Улица, освещённая солнцем

Картина с улицей, залитой солнцем, была завершающим этапом стараний, а точнее сказать, всей её жизни. Она лежала перед ней на коленях на не слишком чистом полу музея и молилась своими словами как умела. Она знала, что это конец, поэтому ей было безразлично мнение людей, ходивших рядом.

Больше она не потянет... Смерть мужа, десятилетний период борьбы за здоровье детей на крайне скудном питании, грубая кожа рук от постоянной уборки, хамство врачей и полная потеря своего здоровья. Ей хотелось завершить эту жизнь на хорошей ноте, и она выбрала эту картину.

До смерти мужа она каждый день видела репродукцию этой картины на стене в раздевалке университета. Потом случился обмен золота на медь — работу преподавателя ей пришлось променять на работу уборщицы из-за диагноза сына. Но даже после смерти мужа она встречала ту же репродукцию у разных людей и в разных кабинетах. Улочка, залитая солнцем, как будто говорила ей: «До всех этих событий у тебя была своя улица счастья, и на ней ты была полна сил. Это было, было у тебя, и не один день, и теперь вот не ной».

Ей хотелось увидеть подлинник. Планомерно копила на поездку в Лондонский музей. Копилось долго и мучительно: денег всегда не хватало, а дважды копилку приходилось полностью опустошать — сначала на выпускной сына, потом на учебные материалы для колледжа дочери. Да, она дорастила детей до совершеннолетия. Она молодец. Но силы её совершенно истощились, и она была готова просто лечь и умереть от хронической усталости. Дети не пропадут. Дочь подрабатывает в кафе, помогает брату. Брат ведёт кружок в психдиспансере у пенсионеров. Квартиру она им оставит.

Она ясно ощущала: нет сил жить. Не было сил готовить, вставать по утрам, ходить на работу и в магазин, стирать и развешивать бельё, даже просто здороваться с соседями.

И вот она лежит у ног любимого сюжета и молится. Ей так хорошо сейчас! Даже пустота в урчащем желудке уняла свой стон.

Послышались чьи-то быстрые уверенные шаги. Глянула вбок: к ней бежала работница музея. В проёме, ведущем во второй зал, топтались охранники. Один что-то спрашивал в рацию. Ей подумалось: просит инструкций, куда — в милицию или психиатрию?

— Гет ап! — услышала она от вцепившейся в неё работницы музея.

Последний раз взглянула на дивную, залитую солнцем улицу. Улицу надежд... Это была её улица двадцать лет назад.

— Боже, забери меня сейчас, пусть им не будет беспокойств. Пусть сразу в морг, а не в психушку, — сказала вслух она по-русски, чтоб её не поняли.

Пусть бы, пока они пытаются выяснить, что с ней делать, она успела умереть.

Когда охранники подбежали, черноволосая, растрёпанная женщина в старых потёртых джинсах и поношенной чёрной кофте лежала на полу, распластавшись. Бог внял её молитвам.

***

Мы думаем, что Бог жесток, но Бог лишь делает максимум возможного, как и многие из нас. Иногда приходишь домой и понимаешь, что среди множества "надо" ты осилишь лишь сварить две чашки какао, себе и дочери, а потом ты просто отключишься от усталости. Так и Бог. Он тоже видел, что ей тяжело, но что Он мог? В его силах было только заменить смерть на обморок и вложить добрые мысли в головы охранников, а потом Он отключился. Разница лишь в том, что мы отключаемся в сон, а Он — в бесконечные заботы о других.

***

Охранники связались с начальством и сообщили, что автора картины Гери Хьюма они как раз только что видели в музее. Им пришло в голову, что женщина может быть просто его сумасшедшей фанаткой. Вместе с охранниками Гэри подбежал к лежащей женщине, но привести её в себя не удалось.

Гэри провёл с ней весь тот день в больнице, а потом навещал её каждое утро в течение двух недель. Когда её выписали, художник предложил ей пожить в доме его пожилого дяди, и она согласилась. Дядя быстро привязался к ней, и она осталась в Лондоне навсегда, работая у него как горничная, с зарплатой в пять раз выше, чем на родине, радуясь, что не зря когда-то углублённо изучала английский в школе.

Её улицу вновь осветило солнце.