Улыбка

Смерть свою долго искать по всем закоулкам — весёлое бремя.

Ты, светило великое, видело всё само.

Тем, кто таскает судьбу за пазухой под плащом дырявым,

Есть что сказать Костлявой — пускай уж придёт.

Босой старик, опираясь на палку, брёл по берегу моря.

Недавно рассвело, свежее солнце ловко карабкалось кверху где-то над Эгиной, посреди моря; полусонные волны, напротив, лениво шуршали, здороваясь с ходоком:

— Привет Диогену от волн… Привет Диогену из Азии… Привет Диогену из Ливии...

Он шёл из Афин. Шёл второй день. Неблизкий путь для его возраста, но Истинный Пёс никогда не кряхтел. Едва солнце переправится через Пелопоннес, как он, вслед за светилом, перейдёт Истм и прибудет в Коринф. В свой гимнасий. "Летнюю резиденцию".

Старик остановился. Он уже завтракал перед рассветом, но теперь ему захотелось съесть ещё пару оливок, и он не смог себе отказать. Присев на прохладный прибрежный валун, путник достал из сумы горсть плодов и принялся неторопливо жевать.

Солнце карабкалось выше, волны всё слали приветы, неутомимо, из Азии и из Ливии; старик вспомнил о вежливости:

— И вам, волны, привет, - произнёс он негромко.— От Диогена. От… человека.

Последнее слово чем-то его озадачило. Оно вышло наружу не сразу, помедлило, будто где-то внутри зацепилось за нечто — но за что оно могло зацепиться, оливки старик пережёвывал тщательно.. И слова вообще только тень.

Старик улыбнулся. Ему вспомнилось, как всполошил он по молодости афинян, когда днём с факелом носился по агоре и на вопросы зевак отвечал: «Человека ищу».

Да, он искал человека всю жизнь. Много перевидал людей за свои девяносто лет, всяких разных: философа Антисфена и ритора Демосфена, царя Филиппа и великого царя Александра, многомудрого Платона, того самого Платона, который однажды определил: «Человек есть животное о двух ногах, лишённое перьев». Он ощипал тогда петуха и бросил Платону — пусть беседует со своим человеком, он же встречал лишь людей, столь разных людей, столь непохожих, гораздо более непохожих, чем золото и медь — они, эти люди, не были даже медью, а он искал золото, он искал то, что он мог бы любить.

С моря подул ветерок, подсохшая галька зашелестела, засуетилась; выше по берегу зашумели деревья. Нет земли прекрасней Эллады, в самом имени слышится лад, в душах эллинов только нет ладу. Старик грустно вздохнул, приподнялся, собираясь идти — и опять опустился на камень. Он никуда не спешил. Миновали те времена. Притворяться философом уже есть философия. Притворяться человеком… Притворяться, будто делаешь то, будто ведаешь, что тебе нужно. А жизнь — только солнце, ветер и море, быстрые дни, как облака, лёгкая память…

Его город детства жался к морю впритык, словно женщина в ласке; море то было суровым и хмурым. Небо над городом детства часто дождило и гневалось. Сам город, шумный и тесный, вечно полный торговцев, не нравился мальчику. «Купи-продай», «злато-серебро», барыш, барыш, — об этом, казалось, шептал каждый камень, об этом чирикали вездесущие воробьи, кричали чайки и каркали вороны. А люди прятали алчность под напуском хитрых прищуров, совершали обряды, ругались на сходках. Отец Диогена, Гикет, ненавидел синопцев, всегда недовольный торчал в своей лавке, считая монеты. Мальчик скитался один по галдящему городу, выходил за ворота, бродил по окрестным полям и кипарисовым рощам. Там за городом у виноградника он однажды столкнулся с косматым варваром в козлиных штанах, черпавшим воду ладошкой из родника. Варвар чем-то ему приглянулся, у него был обол, он стащил у отца и теперь протянул монетку бородачу.

Варвар спокойно напился воды, смерил отрока взглядом, отвёл его руку: «Сам стащил и делишься краденым. Лучше верни назад. Не твоё это».

Так познакомился Диоген со своим первым учителем. Косматый пафлагонец хорошо знал эллинскую речь, но совсем не чтил эллинов. И Диоген не чтил эллинов, но и варваров тоже не чтил, однако этот дикарь был иным, просто-напросто иным. Не эллин, но и не варвар. Учитель. Он жил высоко в горах в обомшелой лачуге, стоявшей на давней козьей тропе. Дорога туда занимала весь день, если быстро идти, без остановок; Диоген уже мальчиком умел ходить быстро и без остановок. Он носил котомку, наподобие перы, как и сейчас, в ней скучали огниво и краюха хлеба; несколько раз ночевал он среди камней, ему снились пятнистые барсы, рогатые змеи, он до боли сжимал острый кремень, но не просыпался. Он уже с детства ничего не боялся из того, чего боятся обычные люди. Он был другим. И учитель его был другим.

«Человек — это маска, - разъяснял пафлагонец. — Деревянная маска, как в вашем театре, она сызмальства врастает в плоть человечью, и ничем её не отскрести. А то, что под маской — вот оно, золото; но попробуй, дотронься… Всё, что ты видишь: сильный и слабый, больной и здоровый, худой и пузатый, гигант и увечный, правитель и раб, — всё это маски, которые будут твердить, будто суть они люди, только ты им не верь, ты ищи человека, всегда ищи человека, зри маски насквозь».

Диоген потешался над варварами. Над косматостью, неумением излагать, неотёсанностью. Но в лачуге у пафлагонца он проглатывал не только язык, но и, казалось, все свои мысли в придачу. Мысли эллина, который сам по себе, но всё же эл-лин.

