Улица Ужасов. Сезон 2. Эпизод 3. Колодец Желаний

Алексей стоял на поляне уже минут десять, с тех пор как свернул с просёлочной дороги. Лес перед ним сгущался непроглядной стеной - не просто деревья, а нечто древнее, молчаливое, будто выросшее не из земли, а из самой тьмы. Инструкция была простая – ищи камень. И он нашёл. Громадина, поросшая жёстким лишайником, лежала на опушке, как брошенный кем-то предупреждающий знак. В сказках такие камни указывали путь. Здесь же он лишь напоминал, что назад дороги нет.

«Налево - погибель, направо - конец», - промелькнуло в голове. Шутка ли - в двадцать первом веке верить в проклятые развилки? Но смех застревал в горле. Воздух здесь был густой, пропитанный хвоей и чем-то ещё - медленным, затхлым, как дыхание спящего зверя.

Тропинка. Еле заметная, будто её процарапали когти, а не вытоптали люди. Она виляла между сосен, то появляясь под ногами, то исчезая, словно дразня. Алексей наклонился, провёл пальцами по земле. Следов не было. Ни человеческих, ни звериных. Как будто последний, кто прошёл здесь, старательно замёл все следы

Он глубоко вдохнул, почувствовав, как холод заползает под кожу. Идти нужно. Не потому, что хочется. А потому, что остаться - значит позволить лесу решить за тебя.

Шаг. Потом ещё один. Ветви сомкнулись за его спиной.

Тьма наступила внезапно — не плавным закатом, а будто кто-то захлопнул крышку склепа. Солнце, где-то там, за слоями хвои и переплетённых ветвей, больше походило на бледное пятно. Те редкие лучи, что пробивались к земле, дрожали в воздухе, словно испуганные зверьки - коснутся мха на миг и тут же отдергиваются. Алексей ловил их на ладони, но тепло не оставалось. Только холодная игольчатая дрожь, будто свет здесь был иным.

Дышать становилось тяжело. Не так, как в душном подвале - здесь не хватало не воздуха, а самой возможности дышать. Грудь сдавливало невидимыми руками, будто стволы деревьев незаметно сдвигались, сужая пространство вокруг. Или это тишина душила? Настоящая, абсолютная - без птичьих пересвистов, без жужжания мошкары. Только редкие шорохи, слишком чёткие, слишком намеренные. Словно кто-то шёл за ним. Крался.

Сильно пахло прелой травой и грибной сыростью, а между ними едва уловимый медный привкус. Тот самый, что оседает на языке, когда в детстве разбиваешь коленку и машинально облизываешь окровавленные пальцы.

Тропа сужалась. Колючие кусты, которых не было ещё десять минут назад, теперь смыкались по бокам, царапая руки и цепляясь за куртку. Сухие ветви хватали, как костлявые пальцы, а липкая паутина обматывала шею, будто пытаясь затянуть петлю. С каждым шагом воздух как будто сгущался. А чувство, что за ним наблюдают, постепенно вытесняло все остальные.

А потом деревья расступились, будто по незримой команде, словно сам лес устал притворяться просто лесом. Тропа оборвалась резко, без предупреждения — не заросла, не потерялась, а прекратилась, будто тот, кто её проложил, вдруг передумал вести куда-то дальше. Алекс замер, ощущая, как пот, холодный, как ручей из подземелья, медленно стекает по позвоночнику. Поляна. Небольшая, неестественно круглая, будто вырезанная гигантским ножом. Земля — утоптанная до состояния твёрдого кожуха, будто здесь маршировали сотни ног. Но следов не было. Ни вмятин, ни царапин, ни отпечатков. Только гладкая, словно отполированная поверхность, будто землю не топтали, а вылизывали после каждого визитера.

Воздух здесь был гуще, тяжелее. Он висел, как испарения над болотом, но вместо запаха тлена — металл и сырой камень. Каждый вдох оставлял на языке привкус старой монеты, будто Алекс вдыхал не кислород, а ржавчину, соскобленную с забытого на века оружия.

Тишина. Не та, что была в лесу — тревожная, наполненная шорохами. Здесь звуки умерли совсем. Его собственные шаги заглушались, будто он ступал не по земле, а по толстому слою пепла. Даже дыхание казалось чужим, далёким, как будто кто-то дышал за него где-то в стороне.

