Уломова гать

— Не ходи на болота, несмышленыш. Там живет Одинокий. Летом живет. Летом его никто не помнит.

И вот уже повзрослев, имея в биографии опыт хулиганства и курения за соседским сараем, Дима спасовал перед этим словесным кристаллом на дне мозга. Хорошо помнилось, как у Кривой сосны — самой крайней точки, до которой можно добрести по Уломовой Гати — из тумана на него однажды качнулся темный человеческий силуэт.

«Одинокий — великий колдун. Он превратит тебя в зверя».

И Дима промочил ногу, шагнув назад мимо тропы. Убежал. Больше в тот год он не посещал Уломовой гати, а на исходе его и вовсе переехал в город за дипломом филолога — нужно было научиться верному обращению с кристаллами слов. Чтобы не ранили. Не пугали.

В городе оказалось весело и интересно. Страхи, привезенные с малой родины, даже и смешными казаться перестали. Среди асфальта не водилось страшилищ.

«Интересно, заколдовал бы меня Одинокий?» — спотыкалась иногда на грани сна и яви мысль Димы о пожелтевший, растрескавшийся булыжник детского ужаса, уже оправленный в мягкий свет сентиментальных воспоминаний.

— Хоть бы посмотреть, что такое там было, — сказал он как-то зимой сокурснице Гале, втыкая шампур в заснеженный песок родного двора. И засмеялся, чтобы никто не подумал, что он это всерьез. — Подождешь меня?

— Охотно, любимый. Будут интересные новогодние каникулы, если придется тебя искать с вертолетом.

— Я что дурак? — обиделся Дима. — Я нафигатор возьму.

— Разумеется, милый. И урони его в сугроб поглубже.

Женщины никогда ничего не понимали в подвигах.

— Возьми выпить, — напутствовал друг Саня. — Нальешь этому Горлуму, или как его там.

Положив в рюкзак бутылку коньяка, Дима отправился на Уломову Гать.

*

У Кривой сосны все было так, как он оставил, выдернув ногу из трясины — пни в серых пятнах лишайника, ломкие коряги и даже след его «гриндерса» на замороженном иле, наверное, сохранился где-то глубоко под слоем снега и времени. Только страшного силуэта нигде не наблюдалось.

Порывшись в рюкзаке, Дима достал флягу, глотнул, и погрузил сапог в сугроб новой, безымянной части гати, что начиналась за сосной.

Заледеневшие бревна скользили под башмаками, болотная ботва царапала штаны, снег хрустел под подошвами.

«Никого тут нет», — подумал Дима, остановился и глотнул еще.

Стало грустно. Камень на дне души побледнел, притих и заиграл своими притупившимися гранями лебединую песню. Прощай, самоцвет. Детского страха стало жаль. Так жаль, что Дима даже слезу пустил, а потом, глотнув еще коньяка, разрыдался в голос — благо, в зимнем лесу его никто не слышал, кроме белок. Так и шел он по самому дну своей ностальгии, высоко поднимая ноги, шел, размахивая полупустою бутылкой.

— Одинокий! — закричал он наконец. — Слышишь, Одинокий! Я тебя не боюсь! Ну-ка иди сюда, преврати меня в зверя! Боишься? Я знаю, ты есть! Я видел тебя! Иди сюда… я победил тебя, Одинокий! Ты думаешь, я в городе фигней занимался? Я себе на учебу, между прочим, сам заработал… у меня даже выходных нет… даже праздников… даже ни одного Нового Года нормального не было!

— Почти стихотворение получилось, — отозвался ему трескучий морозный воздух.

Серый тростник расступился, и Диминому взгляду предстал человек в подвернутых выше колен, под сапоги, армейских штанах и расстегнутом поверх свитера синем мундире. Половина мундира сползла с левого плеча, а погоны различались по званию.

— Вот, — загадочно сказал незнакомец. — Видимо, я твой должник.

— Ты кто, сержант или капитан? — спросил очень сильно пьяный Дима. Почему-то этот вопрос казался ему сейчас важнее всего.

