Ульберт Ален Одл

Пролог: Величие не нуждается в прощении

«Зло не должно извиняться за своё существование. Оно просто есть. И когда ему даруют силу творить — оно творит. Сегодня мир познает мое творение».

Последние секунды отсчитывались с тиканьем неумолимого хронометра, висевшего на стене его убогой квартиры. Ульберт Ален Одл, чьё настоящее имя давно стерлось в пыли безразличного мира, смотрел на экран. На нём застыл его аватар — величественный демон в бархате и золоте, стоявший в Тронном Зале, окруженный образами своих величайших творений. Не NPC, нет. Детищ. Воплощений идеи, которой он дышал.

Он не ждал чуда. Он не молился о продлении. Он презирал этот мир и его правила. Смерть родителей под колёсами корпоративной машины, презрительные взгляды тех, кто считал себя «успешными», тщетность любого сопротивления — всё это выковало в нём ядро чистой, неабстрактной ненависти. «Иггдрасиль» был не побегом. Он был манифестом. Здесь он был не жалким человеком, а силой. Архитектором отчаяния. Мировым Бедствием.

«00:00».

Экран погас. Не мигая, не загружаясь. Просто… погас. Но ожидаемой пустоты, отключения сознания — не последовало.

Вместо этого его схватило.

Не тело — его уже как будто и не было. Схватило самое ядро его воли, его разум, его личность, и протащило сквозь вихрь немыслимых данных, света и тьмы. Он не кричал. Он анализировал. Цеплялся за знакомые паттерны: код заклинаний, параметры NPC, полигоны Назарика. Он чувствовал, как его «я» вплавляется, ввинчивается, становится тем самым цифровым демоном на экране.

И затем — тяжесть. Тяжесть рогов, венчающих череп. Тяжесть бархатного плаща на могущих плечах. Холодок золотой маски на коже. Запах озонованного воздуха и старого камня. Реальность. Не через интерфейс, а через тысячи новых, обострённых чувств.

Он открыл глаза. Перед ним был Тронный Зал Великой Гробницы Назарик. Тот самый. Но он был не просто игроком в нём. Он был его осью. Он чувствовал каждый камень, каждую ловушку, каждого стражника на десяти этажах вниз и вверх. Как нервную систему. Это не было владением. Это было единством.

И он чувствовал их. Десятки, сотни точек сознания, замерших в почтительном ожидании. Его детей. Его слуг. Его армию.

Ни тени сомнения, парализующей неуверенности «что же делать теперь» не посетило его разум. Его разум, отточенный годами построения сложнейших билдов и стратегий, уже работал.

— Превосходно, — прозвучал его голос, низкий, вибрирующий магией, наполняющий пространство зала без малейшего усилия. — Системный перенос в автономную реальность. Параметры мира… неизвестны. Угрозы… не оценены. Но фундамент… наш.

Он поднялся с трона. Плащ развеялся за ним, как тень. Он сделал шаг, и весь Назарик затаил дыхание.

— Демиург. Альбедо. Все Стражи Этажей. Явиться.

Его приказ был не вопросительным, не неуверенным. Он был естественным законом. Пространство перед троном затрепетало, и они появились — пали ниц в синхронном порыве благоговения. Он видел дрожь восторга в плечах Демиурга, видел мгновенную, пусть и ошеломлённую, адаптацию Альбеды, перепрограммировавшую свой долг на лету. Их умы были для него открытой книгой, написанной его же рукой или рукой его согильдийцев.

Он смотрел на них не как на замену утерянным друзьям. Он смотрел как на инструменты. Совершенные, преданные, жаждущие служить истинному замыслу своего создания.

— Встаньте, — сказал Ульберт, и в его тоне не было ни дружелюбия Аинза, ни попытки его имитировать. Был холодный, ясный авторитет. — Забудьте старые названия. «Аинз Оал Гоун» была гильдией. Мы же — нечто большее. Мы — воля, воплощённая в силе. Мы — катастрофа, обретшая форму.

Он прошёл между рядами склонённых голов, его копыта отмеряли твёрдый стук по мрамору.

— Мир, в который мы попали, не знает нашего величия. Он болен теми же пороками, что и старый: лицемерием, слабостью, глупой верой в свои никчёмные идеалы. Мы пришли не чтобы выжить в нём. Мы пришли чтобы исцелить его. Огонём и страхом. Отчаянием и могуществом.

Он остановился перед огромным магическим окном, которое показывало лишь пустыню. Но его взгляд видел дальше.

— Ваш прежний господин, Момонга, был моим другом. Он выбрал бы путь осторожности и скрытности, пытаясь понять правила этой игры. Я же правила диктую. Назарик не будет таиться. Он станет маяком, свет которого — тьма для этого мира. И все увидят его. Все познают, кого они прогневали своим простым существованием.

Он обернулся к ним. В его глазах, лишённых человеческой теплоты, горел огонь абсолютной, неопровержимой уверенности.

— Начинается эпоха истинного Властелина. Готовьтесь. Мы идём войной не на государство. Мы идём войной на саму их реальность. И первым делом… мы сменим вывеску.

Губы под золотой маской тронула улыбка, лишённая всякой доброты, но полная бесконественного, леденящего удовлетворения.

Правитель, который боялся, что его раскроют, ушёл в небытие. Остался лишь Творец, который хочет, чтобы его боялись. И мир содрогнётся от его первого шага.