«Как изысканно лгут ваши рапсоды! Что говорят они, например, об Икаре? Подымался всё выше и выше, и от жара расплавился воск, крылья рассыпались. Кто им поверит! Мальчик, подымись выше в гору — и ты встретишь холод. Снег и лёд заместо жара, потом нечем станет дышать, сам воздух промёрзнет, как реки за морем зимою. Солнце греет землю, а уж земля — человека и воздух; ежели кто возжаждет греться прямо от солнца, его маска всё исказит. Боги не обретаются на Олимпе, там даже для них слишком холодно; боги прячутся в нас, шебаршатся под нашими масками. Мы сами — боги, когда скинем однажды маски людей. Но вы, эллины, сильно залгались, изнежились. Предки учили, что жизнь есть охота, вы превратили охоту в театр, в игру, в сплошное кривлянье. Никчемные эллины! В театре всякий актёр знает роль, которую должен исполнить. В жизни вы даже не подозреваете о своём назначении. То, что вам предназначили боги, судьбу, вы должны за этим охотиться, идти по следу, тропить — а вы вместо этого пьёте вино и развлекаетесь. Театр пьяных актёров, не знающих ролей».

Так учил мальчика Диогена косматый варвар целое лето. Незаметно подкралась осень, деревья в горах пожелтели, оделись в багрянец и пурпур, ветер тучами нёс золотую метель, земля будто горела. Учитель, мягко ступая босыми ногами по огненному ковру, простирал руку и восклицал: «Вот он, презренный металл! Вся земля в золоте, Диоген. Что ещё тебе нужно?!»

Вскоре тропа стала скользкой от частых туманов. А зимой её вовсе размыло дождями. Весной, когда мальчик вновь смог добраться к учителю, лачуга оказалась пуста. Но Диоген никогда не забывал своего космача. Очень здорово говорил тот об эллинах. И когда афиняне присвоили чужому царю Александру имя бога Диониса, душа пафлагонца, наверное, лопнула со смеху. Если есть ей ещё до того дело.

Старик покончил с оливками, нехотя поднялся, подобрал прислоненный к валуну посох, повесил обратно суму на плечо и двинулся дальше. Его голова посвежела после оливок, горизонт расступился, перед взором мелькали сцены из прошлого, далёкого светлого прошлого.

Как и все дети, он посещал школу. Изучал грамматику и риторику, занимался музыкой и гимнастикой. Позже, в эфебии, любимым искусством стала диалектика. С замиранием сердца слушал юноша о Сократе, о блестящих беседах в поисках истины. Он тоже непременно желал отыскать истину с младых лет. Едва успев принести клятву Синопе, отправился в путешествие. В Дельфы, к оракулу, от которого перенял мудрый Сократ призыв познавать себя.

Оракул юношу разочаровал. Выдал невнятицу: «Перечеканивай!» Отец его уже долгое время перечеканивал золото, подрезая края монет; Диоген, разумеется, знал, но полагал, будто это его не касается, не очень достойное дело, лучше стоять в стороне. Но оракул так не считал. И рыжая женщина, огненно-рыжая, пылкая, тоже так не считала. Он сошёлся с ней по возвращении, он был юношей в полном соку, а она в любви знала толк, особенно после обильных подарков. И Диоген без большого труда приловчился перечеканивать вместе с отцом. Он подрезал края дариков не хуже родителя, а обрезки тратил на Рыжую, ненасытную — даже имя своё она ему не оставила, выцарапала из памяти.

Женщина – это женщина. Без неё человек скособочится, но и с ней философу не по пути. Синопцам удалось уличить подрезальщиков: отец скончался от позора, сыну пришлось навеки покинуть родные края. Женщина, разумеется, от него отреклась, от беглеца, ибо стал он не кто иной, как

Лишённый крова, города, отчизны,
Живущий со дня на день нищий странник.

С рабом и с парой монет в кулаке он отправился за море, попытать счастья в иных краях. Судьба ему предстояла безвидная: сгинуть в безвестности на чужбине. Раб ушёл от него, как и монеты; остался кулак, два кулака, две ноги, голова. Только это мог он теперь перечеканивать. И повсюду смеялись над ним.

Как-то в Пирее столкнулся изгнанник с торговцами из Синопы. Распили они немного вина, не разбавляя, как моряки (угощали синопцы). А потом вышла ссора. Взялись пенять торгаши Диогену. «Жил ты, брат, не тужил — да кто ты теперь? Жил, как все. А теперь вот один. Мы приговорили тебя скитаться, и стал ты посмешищем, все над тобою смеются. Вот так!»

Эти красные жирные морды издевались над странником. Они думали, будто за скромную выпивку станет он слушать их мерзкие речи. Что они знали!

— Это я приговорил вас… остаться! — вскипел Диоген. — И над вами, быть может, смеются ослы. Только вам это ведомо разве? Вы ведь все похоронены заживо в братской могиле. Вы мертвы, как и ваши товары; вы такой же товар в руках у судьбы, просто тряпки, ветошки, тряпки! 3ато я живу припеваючи. Я!

Молод тогда ещё был Диоген. И горяч. Попойка закончилась дракой, он бился один против всех, но отделался только царапинами. Кто мог его подцепить? Эти мешки? Нет, кулаки его не задевали, вот слова… Он хотел говорить, как Сократ. Он мечтал повергать толпы… словами. Ведь кулак бьёт по мясу. А слова идут дальше. Но где взять и как выудить эти слова? И какою бронёй укрепить?

Всюду скитался изгнанник. Смотрел, слушал и подмечал. Спорил с риторами и софистами по всяким поводам и без поводов. Опровергал прорицателей. Прислушивался к ученикам Сократа, один из которых, Антисфен, очень недурно рассказывал о двух путях достижения счастья. Диоген везде ходил сам по себе, просто скиталец, прохожий, гражданин мира. Так бродил он более года, а потом обрёл пристань и бросил якорь.

Он пришёл-таки к знаменитому Антисфену, который именовал себя Истинным Псом и встретил изгнанника палкой. С тех пор палка втёрлась в родню к Диогену. И стал он действительно жить и в беде, и в нужде припеваючи.

