Умение видеть сквозь железный занавес

Джордж Оруэлл прославился не только своим романом «1984», но и замечательными эссе, в которых порой двумя-тремя фразами умел обозначить проблему, разоблачить заблуждения, высказаться по поводу опасных тенденций и внезапно напророчить будущее, в котором нам не хотелось бы жить, но в котором мы все очутились.

Каждый писатель, намеренно или нет, оставляет в своих произведениях тень самого себя. В каждом романе или повести – присутствие его аватара. Где-то – намеком, где-то столь явственно, что кажется, будто автор ходит рядом со своим героем, его шаги звучат в коридоре, когда дверь в комнату героя полуоткрыта.

Мало кто обращает внимание на такую особенность Оруэлла-автора как эмпатия. Он мог бы сделать обычную карьеру выходца из среднего класса, будь он более прилежен в колледже, более амбициозен, более уступчив, если бы умел идти на компромисс, если б не замечал униженного существования людей вокруг от далекой Бирмы до близкой Англии. А главное – если бы ориентировался не на свое внутреннее чувство, а на собственную выгоду.

«1984» и «Скотный двор» – произведения известные и даже суперизвестные. Но мало кто обращает внимание на публицистическую книгу Оруэлла «Дорога на Уиган-Пирс».

Побывав на севере Англии, Оруэлл описал жизнь шахтерских городков в мельчайших деталях: изнуряющая работа в низких галереях, где невозможно распрямиться, (пускай рабочая смена и длится всего 7,5 часов), бесперспективность жизни как таковой, грязь, уныние, болезни, постоянные аварии в шахтах, уносящие жизни или увечащие людей. Оруэлл примерил это существование на себя и пришел к выводу, что сам он попросту умер бы через пару-тройку месяцев от такой жизни. Борьба тред-юнионов за увеличение зарплаты оказалась безуспешной: стачка в 1926 году привела наоборот к уменьшению зарплаты и к тому же ухудшила конкурентные возможности отрасли в целом.

Особое внимание Оруэлл уделяет жалким жилищам тех, на чьем труде зиждется вся экономика Британии, ведь уголь в то время – жаркая кровь промышленности, которую со временем заменили нефтью. Но почерневшие от угольной пыли атланты, держащие на своих плечах экономику Британской империи, обретаются в жалких трущобах. Узкие двухэтажные дома, почерневшие от дыма, стоящие «спина к спине», когда дверь одного дома выходит на улицу, а дверь другого – во двор, а в этом дворе не садики и качели, а уличные туалеты и баки для мусора. А все помещения в доме – это две комнаты, одна над другой, вместо кухни – раковина и плита в гостиной, ванной комнаты нет вообще, а на многих кроватях не найти белья.

Трущобы и их обитатели с севера помогли Оруэллу нарисовать пролов образца «1984». Но если Океания с ее «Ангсоцем» сохранила слабые отблески буржуазного английского уклада с приправой снобизма, где правящий класс сформирован из представителей бывшего среднего класса и осколков аристократии, то как мог выглядеть необольшевизм, все описание которого свелось к одному названию, автор нам не говорит.

Все три сверхдержавы схожи по своему укладу, а различия кроются в деталях. Оруэлл пишет: «…скрывается факт, никогда не обсуждаемый вслух, но молчаливо признаваемый и учитываемый при любых действиях, а именно: условия жизни во всех трех державах весьма схожи. В Океании государственное учение именуется ангсоцем, в Евразии – необольшевизмом, а в Остазии его называют китайским словом, которое обычно переводится как «культ смерти», но лучше, пожалуй, передало бы его смысл «стирание личности». Гражданину Океании не дозволено что‑либо знать о догмах двух других учений, но он привык проклинать их как варварское надругательство над моралью и здравым смыслом. На самом деле эти три идеологии почти неразличимы, а общественные системы, на них основанные, неразличимы совсем. Везде та же пирамидальная структура, тот же культ полубога‑вождя, та же экономика, живущая постоянной войной и для войны».

