На душе было гадко. Похоже, я упустила единственный шанс вернуть Димку. Если такой шанс вообще был. Да ещё Томкина могила…

— Что бы со мной стало, если бы я сделала, как он хотел?

— Он превратил бы тебя в буквозявку, чтобы таскала для него чайные ложки. Или отправил на Улицу приманивать заплутавших путников.

Ноктюрн сделал многозначительный крендель хвостом.

— Знаешь, ты нарушила баланс.

— И что теперь?

— Понятия не имею, — казалось, кот улыбается. — У меня появилась надежда.

— На что?

— Снова стать человеком. Книжник — истый коллекционер, он берёт то, что хочет, не считаясь с законом и совестью. Садовница воздаёт каждому по справедливости. Цветы в её саду… Ты винила себя за то, чему стала причиной косвенно, по детскому неразумию. Эти же не признают за собой вины, хотя проступки их куда тяжелее.

— А ты?

— Я… — кот дёрнул спиной. — Я был гордецом. Всегда поступал по-своему. Сюда попал из-за женщины, которой не был нужен. Хотел вернуться назад, плутал по Улице до тех пор, пока моё человеческое тело не износилось и душа не начала улетучиваться. Садовница спасла от меня столько, сколько осталось. Хватило как раз на кота, — он невесело усмехнулся. — Я устал от такой жизни. И Садовница дала мне шанс… Ну-ка, посмотрим, что там ещё написано.

Я раскрыла книгу. В ней был всего один абзац:

— "И поднимется тлен, и восстанет прах, чтобы вернуть заплутавшего из страны ночи. Но указать дорогу ему сможешь только ты — если не побоишься". Ничего не понимаю.

Шерсть у Ноктюрна на загривке встала дыбом.

— Не стоило читать это вслух.

Над кладбищем прокатился жуткий нутряной стон, какой, бывает, издаёт болото. Кресты зашатались, земля вспучилась, пошла разломами. Воздух наполнился таким смрадом, что меня чуть не вывернуло. С грохотом рушились каменные стелы, лопались могильные плиты. Почва оседала, проваливалась, и из ям лезли покойники в лохмах истлевшей плоти на бурых гнилых костях. Силясь встать, они падали, теряли конечности, но упорно ползли, шкандыбали, тащились — прямо к нам.

Я вскочила на Томкину могилу. Лишь она не вскрылась. Если бы Томка стала зомби… я бы не вынесла!

— Тут от них не убережёшься, — крикнул кот. — Бежим!

И прыжками помчался по тропинке. Я припустила следом. К счастью, мертвецы соображали так же медленно, как двигались. С трудом ворочая костями, они по-прежнему стремились к Томкиной могиле, и только немногие, когда мы с Ноктюрном пробегали мимо, поворачивались вслед за нами, как подсолнухи за солнцем.

В просвете листвы мелькнул ангел с отбитым крылом, показались колонны в пятнах и щербинах, и тропинка вывела нас к склепу. Двери подпирала небольшая коленопреклонённая статуя. Кот взлетел ей на темя.

— Сюда, скорей!

Я взбежала по ступеням, дёрнула ручку — заперто. Или это статуя мешает? Бросили её тут… Странная статуя — ни пыли на ней, ни плесени, ни птичьего помёта, вся от пяток до руки, протянутой к двери, алебастрово-белая. Как будто вчера поставили.

Кот спрыгнул на крыльцо и привстал на задние лапы, разглядывая дверное полотно там, где в него упирался указательный пальчик статуи: бороздки, процарапанные кое-как на бурой древесине, складывались в буквы, а буквы в слово: "П… м…ги".

Я зажмурилась. Не может быть. Это шутка памяти, трюк подсознания, готового наделить Димкиными чертами любое детское лицо…

— Хватай его и бежим, — мявкнул кот. — Нас окружают.

Я качнула статую за плечи, уверенная, что не смогу сдвинуть её с места, но белый мальчик поддался легко и, утратив твёрдость, тряпичной куклой повалился мне в объятья.

— Димка!

Мальчик застонал, шевельнулся…

— Это сон? — прошептал он. — Ташка, ты мне снишься? Ты всё время мне снилась…

От смрада спёрло дыхание, из кустов на крыльцо гнилушкой вывалился мертвец, загремели кости…

— Живей, — прикрикнул кот.

Я хотела взять мальчика на руки, но он вдруг оказался слишком тяжёлым и большим. Осталось крепче сжать вялую ладошку и тянуть, тянуть изо всех сил… Димка поднялся. Мы шмыгнули мимо мертвеца, выскочили на дорожку и побежали. Назад? Я не спрашивала и не удивлялась. Перед нами нёсся Ноктюрн, указывая путь — реял пиратским флагом чёрный хвост. Дорожка вильнула и выпрямилась. Впереди, меж раскрытых створок, горел восход.

Мы вырвались за ворота рука в руке — моя, в кошачьих царапинах, чуть больше Димкиной, и его, не белая уже — живая, смуглая от загара…

Тут я раздвоилась. Я-девочка, рука об руку с Димкой, уходила в рассвет, а я-взрослая стояла у ворот и смотрела вслед самой себе. Навстречу нам-детям бежали наши матери — молодые, счастливые.

Моя новая жизнь разворачивалась кадр за кадром — невероятное кино с полным эффектом присутствия. Школа, университет, работа… Мы с Димкой едва не поженились. Помешал, наверное, разный жизненный опыт — ведь моё второе "я" тоже знало и помнило... Новая жизнь длилась, то расходясь с первой, то пересекаясь, пока обе они не слились в одну.

* * *

Теперь я живу на улице Невероятностей в Томкиной квартире с толстыми стенами и высокими окнами. Иногда ко мне в гости заходит большой чёрный кот. Садится на подоконник и, свесив хвост, рассуждает о том, что когда-нибудь станет человеком.

— И пойдём мы с тобой гулять по свету!

Но мне пока никуда не хочется. А дальше… Кто знает. Жизнь — длинная дорога.