Антисфен слыл большим мудрецом и любил говорить о Сократе, о сократовой силе и о том, как достойно Сократ умирал. Очень часто рассказывал Антисфен, как достойно Сократ умирал. И как же погано умирал сам Антисфен, как слюнявый мальчишка.

Это было будто вчера. Тёмная душная комната. Одинокий солнечный лучик прокрался сквозь щелку в стене, упал поперёк иссохшего, мышиного цвета, лица. Скулы обтянуты кожей, как бубен, в бороде комки крови — сын рабыни скулит, жалкий щеночек, забыл всякую гордость, всё позабыл. Скрипел громче своего ложа, умолял найти лучшего лекаря, просил фасосского вина, дабы забыться. Негоже философу так цепляться за жизнь. Смерть не внемлет мольбам. И друзья разбегаются.

О смертных и несчастных человеков род,
Лишь тени мы - и больше ничего,

Без пользы только землю тяготим.

Чахнущий учитель Антисфен просил найти лучшего лекаря; ученик Диоген, прячя слезу, протянул свой кинжал…

Старик снова присел отдохнуть. Солнце уже распрощалось с Эгиной и, похоже, всерьёз прицепилось к непокрытой голове ходока. Он почувствовал жажду. Всё пространство по левую руку занимала вода — но такую воду пить он ещё не умел. И уж поздно было учиться. Оставалось сидеть.

Обо многом болтал Антисфен. Труба, которая себя не слышала. Но в одном был прав Угрюмец: ничто на свете не имеет цены. Золото, женщины, мальчики, слава и власть— это насмешки богов над людскими пороками. Истинно ценны две вещи: умение беседовать с самим собой и умение умереть счастливым. Как Сократ, но не как Антисфен.

Космосом правят многие боги. Человек же есть микрокосм. Зависть, ревность, похоть и жажда — все имеют свой голос и вершат свою волю. Но есть также любовь, сила дня, сила ночи; днём является тень, ночью светятся звёзды. Зевс творит судьбы мира через многих богов; у людей в голове развелась демократия, а сердца заглушились совсем. Вот куда надлежит пролагать свои тропы философам — к сердцу. Вот куда чаял дойти Диоген.

Его прозвали «безумствующим Сократом». Он не давал никому спуску, ни себе, ни другим. Те, кто многим нравятся, скорее могут быть названы евнухами, чем философами. Диоген облаивал всех. Ему как-то приснилась Судьба, троеликая — и все три сморщенных лика в один голос признались: «Этого Пса не уметить. Он бешеный!» Так ведь и было! Он говаривал правду в лицо даже Филиппу, наводившему ужас на эллинов. Александр, покоритель мира, однажды признался, что хотел бы стать Диогеном, когда б не был уже Александром. А он, Диоген, желал бы стать Диогеном, даже если бы был Александром. Он жил в глиняной бочке, ходил босым по снегу и пробовал есть сырое мясо. Он был истинный пёс. Он неистово лаял, без умолку, однако люди терпели его, как ни странно. В сто раз больше сказал он им всем, чем Сократ — значит, не меньше ста раз могли присудить ему яд, но почему-то не присудили ни разу. Людям нравилось даже, когда Диоген говорил про других, не про них. Будто чем они различались? Слава шла по пятам за начинающим Псом, поначалу его это тешило малую толику: когда люди тебя узнают, зазывают, ловят каждое слово. Но пёс не обратился в евнуха. Не ради славы он лаял. Ради истины. Или того, что мерещится истиной. Чем больше славы люди ему воздавали, тем меньше он её примечал. И вскоре стал вообще равнодушен. А та — истая женщина — всё прибывала.

Старик поменял место отдыха. Солнце слишком ему досаждало, он отыскал тень под навесом скалы. Здесь, в прохладе, можно было подрёмывать — и он задремал. Ведь, в общем-то, он никуда не спешил. Давным-давно никуда не спешил. Солнце в силах перевалить через Истм и без его сопровождения.

Ему снился день, когда светило было таким же горячим, а ветерок с моря таким же весёлым. Он спал в своей бочке, но к нему пришли люди. Они тараторили, размахивали руками, суетились. «Диоген, мы хотим принести жертвы. Идём с нами, бог ждёт и твоей жертвы!»

Странными люди казались тогда. И смешными. Ему, Диогену, было смешно — ведь эти люди всерьёз утверждали, будто бог нуждается в жертве от Диогена. А он не мог взять в толк: как это, бог, великий, могучий, прекрасный — и в чём-то нуждается? И неужто у Диогена есть нечто такое, в чём нуждается бог? Он не мог взять в толк и долго чесал затылок. Но потом сообразил: «Может быть, это вошь? В ней нуждается бог? Да, она есть у Диогена, прячется в волосах, но он готов её поймать и заклать для бога».

Они поколотили его за святотатство. И отправились к богу со своими дарами. А когда возвращались, объевшиеся, развесёлые, — он встретил их посреди площади, задрал трибон, присел и принялся справлять большую нужду.

Люди вытаращили глаза, тыкали на него пальцами, обступили со всех сторон, хохотали и негодовали одновременно, а он спокойно закончил, поднялся и стал вести с ними беседу как ни в чём не бывало. «Разве достойно потешаться над прекрасным?» - спрашивал он, и они покатывались со смеху, словно шут перед ними кривлялся. «Но разве уподобиться богу не есть наипрекрасное?» - не мог он понять. «И если бог вправду принял вашего сочного ягнёнка и ваше вино, разве не занят бог сейчас тем же, что и я только что сотворил? Как, достопочтенные мужи афинские? Как по-вашему? Неужто даже ветра бог не испустит после хорошего мяса и славного вина?»