Обозначенная географически локация дает возможность представить порядки, царящие в сверхдержаве номер два, вобравшей в себя обмылки двух самых зверских режимов Европы. Пропагандисты Евразии наверняка все еще талдычат про диктатуру пролетариата и выдвигают на первый план пролетариат как господствующий класс. Выдвиженцы из рабочих становятся членами внешней партии, а самые удачливые из них добираются до верхних эшелонов власти, зачастую выполняя роль ширмы для более энергичных и наглых правителей, выдвинутых полубандитской маргинальной средой. Добавим сюда ту оскорбленную серость, что подпитывала верхушку гитлеровского режима и составляли зачастую партийноеруководство в СССР, и мы сможем вообразить если не все, то многие оттенки серого, переходящие в черное, что создают палитру человеческого обиталища Евразии.Что касается примет быта, то тут мало придется фантазировать – реальный мир тридцатых годов XX века, укрытый за Железным занавесом, послужит первоосновой мира не описанного, но лишь упомянутого Оруэлла.

Как и в СССР в средине тридцатых, Евразия должны испытывать нехватку товаров – за исключением хлеба и картошки практически все товары считаются дефицитом – ткани, обувь (особенно обувь), посуда. Элита, разумеется, обеспечена лучше, и внутренняя партия (как бы она ни называлась) заменяет наслаждение роскошью наслаждением властью. Хотя со временем наверняка появится и тяга к роскоши. Крестьянство угнетено и загнано в колхозы, откуда не смеет выйти, поскольку лишено документов, сельское хозяйство неэффективно, зато государственный молох забирает практически все произведенные продукты, оставляя крестьянам право кормиться с приусадебных участков.

Положение с жильем в городах и промышленных центрах вряд ли улучшилось после обмена ядерными ударами в середине 50-х, как это описано в романе Оруэлла, объектами которых должны были служить военные и промышленные цели.

В реальном СССР только в 50-е годы начали разрабатывать программу так называемо хрущевской застройки, а до этого положение с жильем в городах было катастрофическим. Никаких отдельных квартирок членам внешней партии не полагалось. В Москве норма жилья в 1930 году составляла пять с половиной квадратных метра на человека, а к 1940 году она снизилась до жалких четырех метров. Но это не значит, что четыре метра были гарантированы – порой на одного человека приходилось около одного метра жилой площади. Не говоря уже о бараках при больших заводах, где несколько семей жили в одном помещении. На гигантских стройках индустриализации – в Свердловске и Магнитогорске – положение было еще хуже, чем в столицах. В Магнитогорске норма жилья на человека – всего лишь 1,8 квадратных метра, и даже бараки – не самое худшее жилье. Люди строили землянки, рыли норы около железнодорожных насыпей. В государстве, созданном под лозунгомосвобождения трудового народа, положение рабочего было еще хуже униженного существования прола, разве что его в идеологическом плане не оставляли на произвол судьбы, занимались постоянным воспитанием, внушали,что он живет в самом счастливом государстве, и трудящиеся должны отдать все силы на построение это счастья.

Отдельные квартиры на протяжении всего сталинского периода оставались привилегией членов «внутренней партии» и приближенных к правящей элите ученых и деятелей искусства. Для обычных жителей в Москве и Ленинграде под жилье занимали сторожки, дворницкие, части лестничных клеток (помещения под лестницами). Хорошим жильем считались квартиры дореволюционного среднего класса, поделенные между новыми жильцами по принципу: одна семья – одна комната.

Однако часть обитателей СССР все же смогла попастьв светлое будущее, которое рисовалось жителям Страны Советов прежде всего как отдельная квартира. И если в Москве это был знаменитый Дом на Набережной, то в Петербурге, нареченном отныне городом Ленина, таким примером мог служить Дом специалистов.