Это место напоминало сцену. Готовую, ждущую. Камни, из которых был сложен колодец, чёрные не от времени, а от чего-то другого - будто их окунали в кислоту, пока они не впитали саму тьму. Мох на их поверхности шевелился. Медленно, волнообразно, как шкура зверя во сне. Но ветра не было. Ни единого дуновения. В трещинах между камнями, глубоко, будто вросшие в саму породу - осколки. Сначала он подумал, что это когти. Острые, кривые, торчащие из камня, будто что-то пыталось вырваться наружу. Но приглядевшись, понял: металл. Не просто куски железа — они были частью камня, будто росли из него, как кристаллы. Или будто камень когда-то был мягким, податливым, и кто-то вонзил в него эти лезвия, а потом всё застыло, окаменело, но металл так и остался - острый, блестящий, будто только что заточенный.

Внезапный чавкающий звук заставил его вздрогнуть - влажный, густой, будто кто-то шлёпнул ладонью по сырому мясу. Не вода. Не грязь. Что-то плотнее. Как будто в глубине колодца перевернулась огромная рыба — или что-то, лишь отдалённо напоминающее рыбу. А потом шёпот. Невнятный, словно доносящийся сквозь слой ваты. Не спереди, не сбоку, а из-под земли. Алекс резко обернулся, но вокруг не было ни души — только те же чёрные камни, тот же мох, шевелящийся без ветра и непроницаемый лес.

Колодец. Тёмный, сложенный из камней, обросших мхом так плотно, что казалось, будто они покрыты звериной шкурой. И на его поверхности — пентаграмма. Перевёрнутая. Не вырезанная, не нарисованная — будто она проступила сквозь камень сама, как шрам на старой коже. Надпись: "PRETIVM". Латынь. "Плата". Но буквы были искажены — не от времени, а словно их писали дрожащей рукой. Последняя "M" растянулась в длинную, неровную линию, уходящую вглубь колодца, как дорожка. Как приглашение.

Колодец не просто стоял. Он прятался. Притворялся частью пейзажа — ещё одним камнем, ещё одной деталью этого проклятого места. Но если замереть, если перестать дышать на пару секунд... Можно было почувствовать. Он знал, что ты пришёл.

У одного края колодца не было паутины. Всё вокруг — камни, кусты, даже воздух — было опутано липкими нитями. Но здесь... Чисто. Как будто пауки боялись плести здесь сети.

Короткие, осторожные движения - будто земля под ногами могла в любой миг разверзнуться. Колодец лежал перед ним, чёрный и безмолвный, как застывший зев. Он наклонился. Вода (если это была вода) - густая, тёмная, больше похожая на ртуть. Она не отражала - поглощала свет, оставляя лишь смутные очертания. Но на мгновение...

Лицо. Не его. Чужое. Мелькнуло и исчезло - так быстро, что можно было списать на игру теней. Он не успел рассмотреть.

Колодец ждал. Не требовал. Не тянулся к нему щупальцами тьмы. Просто ждал — с холодным, почти равнодушным терпением существа, для которого время ничего не значит. И в этой тишине было ясно: он уже знал, что Алексей решился. Осталось только бросить монетку.

Его пальцы медленно скользнули вглубь кармана. Он достал монетку, которая казалась выкованной не из металла, а вырезанной из векового льда. Она была настолько холодной, что этот холод проникал сквозь кожу, растекался по венам. В тот момент, когда он сжал монету в ладони, перед глазами всплыли воспоминания — не плавно и последовательно, а резкими, болезненными вспышками, словно кто-то насильно вскрывал давно зарубцевавшиеся раны.

----------------

Комната погрузилась в полумрак, нарушаемый только мерцанием экрана ноутбука, который отбрасывал синеватые блики на пустые бутылки из-под дешевого виски. Эти бутылки, выстроившиеся в аккуратный ряд, были немыми свидетелями его постепенного падения. Она ушла - не хлопнув дверью, не устроив сцены, а просто исчезнув, оставив после себя лишь короткое сообщение на экране телефона: "Ты исчез. Давно. Сам не заметил." Эти слова он перечитывал снова и снова, пока они не перестали иметь смысл, превратившись в набор бессмысленных символов.

Его финансы рассыпались как карточный домик — сначала незаметно, потом все быстрее, пока не превратились в череду банковских уведомлений с красными цифрами и звонков от коллекторов, чьи голоса звучали подчеркнуто вежливо, но в этой вежливости сквозила неумолимая угроза. А книга... книга, которая должна была стать его спасением, просто не писалась. Пустой экран словно насмехался над ним, отражая его же лицо — изможденное, с тенью отчаяния в глазах.