Один уже подобрал камень, целил в голову, другой отыскал палку — быть ему биту во второй раз — но сам бог заступился нежданно-негаданно. Порыв ветра вдруг поднял пыль на агоре, небо будто вздохнуло или… да, об этом он им толковал, не пугаясь камней и палок, резал правду в лицо:

«Вы зовёте прекрасным мальчика, потому что похоть ваша к нему вожделеет, и девушку вы зовёте прекрасной, потому что ваша похоть к ней вожделеет. И богатого именуете мужем достойным, потому как жаждете его денег. Сильный для вас прекрасен — ведь вам страшна его сила, и вы чаете в ней обрести для себя защиту. Но когда этот мальчик станет тучным и обрюзгшим от разврата, когда девушка превратится в старуху, когда богатый окажется нищим, а сильный — сирым, кто из вас и тогда назовёт их прекрасными, а не постыдными? Ведь никто, потому как прекрасное для вас то, что приносит вам якобы пользу, что вам якобы выгодно, что способно удовлетворить вашу похоть — разве не так? Ну а мне, Диогену, вдруг скрутило живот посреди площади — разве опорожниться от скверны немедленно не было для меня самым выгодным и самым полезным? Разве не так? Разве не это прекрасное для меня? Разве ваша хвалёная логика не свидетельствует в мою пользу? Почему же это кажется постыдным для вас? Почему? А знаете вы, что кажется постыдным для меня? Когда от совести откупаются жирным барашком и мерой вина. Когда прекрасным видят не самого человека, а лишь то в нём, к чему вожделеет похоть. Кто из нас прав, мужи достопочтенные, кто нас рассудит? В каких трёх деревах мы заплутали?..»

Старику вдруго показалось, что за ним наблюдают. Он открыл глаза. Птичка прохаживалась перед ним. "Да ты как Менесиппа. В пёстром платье, с ожерельем и такая же красивая", - сказал он горлице, а потом достал из котомки краюху хлеба, отломил половину, покрошил и бросил крохи просительнице. Горлица занялась делом, стала клевать, а Диоген обратно погрузился в воспоминания.

Дело было под вечер. Он сидел в своей бочке и размышлял. А мимо четверо рабов несли на носилках её. Главную афинскую красавицу в пёстром платье.

Носильщики неожиданно остановились передохнуть. Гетера слезла с носилок. Она была пьяная и смотрела на его бочку и на него.

— Так ты и есть пёс Диоген? Я слышала о тебе от Демосфена. Мы всю ночь с ним беседовали об ораторском искусстве и весь день тоже, и за это он отвалил мне целый талант. Видишь мешок на носилках? Там даже больше таланта.

Она медленно шла к нему. Прекрасная как Афродита и слегка пьяная.

— Диоген, ты уже начал седеть, а он ещё молодой. Сколько ты мне заплатишь, если я с тобой побеседую о философии?

— Моя палка готова отмерить тридцать ударов, — он поднялся навстречу и держал в руке палку. Его хмурый взгляд мгновенно её убедил.

— Ой-ой, Диоген, не надо палки. Я согласна бесплатно.

Он опустил палку.

— Тогда становись на карачки, царица. Будем беседовать о философии по-собачьи.

— Ой, Диоген, а моё платье, оно не запачкается?

— Если есть, кому тебя таскать, найдётся и кому постирать.

Он задрал её платье и начал "беседу". Много лет у него не было женщины. Очень много. После той рыжей и не было. Но теперь он постарался за все эти годы. Гетера стонала сквозь зубы: "Ещё!.. ещё!" Собралась толпа. Зрители стали хлопать как будто в театре. Закончив, Диоген обратился к зевакам:

— Что, как вам наша беседа о философии? Одобряете?

— А ведь ты, Диоген, замарался. Негоже философу так. Никто так не делает.

— Да ну! Солнце её касается каждый день и до сих пор ничуть не замаралось. Так и с меня не убудёт.

Гетера оправила платье, собралась уходить. Потом обернулась.

— Диоген, ты мне очень понравился. Я к тебе снова приду... Нет, лучше ты ко мнет приходи. Чтобы без этих, чтоб не смеялись.

Странная женщина. И такая прекрасная! Это была награда. Судьба ему посылала награду за долгие годы, и он не злоупотребил. Философ не ходит к гетерам. Если так уж пристанет, он справится сам, без неё. Он так ей и ответил, своей последней женщине, когда раб принёс письмо. "Уже справился сам. Вот если б и голод можно было бы утолять потиранием живота".

Много высказал людям старик Диоген. Хотя в те времена он не был ещё стариком. Он насмехался над победителями олимпиад и величал себя единственным Победителем, поскольку он-то побеждал мужей, их пороки, а эти борцы-бегуны, рукомахи и ногоскоки, одолевали рабов, ведь они все являлись рабами своих же страстей. Венцом лучшего бегуна надо бы увенчать зайца, а лучшим борцом признать льва. Или медведя. Но иные готовы отнести на алтарь всю свою молодость ради того лишь, чтоб прыгнуть на полмизинца дальше других и удостоиться одобрительных криков толпы. Однако крохотная лягушка способна перепрыгать любого атлета и притом без изнурительных упражнений. Неужто удел людской тягаться с лягушками?.. А борцы и панкратиасты? Диоген однажды одел олимпийский венок на шею строптивой лошади и провозгласил: «3а победу в лягании!» - но люди звучно стукали свои лбы костяшками пальцев и повторяли платоновские слова: «Сократ, который рехнулся!» Но ведь рехнулись они! Готовы визжать от восторга в честь какого-нибудь тунеядца, который угробил целое состояние и загубил десяток невольников, лишь бы его колесница первой пересекла черту. Воистину, игра стоит свеч! Но что втолкуешь людям? Они внемлют лишь тем, кто им потакает. Разинув рты, согласны слушать хоть до утра лжепрорицателей, дураков, бесчестных и прочих софистов, озабоченных только одним: как опустошить кошельки простофиль.