Комплекс из трех пятиэтажных и двух семиэтажных корпусов был возведен на Лесном проспекте под единым номером 61. Квартиры здесь были отдельные, из нескольких комнат, – невероятная роскошь по тем временам. Паркетный пол, высокие потолки, ванная комната, отдельный туалет. На кухне выгорожено место для прислуги: крошечный закуток, куда могли влезть только столик и кровать, но имелось окошко (все звери равны, но некоторые равнее других, мы помним). Плита с духовкой была дровяная, зато функционировал мусоропровод. В доме работали лифты с дежурными лифтерами.

Просто так пройти в дом было невозможно: действовал пропускной режим. О приглашенных гостях жильцы уведомляли охрану. Интересно, уведомлялась ли охрана, когда к жильцам приезжали гости на черных воронках? Оруэлл назвал бы их «черными Мэри».

И здесь мы переходим к той особенности режима, без которого ни большевизм, ни необольшевизм существовать не могут – ктеррору, который постоянно мозжит общество, формируя атмосферу воистину мистического страха.

Из живущих в этом доме в 1937-38 гг. было расстреляно 39 человек. Начальники цехов, директора заводов, ученые, все они попали в мясорубку большого террора. Лесной, 61 стал их «последним адресом». Их женыотправились либо в лагеря, либо в ссылку. Тридцать девять технических специалистов убито в одном доме за два года, просто потому что режим боялся тех, кто способен на мыслепреступление, кто наделен знаниями, пускай это только технические знания. Но ведь в том, что дважды два всегда четыре заложена по сути крамола, крамола для тех, кто не знает таблицы умножения.

Знал ли о масштабах террора Оруэлл? Нет, конечно. Он, как и его современники, мог только догадываться, что происходит за железным занавесом. Но «святой Джордж» обладал способностью буквально по намекам угадывать, что творится в «стране рабочих и крестьян». Мы и сейчас не можем точно оценить весь размах террора тридцатых годов. И даже если оценим на основании открывшихся фактов, то не способны будем вообразить всю глубину цинизма и всю ярость ненависти, что пронизывала сталинское общество.

«Внутри страны против нас хитрейшие враги организуют пищевой голод, кулаки терроризируют крестьян-коллективистов убийствами, поджогами, различными подлостями, – против нас все, что отжило свои сроки, отведенные ему историей, и это дает нам право считать себя все еще в состоянии гражданской войны. Отсюда следует естественный вывод: если враг не сдается, – его истребляют», – писал Максим Горький в статье «Если враг не сдается, – его уничтожают», напечатанной в газете «Правда» еще в 1930 году. Но, может быть, эту заметку Оруэлл оставил в свое время без внимания – ведь до войны в Испании, изменившей столь сильно его мировоззрение, было еще далеко.

Культ жестокости, беспощадности, ненависти внедрялся в жизнь повсеместно. Именно с 1930-х годов вошли в русский язык выражения «убить тебя мало», «стрелять таких надо», «я бы такого стрельнул», «отправить бездельника на Колыму». Наш новый, ни с чем не сравнимый «новояз».

Шанс исчезнуть был практически у любого.

Две краткие истории, несколько документов, две жизни, распыленные режимом.

История первая:

Когда в 1936 году случился неурожай, начался массовый падеж скота, во всем, разумеется, обвинили вредителей. А заодно – членов партии эсеров, которые были когда-то популярны у крестьянства. Этот неурожай в 1936 году видел рабочий Василий Львов, слесарь с семиклассным образованием, попавший в жернова террора, который в 36-м году еще не именовался Большим.

Василий Алексеевич Львов проживал на улице Марата в Ленинграде с женой и двумя дочерьми, работал в мастерских гражданского воздушного флота. Арестованный по чьему-то доносу, был допрошен был 2,3,4 февраля. Каждый раз он давал дополнительные показания против себя, но на всех трех протоколах отсутствует его подпись. Скорее всего, его избивали, требуя самооговора. 13 февраля следствие прекратилось. 7 апреля Львову вместе с двумя другими подсудимыми – Зайцевым и Дурновым, вынесли обвинительный приговор.