В одну из таких ночей, когда пальцы сами собой выстукивали в поисковике запросы все мрачнее и безнадежнее - "как выжить без денег", "как вернуть вдохновение", "как начать все сначала" - он наткнулся на странную ссылку. Не броскую рекламу, а скромное, почти неприметное сообщение: "Колодец исполняет желания. Не спрашивайте, как." Что-то в этих словах заставило его щелкнуть по ссылке, хотя разум шептал, что это очередной развод для отчаявшихся.

Сайт, который открылся перед ним, выглядел так, будто его не обновляли с начала 2000-х. Пиксельная графика, простой шрифт, отсутствие рекламы - все это выглядело подозрительно не аутентично, а скорее сделанное на коленке. Приманкой выступали - десятки свидетельств от людей, утверждавших, что их жизнь изменилась после посещения колодца. Эти рассказы не пестрели восклицательными знаками и восторженными эпитетами, а были написаны сухо, будто констатация фактов: "Бросил монету — наутро получил работу мечты", "Долги исчезли, как будто их никогда не было", "Она вернулась". Под этими историями следовала простая инструкция: найти деревню Лесохим, отыскать старуху Марфу у разрушенной мельницы, купить у нее монету. И последняя строка: "Не ждите чуда. Оно вас найдёт само."

Разумом он понимал абсурдность этой затеи, но что-то глубже, что-то первобытное и иррациональное, тянуло его туда. Не надежда, даже не вера — просто отсутствие других вариантов. И вот теперь, стоя перед черным жерлом колодца, он понимал, что пришел сюда не за исполнением желаний.

Он пришел сюда, потому что больше идти было некуда.

Деревня встретила его молчаливым безразличием, будто он был не первым и не последним, кто пришел сюда с безнадежным взглядом и пустыми карманами. Название - Лесохим красовалось на покосившейся табличке, которая, судя по стилю шрифта и потрескавшейся краске, висела здесь еще с советских времен. Дома стояли, словно пьяные, одни совсем развалились, другие еще держались, но с явным нежеланием, будто в любой момент готовы были рухнуть от первого же сильного ветра.

Мельницу найти оказалось сложнее. Местные жители - а точнее, те немногие, кто еще оставался в этом вымирающем месте не горели желанием помогать. Они прятали глаза, когда он подходил, отворачивались, будто не замечая его, или просто захлопывали двери, не удостаивая ответом. Он шел от одного дома к другому, поднимая пыль своими низкими ботинками, и с каждым шагом ощущал, как деревня словно отталкивает его, не желая раскрывать своих секретов.

Пока наконец один старик не сжалился над ним и не рассказал, где можно найти ту самую Марфу. Старая мельница, которая давно перестала быть таковой находилась в отдалении от деревни, от глаз её скрывал густой, не такой через который ему придётся позже пройти, но всё равно не позволяющий увидеть разрушенное здание мельницы. Точнее, то, что от нее осталось — скелет из почерневших бревен, с провалившейся крышей и пустыми глазницами окон. Рядом с ней стоял маленький, но аккуратный домик, который выглядел так, будто его построили вчера — свежая краска, ровные стены, чистые окна.

На крыльце сидела старуха. Она курила сигарету с белым фильтром, и дым клубился вокруг нее, будто живой. Ее глаза - мутные, затянутые пеленой - смотрели на него без интереса.

- Чего пришёл? - Ее голос был скрипучим, как ржавые петли старой двери, и в то же время слишком спокойным, будто она уже миллион раз задавала этот вопрос.

Как будто ты не знаешь.

Алексей попытался улыбнуться, прикинуться довольным жизнью человеком, но получилось жалко.

- Монета нужна, поди, - сказала старуха, не дожидаясь ответа.

- Так точно, - пробормотал он.

Старуха усмехнулась - звук, похожий на скрип ножа по стеклу.

- Все вы одинаковые. - Протянула она, медленно поднимаясь. - Приходите с пустыми глазами и пустыми карманами.

Она не договорила, лишь махнула рукой, будто отмахиваясь от уже известного финала.

- Заходи. Дам, за чем пришел.

И, развернувшись, вошла в дом, даже не проверив, идет ли он за ней. Будто знала, что у него нет выбора.