Четыре олимпиады назад Гиппий, велемудрый прорицатель в головном уборе пышнее, чем у самого Аполлона, вещал толпе за её серебро. Седой уже Диоген с трудом пробился вперёд и спросил мудреца:

— Хороший ты прорицатель? Или плохой?

— О, наилучший! — ответил, конечно же, тот.

—Тогда предреки, что намерен я сделать сейчас?

«Мудрец» растерялся, заюлил, поплыл в словесах. Диоген рассмеялся: «Ответь хотя бы наипростое: ударю ли я тебя палкой — иль нет?» Аполлоноподобный в смятении вымолвил: «Нет», - и крепкая диогенова палка изрядно прошлась по непутёвой спине прорицателя.

Толпа зашумела, завозмущалась. Даже теперь не могли они сообразить, сколь гнилой товар приобретали. Каковы покупатели — таковы продавцы.

А той же осенью продавали уже самого Диогена. Он попал в плен к пиратам, его палка оказалась бессильной против кованых крючьев и острых мечей. Да и что втемяшишь меднолобым киликийцам?

Пленных вывели в путах на площадь, два десятка в единой упряжке, и богатые граждане проверяли их зубы, щупали мускулы, заставляли подпрыгивать и приседать своих будущих мулов.

Несчастные приуныли. Один упал в обморок, у других лились слёзы. Лишь Диоген пожёвывал краюху хлеба, ничуть не печалясь. Покупают ведь тело, не душу. А тела его сотоварищей были рабами всегда и без продажи. Он жевал, улыбался, разъяснял остальным: «Хватит вам притворяться и хныкать только из-за того, что становитесь рабами, будто бы до того, как попасть в лапы разбойникам, вы были свободными? Кто вам поверит! Вся ваша «свобода» расписана от альфы до омеги. Едва успев родиться, вы обязаны жить «как полагается» и быть непременно «как все». То есть рабами самых отвратительных господ — своих же пороков. Кто для вас образцы? Демосфен, ярый борец за эллинскую свободу, тратит тысячи драхм на гетер. Это тот, кому вы безудержно внемлите. Сколько же своих пылких речей он должен состряпать ради того лишь, чтоб дать потрудиться «жрице любви»? 0н что ли свободен? Язык его лисий свободен, и похоть вольна им командовать. Получил золотой венец за слова, а каковы дела? Когда нужно было сражаться мечом, не словами, трусливо бежал с поля боя. Но может свободен тот, против кого так рьяно борется ритор за хорошие денежки, может свободен могучий царь Филипп? Как бы не так! Этот неуёмный македонец должен без устали насыщать свою ненасытность и обязан идти бесконечной войной на всё новые страны. О вас же, маленьких подражателях крупным птахам, не стоит даже упоминать. Так что нечего хныкать. Возможно, теперь хоть вам повезёт получить хороших господ, которые изгонят из вас губительную слабость и приучат к стойкости и самообладанию, самым ценным из благ».

Несчастные мало слушали Диогена. Небось, эти тоже про себя отмечали: «Рехнувшийся Сократ. Не до него». Но пожилой покупатель в роскошном гиматии с пурпурным подбоем, окружённый сворой челяди, остановился немного поодаль и давно уж поглядывал на выступавшего. И когда обличитель переводил дух после тирады, тот подступил и спросил, усмехаясь:

— Что умеешь ты делать, оратор?

Диоген откусил хлеба, прожевал и, не роняя улыбки, ответил:

— Править людьми. Коли нужен тебе господин, так пойди, договорись с владельцами наших цепей.

Разом охнула упряжь, затаила дыхание. Сейчас дерзкого растерзают, забьют кнутами… Но забивают кнутами рабов, а насчёт Диогена начался спор, многим с деньгами пришёлся по нраву седой «господин». И разбойники вдруг отказались его продавать…

Многое высказал людям за свою долгую жизнь Диоген. И многое показал. Он учил невозмутимости духа и нещадно вскрывал людскую изнанку. Он прилюдно справлял свою похоть. Добропорядочных граждан мутило, они не могли этого видеть — но ведь они вытворяли такое же, даже похлеще, каждую ночь в своих закутках. И днём вытворяли в злачных местах. Но они это делали втайне, крадучись, словно волки на пастбище — да разве совесть их не наблюдала? Так пусть смотрят, как это выглядит по-настоящему, при дневном свете, пусть любуются на свои тайны, и если так уж это противно, может быть, отвратятся от своей похоти, понаблюдав за похотью Диогена… Куда там!.. Синопа, Афины, Коринф — всё одно, только хуже. Гибнет Эллада…

Солнце невозмутимо взирало на засидевшегося старика. Море блистало, слепило глаза, как бы покрытое золотой коркой. А старик вспоминал. Ведь так тоже было когда-то. Его зазвал к себе в гости некрасивый но очень богатый Кратет. Юноше, кажется, снился персидский престол. Комната, где они возлегли на коврах, была сплошь обставлена золотом и картинами. У Диогена рябило в глазах, но в горле скопилась мокрота, он искал место, где можно сплюнуть, и видел лишь золото да богов на картинах. Тогда он сплюнул на юношу, прямо в лицо. «Ты разукрасил стены и полы в мужской половине и лишь одного себя оставил не разукрашенным. Не для того ли, чтобы осталось местечко, куда можно плюнуть?»

А через несколько дней этот хромающий юноша всё же нагнал философа в странствии и стал проситься к нему в обучение. Он предлагал купить сад, вроде платоновской Академии, дабы его учитель выглядел так же достойно как и прочие учителя. Но учитель приказал первым делом снести всё золото в лодку, в большую рыбацкую лодку, ибо золота у Кратета имелось много. Они подняли парус, и когда берег едва уж виднелся, Диоген вытащил из горшка горсть монет и швырнул в море. «Вот он, посев философии, пусть Посейдон блюдёт наш урожай! Давай же, Кратет, помогай!»