— Я — Одинокий, — представился непонятный чин. Он походил вовсе не на страшного колдуна, а на их преподавателя по истории новейшей культуры, имевшего обыкновение протирать очки испачканной мелом тряпкой. Странно. А бабка пугала — Одинокий телом тонок, волосом черен, а нос, как у ястреба… Впрочем, если сфокусировать взгляд — так оно и было.

— Я тебя узнал, — сказал Дима главное. — Выпить хочешь?

— За твою победу? — спросил Одинокий лукаво.

— Ну… — Диме его поведение показалось бестактным. — Победителей не судят, — сказал он на всякий случай.

— …а вешают без суда, — согласился Одинокий. — И как, тебе понравилось со мной драться?

— Вообще-то нет, — трезвел Дима. — Я ж не троглодит какой: чуть что — сразу в драку. Я человек культурный. Университет закончил. Просто глянуть пришел. Уж очень меня в детстве тобой пугали.

— А про Деда-Мороза рассказывали?

— Конечно. Правда, я не верил.

Внезапно вспомнилось, как он час простоял на «ёлке», которая была в сельском клубе, у стены, опасаясь, что Дед-Мороз превратит его в сосульку. Одна тетя ему это сказала. И повел он себя послушно, хоть и чуял в обещании тетки какой-то подвох. Значит, соврал Одинокому. Или нет? Получается, что Деда-Мороза он не верил, а вот в сосульку… точнее, в то, что ряженый дед способен превратить его в сосульку — верил.

— А твои страхи — они верили?

Одинокий стоял, погрузившись сапогами глубоко в снег, и пропускал пучок осоки сквозь пальцы, спрятанные в коричневых перчатках. А сам улыбался.

Мои страхи в это верили, подумал Дима. Человеческие страхи во что только не верят.

*

…Вернулся он еще до рассвета — так мало времени занял обратный путь.

— Нет, вы посмотрите на него, — сказала полусонная Галя. — Ночь, мы думали, он потерялся там, волновались. А он вернулся по-тихому.

— Нашел этого… эту звезду местного фольклора? — спросил Саня.

— Э… нет. Хотя в лесу, надо сказать, красиво. Зря ты, Санька, в лес не пошел.

До рассвета оставалось два часа, но как только Дима сомкнул глаза, то увидел Одинокого со следом своего кулака под глазом.

— …ты превратился в зверя, — прошептал Одинокий, — испуганного зверя… От страха исцеляются любовью, а не битвами.

Он улыбался.

*

…Проснулся Дима в самой середине зимнего дня, когда друзья уже собрали вещи.

— Вставай, — сказала Галя. — Там к тебе заходили, но я не стала будить.

— Кто? — подскочил Дима.

— Какой-то грустный панк в синем таком, винтажном мундире. Я его спросила, почему он грустный, а он ответил — я, мол, Дед Мороз. Но не вообще, а из детства твоего, так и не поверившего в меня приятеля Димки. Никаких конкретных дел у него к тебе не было. Это что, действительно друг детства? Что-то не похож он на Деда Мороза.

Дима зевнул.

— Это потому, что я его боюсь, — пробурчал он, осененный, словно припомнив нужную страницу учебника на экзамене по философии. — С детства боюсь и не верю. Поэтому пока я его не представлю в кафтане и с бородой… Это типа как расколдовать. Навсегда. Для личного пользования. Даже летом, когда его никто не помнит. И тогда у меня первый раз будет счастливый Новый Год.

— Интересно, что Санька подмешал в коньяк? — скептически подняв бровь, Галя отвернулась. — Я в детстве боялась соседа-пьяницу. Если я его найду, чтобы не испугаться, он станет Жар-Птицей?

— Не язви над счастьем, — сказал друг Саня. — Счастье — оно беззащитно. Но необходимо.

…Окрестности Кривой Сосны не изменятся еще много лет — тот же тростник, те же следы под снегом, та же поземка с декабря до марта. Но теперь Дима мысленно сможет поселить в это место кого угодно — от Деда-Мороза, до Братца Кролика. И никто из них уже не станет Одиноким, которого все боятся.