Он выложил на стол все, что у него было - пять тысяч рублей, последние деньги, которые помогли бы протянуть ему еще пару недель в этом беспросветном существовании. Бумажки лежали на столе жалкой кучкой, словно подчеркивая всю ничтожность его положения. Старуха скривила свои тонкие, поблекшие губы, будто перед ней положили не деньги, а что-то несвежее, но все же медленно провела по купюрам костлявыми пальцами, сгребая их в ладонь с брезгливой гримасой. Спустя несколько секунд на столе появилась монета. Алексей был готов поклясться, что старуха не пошевелила и пальцем и монета материализовалась прямо из воздуха.

- Пойдёшь по дороге в другую сторону от той, что привела тебя сюда, - Проскрипела она, даже не глядя на него. - Пока не упрешься в камень возле леса.

Она сделала паузу, будто давая ему время осознать сказанное, а потом добавила с усмешкой:

- Не бойся, мимо не пройдёшь. Камешек-то приметный.

Голос ее звучал так, будто она повторяла эти слова в сотый раз, и в нем не было ни капли сомнения - она знала, что он найдет этот камень, как находили его все до него.

- Возле него тропинка едва видимая, - продолжила старуха, наконец подняв на него свои мутные, затянутые пеленой глаза. - Вот по ней и топаешь, прямо до колодца.

Она махнула рукой, словно отгоняя назойливую муху, и отвернулась, давая понять, что разговор окончен.

- Иди давай, - бросила она уже через плечо, - ничего нового ты мне всё равно не скажешь.

Он хотел что-то сказать, спросить, уточнить - но язык будто прилип к нёбу. Вместо этого он лишь кивнул, развернулся и вышел на улицу.

------------

Монета лежала на его ладони, холодная и необъяснимо тяжелая, будто выкованная не из металла, а из вечной мерзлоты. Ее грани были стерты до гладкости, а профиль на аверсе - едва различимый, словно тень лица, почти полностью стертого веками. Но оборотная сторона... Там не просто отсутствовала часть изображения - она была намеренно уничтожена, будто кто-то старательно соскоблил важнейший фрагмент, оставив лишь шероховатую вмятину, напоминающую незаживающую рану.

Когда он поднес монету к губам, язык мгновенно ощутил привкус крови - не стального послевкусия меди, а настоящей, теплой и солоноватой человеческой крови, будто монета пролежала не в земле, а в открытой ране. Воздух вокруг внезапно сгустился, наполнившись запахом мокрой меди и подземной сырости, смешанным с чем-то сладковато-гнилостным, что заставило его желудок болезненно сжаться.

Сделав глубокий, дрожащий вдох, он разжал пальцы.

"Я хочу стать успешным. Как можно быстрее". - Прошептал он, и слова повисли в воздухе, будто выгравированные на внезапно застывшем времени.

Монета не просто упала - она испарилась в полете. Один момент - она сверкала в воздухе, переворачиваясь с характерным металлическим звоном, следующий - ее не стало. Не всплеска, не звука удара о воду.

Тишина, наступившая после, была неестественно абсолютной. Даже его собственное дыхание казалось чужим, доносящимся откуда-то издалека, будто он слышал не себя, а слабое эхо из параллельного мира. Сердцебиение, обычно громкое в такие моменты, теперь было неслышным - словно сердце остановилось в ожидании.

И тогда колодец ответил.

Сначала - едва уловимым бульканьем, похожим на звук кипящей смолы. Потом - серией глухих хлопков, будто что-то массивное переворачивалось в глубине. Вода (если это была вода) начала бурлить, выбрасывая на поверхность жирные, черные как деготь пузыри, которые лопались с противным чмокающим звуком, выпуская в воздух струйки пара, пахнущего гнилыми яйцами и перекисью.

Пентаграмма на стенах колодца вспыхнула тусклым багровым светом, будто раскаленный металл под тонким слоем копоти. Ее линии пульсировали в такт бульканью, создавая жутковатую иллюзию, будто весь колодец - это гигантское сердце, пробуждающееся от многовекового сна.

Здравый смысл в последний раз попытался взять верх. Часть его сознания, еще не пораженная нарастающим ужасом, почтительно аплодировала масштабам постановки. Если бы эти пять тысяч не были его последними деньгами... Если бы он мог позволить себе подобную роскошь как скептицизм... Он бы наверняка расспросил, как им удалось добиться такого спецэффекта - звуков, запахов, этой пугающей игры света. Может, даже заплатил бы еще, чтобы узнать секрет.