Бледный сгорбившийся Кратет схватился за голову. Как же?.. Можно раздать деньги нищим, снарядить корабли в знойный Египет, заказать золочёные статуи настоящих философов, можно… Много, что можно, но ежели человек хозяин над золотом, а не обратное, будем слушать хозяев, - увещал Диоген. И Кратет, наконец, согласился, обмяк; они вместе швыряли золото в море, до последней монетки, и вернулись на берег оба счастливыми.

Достопочтенные граждане пришли в ужас: о, сколько же добрых дел можно было бы совершить, скольких нищих облагодетельствовать!.. «Так за чем же дело стало? — удивлялся Кратет. — Разве мало золота в ваших горшках? Благодетельствуйте, кто вам мешает?!» Но ведь им хотелось иного, чтобы нищие, вдруг оказавшись богатыми, запрягли свою похоть и направились к ним покупать вино, женщин, мальчиков, безделушки — и в итоге всё вернулось бы вновь на свои же места. Многие наняли тогда лодки, прыгали в море, тщились донырнуть; некоторые, кажется, донырнули — да так и остались на дне со своим золотом.

Солнце дошло до зенита, а старик и не думал идти. Будто забыл о своей цели. Будто не было вовсе никакой цели. Человек рождается, человек умирает — какие тут цели? И разве есть хоть один, кто искренне верит, что делает то?

Всю жизнь он игрался. И жизнь как игрушка. Жизнь, смерть, суета — это всё несерьёзно, это всё понарошку, просто маски резвятся. Стоит лишь научиться слушать себя, стоит только поймать своё эхо.

Философия… Что есть логика?.. Что есть физика?.. Нужно прежде исследовать, что у тебя в доме случилось — и тогда на что тебе логика и на что тебе физика? Только дом, это ведь не четыре угла и даже не бочка. Дом — это то, что с собой, всегда у человека с собой, покуда он тут.

Безусый мальчик недавно попрекнул старика Диогена. Мальчик, который мог быть его правнуком. Попрекнул Диогена, который всю жизнь только и делал, что попрекал.

— Диоген, говорят, ты выливаешь вино на пирах, учишь выбрасывать деньги в море и ходить босиком в рваном плаще. Но скажи, Диоген, ежели боги даровали людям вино, тонкорунных овец, жилища, разные яства, неужели боги желали зла человеку, неужели людям следует пренебрегать их дарами и бродить подобными бездомным псам?

Что мог ответить он мальчику, который не стал его правнуком… То, что сказал уже Сократ? Можно пить вино и ходить в роскошной одежде, но нельзя жить ради того, чтобы пьянствовать и наряжаться. Не может маска диктовать человеку, нельзя этого допускать. Нельзя… Или можно… Всё можно? Кто знает…

Гибнет Эллада. Катится в тартарары. Молодой македонский царь Александр в обнимку с Победой прошёл до краёв Ойкумены, и теперь, когда негде ему искать свою смерть, говорят, будто он тяжело занемог от тоски. Молодой Александр, который хотел бы стать Диогеном… Что-то стряслось с людскими сердцами. Просто жить и любить, выходит, труднее, чем умирать. Прав был Шагнувший в жерло вулкана: Любовь и Вражда правят миром. Любовь обернулась похотью, а вражда… Волки враждуют друг другу и львы, и жеребцы, и даже прекрасные белые лебеди… Чем больше золота люди добудут — тем больше потратят на похоть и на войну. Кто перечеканит порядок вещей?

Тяжёлое грузное облако показалось на небосклоне. Оно быстро росло, приближалось — и вдруг исчезло в солнечном блеске, растворилось, стало невидимым. Или просто взор Диогена немножко отвлёкся и снова рассредоточился, ушёл внутрь.

«Александр» означает «защитник мужей»… Властелин мира… Всякое довелось повидать Диогену. Как-то грел он на солнышке свои старые кости и внезапно увидел множество людей. Во главе пышной свиты к нему резво приблизился высокий юноша с чеканным профилем. Этот знал, куда направляется, и сразу представился:

— Я царь Александр.

Диоген глянул на царя исподлобья, очень тот показался высоким, глаза горят необузданной жаждой… Зачем царь пришёл? Ведь он отправляется покорять мир…

— Я пёс Диоген. Что нужно царю?

— Проси у меня, чего хочешь, — царь вдруг смутился, будто красная девица, царь, на счету у которого столько подвигов.

— Не заслоняй мне солнце, — невозмутимо ответил философ.

Что ещё мог попросить Диоген? Царь отступил в сторону, в этой битве, в единственной, царь отступил и совсем потерялся, не нашёл, что сказать, удручённый отошёл к своей свите и сказал уже там, что хотел бы стать Диогеном, когда б не был сейчас Александром. Покривил душой юноша. Побеждать варваров — это одно. А на другое тонка кишка. Слишком тщательно отчеканен Судьбой этот лик, будто бронзовый. Играть ему свою роль до конца в великом космическом игрище.

После многие люди смеялись: «Какой же лопух Диоген! Если б ко мне заявился Кратет со своим золотом, если бы мне предложил попросить, чего захочу, великий царь Александр, я бы — точно — не растерялся». Что сороки, болтают людишки. Они растерялись уже от рождения. С какой стати придёт к ним Кратет? Никогда не предложит таким Александр, чего захотят. Человек ведь приходит туда, куда тайно влечёт его сердце. Александр пришёл убедиться: то, о чём шепчется по ночам в его снах, то всё — правда. Груды золота, власть над миром, даже титул бога Диониса — это всё нé настоящее, и у последнего нищего Диогена есть нечто большее, чем все сокровища Александра и все его достижения. Значит, какой прок в них тогда?

Молодой царь не забывал Диогена. Вскоре прислал ему блюдо костей, как настоящему псу; никак он не мог примириться, что совсем уж нечего предложить для философа такому большому властителю. Шутил Александр, но над кем он шутил?.. Потом столкновение в Коринфском театре… Люди шли с представления, Александр со своей свитой впереди шумной толпы; Диоген направлялся навстречу, против течения.