Из приговора В.А. Львова[1]

«Выслушав показания подсудимых, свидетелей и рассмотрев имеющийся в деле материал, спецколлегия находит виновностьподсудимых Дурнова и Зайцева – в том, что они 25.X.-1936 г., находясь в трамвае № 39 в гор. Ленинграде, в присутствии допрошенных по делу свидетелей <…> и др. пассажиров трамвая восхваляли капиталистический строй и выражали пораженческие настроения. Кроме того, подсудимый Дурнов, работая в ремонтных мастерских гражданского воздушного флота в присутствии подс. Львова, допрошенных по делу свидетелей <…> и др. рабочих мастерской, выступил в защиту врагов народа – участников троцкистко-зиновьевской банды. Виновностьподс. Львова – в том, что он, будучи антисоветски настроенным с 1932 года, в присутствии подс. Дурнова, свидетелей <…> и др. рабочих мастерской неоднократно, в период с 1932 по 1936 г. высказывал контреволюционные взгляды на колхозное строительство, на положение трудящихся в Советском Союзе, на руководителей партии и правительства и в августе мес. 1936 вместе с подс. Дурновым восхвалял врагов народа, участников троцкистко-зиновьевской банды…»

Спецколлегия приговорила Зайцева П.Е. – к трем годам, Дурнова Г.Т. и Львова В.А. – к пяти годам каждого. Для Василия Львова приговор оказался смертным – он умер 16 декабря 1937 года на прииске Мальдяк через два месяца после прибытия в Магаданскую область. Показательно, что в свидетельстве о смерти стоит как причина смерти «упадок сердечной деятельности», такой же диагноз поставлен и академику Николаю Вавилову. Видимо, это некий эвфемизм для обозначения смерти в результате истязаний, пыток и голода. Сам же прииск Мальдяг знаменит тем, что сюда в свое время попал заключенный Серей Королев, будущий автор советской космической программы.

Жену Василия Львова вместе с двумя дочерьми выслали в административную ссылку в Челябинскую область, где она работала, получая 150 рублей в месяц, пока ее муж умирал в Мальдяге. Старшая дочь училась в школе, младшая – оставалась без присмотра, пока мать была на работе. Уже вдове М. Г. Львовой дозволили вернуться в Ленинград в начале 41-го года в связи со смертью мужа в лагере в декабре 1937 года, то есть спустя три года, как его не стало, и то после многочисленных ходатайств и жалоб, вернуться, чтобы угодить в лапы голода грядущей блокады. Но она выжила и спасла дочерей, ибо была сродни той женщине, которую описал Оруэлл – несмотря на все невзгоды способной выжить, ибо в ней заключена поразительная жизненная сила.

«Антисоветски настроенный» – это и есть мыслепреступление по Оруэллу, никаких иных преступлений слесарь Василий Львов, погибший на прииске Мальдяг, не совершал.

История вторая

Сосед Василия Львова по дому, как и он, уроженецдеревни Пятницха, Павел Кукушкин, также угодил в лапы «Министерства Любви». Арестованный вслед за Львовым 1 октября 1936 г., Павел Георгиевич Кукушкин числился уже не рабочим, а служащим, был начальником спецотдела и заведующим кадрами Ленлегпромстроя, проживал в Ленинграде на ул. Марата в доме 75, кв. 21.Он даже вступил в ВКП (б), то есть по классификации Оруэлла являлся членом внешней партии. Но потом был исключен.

Из протоколов допросов и приговора следует, что на Кукушкина дали показания другие подсудимые, которые якобы являлись членами «троцкистко-зиновьевской банды», ликвидированной в 1936 году. Цель банды – якобы – подготовка терактов против руководителей ВКП (б) и Советского правительства.