Но когда очередной пузырь, размером с человеческую голову, лопнул у самой поверхности, выпуская клубы черного дыма, складывающиеся на мгновение в нечто, напоминающее лицо с вытянутым ртом в беззвучном крике, все мысли о театральности мгновенно испарились.

Колодец не притворялся потусторонним. Он был потусторонним.

Лицо в черной воде колодца постепенно приобретала его черты - каждый изгиб бровей, каждая морщинка у глаз, даже едва заметный шрам на подбородке, оставшийся с детства. Но затем оно начало деформироваться, как восковая маска, оставленная у раскаленной печи. Кожа стягивалась, покрываясь сетью глубоких трещин, серея и иссыхая, словно пергамент, забытый на века в сыром склепе. Волосы выпадали прядями, обнажая пятнистую кожу головы, покрытую темными прожилками, будто корни ядовитого растения проросли под черепом.

Его глаза — те самые, что еще минуту назад с ужасом смотрели на это превращение покрылись мутной пленкой, но взгляд оставался острым, пронзительным, словно сама смерть вглядывалась в него из глубины колодца.

А потом он увидел её.

Старуха стояла рядом, но теперь она не сгорбленная и древняя — ее поза была прямой, движения плавными, а в углах губ играла ухмылка, полная жуткого, ненасытного удовольствия.

И тогда он ощутил это — не боль, не страх, а нечто куда более ужасное.

Его вытягивали.

Не воздух из легких, не кровь из вен — само время, годы, мгновения, воспоминания. Он чувствовал, как молодость утекает сквозь пальцы, как сила покидает мышцы, как разум тускнеет, словно свеча на сквозняке.

Он рухнул на колени, и его пальцы - уже костлявые, с побелевшими суставами - вцепились в край колодца, будто пытаясь удержаться в этом мире. Кожа на руках сморщилась, покрылась трещинами, из которых не сочилась кровь — только серая пыль, оседающая на камнях. Волосы поседели и осыпались, как осенние листья, оставляя залысины, покрытые голой, пергаментной кожей.

А старуха…

Она молодела на глазах.

Морщины разглаживались, спина выпрямлялась, зубы, еще недавно желтые и редкие, теперь белели ровным рядом, будто никогда и не знали разрушения. Ее волосы, прежде седые и жидкие, становились гуще, темнее, ниспадая на плечи блестящими волнами.

- Спасибо за сделку. - Прошептала она, и в ее голосе теперь не было ни скрипа, ни хрипоты - только чистый, почти девичий тембр.

И тогда колодец взорвался тьмой.

Огромный черный пузырь, похожий на каплю жидкого мрака, медленно поднялся из глубины, растягиваясь, принимая форму чего-то слишком большого, слишком чужого, чтобы его можно было осознать. Он потянулся к Алексею, как амеба, нащупывающая добычу, и в последний момент, перед тем как тьма поглотила его полностью, он увидел…

Девушку.

Молодую, красивую, с пустыми глазами. Она наклонилась и подняла с земли монету - ту самую, что он бросил в колодец.

И тогда, в последнюю секунду, перед тем как сознание навсегда растворилось во тьме, он понял.

Колодец не исполнял желания. Он заключал сделку.

--------------

Новенький MacBook Pro, такой неуместный на старом деревянном столе в деревенском домике, раскрылся с едва слышным шелестом, экран вспыхнул холодным сиянием, отражаясь в широких зрачках, которые казались неестественно черными - будто за ними скрывалось нечто большее, чем обычный человеческий глаз. Длинные пальцы с безупречным маникюром - нежно-розовый лак, ни единой заусеницы, ни малейшего изъяна - коснулись клавиатуры с хищной грацией. Каждое движение было отточенным, выверенным до миллиметра, будто эти руки никогда не знали дрожи, усталости или сомнений.

Панель разработчика открылась мгновенно, строки кода мелькали, как кадры давно отрепетированного спектакля. Ноготок с легким стуком постучал по клавише Enter — звук, похожий на падение монеты на каменное дно.

Сайт "Колодец желаний" обновился.

В разделе отзывов появилась новая запись:

«Боже, я богат. Жизнь удалась». Алексей, 27 лет.

Просто. Лаконично. Совершенно не похоже на тот дикий, бессловесный вопль, который застыл в его пересохшем горле, когда черная пустота колодца поглотила его целиком.

Девушка улыбнулась. Слишком широко. На мгновение в уголках ее губ проступили глубокие морщины, будто под тонкой кожей шевельнулось что-то старое, что-то жадное. Но тут же ее лицо снова стало гладким, безупречным.