— Куда идёшь, пёс Диоген? — изумился царь. — Трагедия только что кончилась.

— Напротив, царь Александр. Трагедия, вот она! — Диоген быстрым взмахом руки объял и царя, и его свиту, и прочих галдящих людей:

— Трагедия передо мной. Нет ей конца!

Недавно отправил старик письмо в Вавилон. Попрекал ненасытностью, увещевал. Образумливал. Совсем как Платон вразумлял когда-то тирана Дионисия. А он над Платоном смеялся, а теперь вот и сам не стерпел на старости лет. Глупости. Тщетно. Затерялось письмо в необъятной пустыне. Не до писем теперь властелину. Глупости… Да…

Кажется, всё повидал Диоген. Не только великого Александра. Даже бога он видел… во сне. Но не бога. А только письмо. Крылатый посланец вручил ему восковую дощечку от Самого. Но дощечка была чиста, без единой царапины. Бог ему доверял. Пусть он сам заполнит письмо, как захочет. Он ведь знает, что написать. Он напишет как надо… Он оставил дощечку пустой. Потому что проснулся.

По морю забегали тени, где-то там вдалеке встрепенулась ночь. Встрепенулась и обратно затихла. Не время ещё. Длинные дни в эту пору.

Старик продолжал отдыхать. Словно за всю свою неугомонную жизнь хотел теперь насидеться. Ему думалось о Сократе. Что-то связывало Диогена с тенью Сократа невидимой нитью. Его обзывали «безумствующим Сократом» — а он гордился и — было время — завидовал сократовой славе и завидовал сократовой смерти. Он хотел бы тоже так умереть. Антисфен, его учитель, слишком часто любил рассказывать, как достойно Сократ умирал. Антисфен давно умер сам малодушной смертью — и теперь смерть пришла к Диогену. Давно он мечтал умереть, как Сократ… но ведь это не так, это только прикрытие — он не мог умереть, как Сократ. Потому что так умер Со-крат, а он — Ди-о-ген. Да, он высказывал людям куда более неприятное для их ушей, чем когда-то говорил Сократ, он дерзил даже Филиппу и прочим Пердиккам, он преспокойно выделывал штучки, которые другим казались чудовищными, у них были тысячи оснований, чтобы привлечь его к суду, как Сократа (и раньше он этого жаждал) — но никто и не мыслил привлекать Диогена к суду за такое, сколь бы он ни старался. Потому что в мире кое-что изменилось после смерти Сократа. Значит, что-то могло измениться и после него, Диогена.

Воздух наполнился криками чаек, трепетом крыльев. Птицы рыбачили в море, а теперь возвращаются на ночлег. Ищут свои закутки среди серых камней, кормят птенцов. У Кратета тоже родился птенец, щеночек Пасикл.

Много лет уже, как вышел тот спор Диогена с учеником. Единственный, кажется, спор.

«Женщина — это вериги философа. Женившись, начинаешь брюзжать, дети обременяют», — учил Диоген. И Кратет вдруг восстал, прекратил внимать молча, как прежде, как бывало всегда, но возразил:

— Однако заметь, Диоген. Мудрые слушают мудрых, глупые — глупцов. Разве не так?

— Так, пожалуй.

— От волков родятся волки, от зайцев — зайцы, от черепах — черепахи. Разве не так?

— Так, конечно, Кратет. Но к чему же ты клонишь, нельзя ли прямее? — Диоген от удивления растерялся. С ним сражались его же оружием, это было в диковинку.

— Ежели станем мы призывать людей не жениться, мудрые нас послушают, глупцы же — никогда. От мудрых рождаются мудрые, от глупцов — глупцы. Мудрые больше не народятся, глупцы же будут плодиться по-прежнему, им станет раздолье. Но род людской совсем оскудеет. Вот к чему мы, получается, призовём, Диоген.

В чём-то прав был Кратет. Диоген возражал: «Вот, Сократ ведь оставил потомство, да что-то не слыхивал я об их мудрости». Но никак не сдавался Кратет. И не сдался. Встретил красавицу Гиппархию. Ученицу, соратницу и подругу. Они занимались любовью при всех, как философией. И родился Пасикл. Беззубый щеночек с редкими волосами. Взирал на мир мутными глазками и улыбался. И эта щенячья улыбка вышибала слезу у провозвестника невозмутимости духа философа-киника Диогена. И сейчас он о них вспоминал под чаячий гвалт, о Кратете, Гиппархии и Пасикле. Хорошо, что Кратет не послушал тогда, правильно. Жизнь сама расставляет, как надо. Мудрая жизнь.

Поздно вечером старик, наконец, продолжил свой путь. Солнце ушло за пределы Эллады, море затихло, он остался, по сути, один. Полусгорбившись брёл, подобрал осьминога, выброшенного волнами на берег, положил в котомку. Постоял, посмотрел в небо. Поприветствовал первые звёзды. Ему незачем торопиться. Сегодня ночью он хотел умереть, если богу будет угодно. Подходящее время. Он ляжет, натянет сверху свой плащ, задержит дыхание и умрёт. Умрёт, как Диоген. Если богу будет угодно.

Он думал об этом, о собственной смерти, — и он улыбался. Всю жизнь он чего-то искал, нечто такое, чего никто не мог объяснить, ни один. Он искал ошибку людей, роковую ошибку, от которой всё так безнадёжно запуталось, стало наперекосяк, столь нелепым. Он давно уже понял, что не найдёт ничего — и всё же искал. Искал и искал.

Люди жалятся на свою долю: что судьба ломит всякого, что им приходится пресмыкаться, что смерть беспощадна. Но ведь смерть и судьба — это всё внутри дома, это можно запрячь, если есть в тебе Сила; если нет, то тащись, куда тянут они. Судьба лишь орудие в тайном раздоре внутри человека, копьё, которое метят в себя, в своё сердце. Диоген не желал пресмыкаться, всегда сам торил свои тропы и сторонился битых дорог.