Павел Кукушкин на всех допросах отрицал свою связь с бандой. Утверждал, что имел случайные разговоры с работником политотдела Черкасовым. Кто-то рассказал Кукушкину, что Черкасов может достать железнодорожный билет на Москву, и Кукушкин на свою беду решил попробовать достать билет «по блату», как это делалось в Советском Союзе, где в дефиците было все, – от водочных стаканов до резиновых бот. Следствие неоднократно предлагало Кукушкину дать правдивые показания, но он отрицал, что вел «террористические разговоры», утверждал, что все обвинения против него выдуманы. Последний протокол Павел Кукушкин отказался подписать. Ему зачитали показания Черкасова, который утверждал, что в разговоре с ним Кукушкин говорил, «что нет внутрипартийной демократии, а есть диктатура Сталина», что «стахановское движение – ненужная шумиха, не дающая ничего реального, что в ВКПб – это «назначенчество».

Если Кукушкин и говорил такое, то, надо сказать, что он был неглупым человеком, понимавшим суть режима. За это его и убили. Просто за слова, за умение подметить суть окружающей действительности. Да, все как по Оруэллу – нет преступления как такового, есть только инакомыслие, несколько критических фраз думающего человека. Режим уничтожает Кукушкина только за это.

Вот как формулирует очередной Глеткин или О’Брайен[2] обвинительное заключение:

«Кукушкин, будучи завербованным Черкасовым, культивировал ненависть к лидерам ВКПб, особенно к Сталину». Далее указано, что вещественных доказательств не имеется, а все обвинения основаны на показаниях других подсудимых.

Судебное заседание 27 декабря 1936 года Выездной сессии военной коллегии ВС РСФСР было проведено без вызова свидетелей, без защиты обвиняемых. Приговор гласил: «10 лет тюремного заключения, 5 лет поражения в правах, конфискация всего имущества».

«Приговор окончательный, обжалованию не подлежит». Павел Кукушкин был отправлен на Соловки, где «Особая Тройка» 10 октября 1937 постановила его расстрелять, 4 ноября 1937 приговор приведен в исполнение.

Перед намиреальные материалы дел из архивов НКВД, огромный «опыт работы» которого необольшевизм наверняка использовал в своей практике. Но в отличие от «Ангсоца», в котором мало уделялось пропаганде, и упор делался исключительно на слежке и накачивании бессознательной ненависти, на просторах Евразии из каждого телекрана с утра до вечера лились рассказы о поразительных успехах и достижениях сверхдержавы (у Оруэлла об этом сказано вскользь). Можно было бы даже представить какого-нибудь нового Леона Фейхтвангера или Максима Горького, которому власти предлагают объехать всю Евразию от Гибралтара до Камчатки с заданием написать рассказ о радостном существовании лучшей в мире страны рабочих и крестьян. А по завершении поездки – издание восхитительного альбома на мелованной бумаге с множеством цветных фотографий, счастливые лица крестьян и рабочих Гренады, просветленные – у интеллигента, склонившегося над кульманом с чертежом новой баллистической ракеты. Красная под кожу обложка с тиснением, шелковая нить закладки. А сам автор за ненадобностью грузится в черный воронок в одну не счастливую для него ночь. По дороге он наверняка будет ломать голову, в чем же была его вина, и наверняка эту вину свою он найдет и раскается, но это его не спасет.

Как выглядит мир третьей сверхдержавы, мы можем даже особенно не гадать – достаточно представить расширение пространства Камбоджи эпохи Пол Пота, в качестве идеологии позаимствовать несколько фраз их японского кодекса бусидо, и получим режим, в котором жизнь человека полностью принадлежит государству, а смерть по мановению руки любого чиновника – прямая обязанность азиатского прола или члена внешней партии. В этом мире нет даже лагерей или системы уничтожения в стиле «Министерства любви», это излишние траты. Человек сам должен убить себя так, как прикажет партия, – ибо человек априори виновен – в том, что родился, наделенный разумом.