Он хотел научиться любить. Любить солнце, луну, море, деревья, птиц, зверей, всё вокруг. Как любит солнце своими лучами. И людей тоже хотел он любить, непременно людей, всех подряд: красивых и убогих, молодых и старых, сильных и сирых, богатых и нищих, обличающих и обличаемых, презирающих и презираемых. Враждующих и воюющих. Таковых, каковы они есть. Не полезных, не выгодных — а таких… Платон намекал на его необузданное тщеславие, многие полагали, будто он, Диоген, жаждет всех людей видеть псами — что могли они понимать?.. Он хотел людей видеть… людьми. Не двуногим зверьём, а людьми. И свободными. Ото лжи, от вражды в своём доме, от погребения заживо. Он хотел любить даже тех, кто заставил Сократа выпить цикуту, и мечтал любить тех, кто прикажет выпить цикуту ему. Таким странным тщеславием мучился пёс Диоген. Он облаивал всех с пеной у рта, будто в неистовой злобе — но ведь он от них ничего не желал, он желал от себя, он должен был знать, что его любовь бескорыстна, что он любит их всякими, даже самыми худшими. Вот к чему он стремился всю жизнь. Испытать человека. Будет ли грязен в рваной одежде? Будет ли убог, питаясь скудной пищей? Будет ли слаб, будучи честным? Будет ли сильным без поклонений? Будет ли? Перечеканит судьбу?..

Как-то люди его пригласили на своё сборище, которое они гордо именуют собранием — было б, что собирать… «Диоген, ты такой знаменитый, о тебе молва по всем городам; посоветуй же, Диоген, что нам сделать для улучшения нравов?»

Действительно, что им сделать? Странные люди! «Взять верёвки — и повеситься всем!» Так он ответил тогда. Дети играют трагедию для мужей. А солнце смотрит — и улыбается. И боги смеются. И Диоген.

Он научился видеть насквозь, до самого сердца. Это так просто! Он ничего не хотел от людей — значит, он имел больше любого из них. Даже боги требуют подношений, в чём-то нуждаются. Диоген не нуждался ни в чём — и глаза его были чисты, взор не туманился. Он видел сердцем, тогда как прочие люди глазели завистью, похотью, жаждой, враждой. Они ничего не могли ему сделать, для них он был неуязвим. Ахиллес, отрубивший пяту. Зависть способна пересилить другую зависть, жажда — жажду, вражда — вражду; но что могут сделать они пустоте? На что нападут?

И сегодня Диоген улыбался. Медленно шёл по берегу тихого моря — и улыбался. Его долгая жизнь была суетной и немного смешной. Над этим стоило улыбнуться. Ведь кое-что он знал теперь наверняка. Человек изначально свободен. И если чего-то ему не хватает, то ведь не золота. И не удачи. Неполадки внутри его дома, в том микрокосме, где ютится душа. Можно жить всяко. Можно жить, улыбаясь. И можно жить, радуясь. Можно жить, умирая. И можно — кряхтя. Можно искать свою смерть. И можно охотиться. Когда человеку охота. На саму жизнь охотиться. И на судьбу. Ничего плохого нет в том, что человек живёт. И ничего плохого нет в том, что человек умрёт. В этом и состоял величайший секрет старика Диогена.

Совсем стемнело. Путник остановился, потом поднялся повыше от берега, присел на траву и будто застыл, ласкал взглядом уснувшее тёмное море или пронзал, хотел видеть насквозь. «Гибнет Эллада. Погибла уже. Не восстать её славе», — думал старик. И кое-что зрил. Нечто, не поддающееся обычному человеческому уразумению, то, от чего обломятся зубы у спесивой логики. Он взаправду видел море насквозь. И за морем горы насквозь. А за горами пустыню. А за пустыней — большую реку. И на той реке город, величественную столицу с висячими садами и множеством дворцов; и в самом роскошном дворце золочёный балдахин с изумрудными гроздьями, а там, в полумраке, под кипою покрывал, искорёженный смертной агонией когда-то чеканный лик Не решившегося облаять Судьбу. Голова без единой седой волосинки утонула в подушках, два полевых камушка заместо очей… Да, он видел это воочию. И улыбался. Смерти скоро наскучат забавы с обезображенным ликом, тридцать три года дразнившим её, и душа Александра отправится в путь. В свой последний поход на Страну Без Вражды. Ну а Смерть поспешит к Диогену. И всё будет просто. Он ляжет, натянет на голову плащ и задержит дыхание. Ему приснится чудный сон: большое тёплое море, золотистый песок на берегу и много прекрасных девушек, снявших одежды, и много юношей, жён и мужей — все без одежд, все прекрасные, будто боги. Диоген тоже скинет трибон, и тело его напитается солнечной силой для путешествия. Тогда вступит он в море, в тёплое море, и поплывёт. Вода смоет с него последнюю грязь, он обратно выйдет на берег, и будет там произрастать сказочный лес с большими-большими деревьями удивительно яркого цвета; а в том лесу просека, как стрела. По этой просеке и направится Диоген. Ветерок в спину станет его подгонять, всё крепчая, и, наконец, вихрь помчит по воздуху, как бескрылую птицу, как Икара без воска и перьев, помчит без остановок к бесконечно тёплому Солнцу. И улыбка пребудет с ним навсегда.

Удручённыё Кратет нагнулся над телом учителя; стал на колени, приложил ухо к груди.

– Тише. Великий мудрец ещё жив. Он должен сказать последнее слово. Мы сбережём его для людей. Пасикл, запиши!

Кудрявый румяный Пасикл достал восковую дощечку, вынул палочку для письма и взглянул на отца:

– Что писать? Он молчит.

Кратет снова приник к груди Диогена, долго слушал… вздохнул… повернулся.

– Я слышал его. Запиши… Запиши для людей… Он просто пукнул.