Третья часть романа «1984» многим критикам кажется выдумкой, фантасмагорией, но это всего лишь реальность, быть может, лишь искаженная восприятием сознания, затуманенного многочасовыми допросами и измученного изуверскими пытками. Оруэлл разглядел кровавый туман террора сквозь железный занавес тогда, когда другие не желали ничего видеть и замечать. И хотя интерьер Министерства любви с его белым кафелем до потолка и узкими сиденьями вдоль стен автор списал с обычного полицейского участка в Лондоне (см. роман «Да здравствует фикус!»), прообразами палачей служили вовсе не добродушные английские «бобби», помогавшие арестанту умыться в туалете после похмелья перед отправкой в суд, или ограничившиеся устным выговором за то, что задержанный в пьяном угаре пытался ударить полицейского. Помешанных садистов, начальников нацистских концлагерей, Оруэлл видел собственными глазами («Месть обманывает ожидания») и посчитал их психически больными людьми. Недаром О’Брайен, разглагольствующий о своем всемогуществе в комнате 101 перед униженным и раздавленным арестантом, больше напоминает помешанного, нежели расчетливого функционера.

Оруэлл ничего не знал о судьбах Василия Львова или Павла Кукушкина, но наверняка увидел пятиминутку ненависти в истерическом заявлении после процесса Бухарина с требованием беспощадной расправы над «подлыми предателями нашей великой Родины», подписанное учеными и академиками. «Мы требуем от нашего советского суда беспощадной расправы с подлыми предателями! Мы требуем уничтожения презренных выродков!» – под этими словами стоит в том числе подпись академика Николая Вавилова, вскоре ставшего жертвой системы, перед которой он так заискивал, чтобы сохранить возможность работать и вести исследования.

Что заставляло академиков подписывать подобные письма? Только страх? Или все же чувство долга? Или же они загодя ощущали себя жертвами, испытывая некое единение с палачами? Быть может, они даже оправдывали их кровожадность, объясняя все это необходимостью и особенностями ситуации.

Подобное явление получило название «Стокгольмский синдром», явление, когда заложники становились на сторону террористов. Возможно даже, они восхищали могуществом и всесилием палачей. «Подобное восхищение несет на себе двойную нагрузку: с одной стороны оно ликвидирует болезненное и опасное чувство ненависти…. с другой – смягчает горькое чувство униженности. Действительно, если мой хозяин столь велик и прекрасен, мне нечего стыдиться своего подчинения ему, я ему не ровня, потому что он лучше, добрее, сильнее меня…» [3]Известно немало случаев, когда палач и жертва становились как бы единым целым, между ними возникала чудовищная неразрывная связь. В 1938 году вышла книга Юлии де Бособр (урожденная Казарина) «Женщина, которая не могла умереть». Бывшая узница сталинской системы (ее муж был расстрелян), пишет о «страшной близости» палача и жертвы. Оруэлл был знаком с ее книгой. «Я сошла с ума? Или все сошли с ума? Или весь мир стал сумасшедшим?» – так она передает квинтэссенцию давления тоталитарного режима на личность.

Прообразом Уинстона, особенно в последней части, стал герой романа Артура Кёстлера «Слепящая тьма» Рубашов. Создавая Рубашова, Кёстлер имел в виду прежде всего Николая Бухарина, который в результате обработки во время допросов заявлял, что готов умереть, если партии так нужно. Его предсмертное письмо, заученное женой Николая Бухарина Татьяной Лариной, не было известно ни Кёстлеру, ни Оруэллу, но буквально каждая фраза из этого письма может служить мрачной иллюстрацией двоемыслия.

Всем нам известна сцена знаменитого романа, в котором жертва, говоря тихим голосом, на самом деле кричит криком, умоляя о любви и спасении. Речь идет о романе «Мастер и Маргарита» Михаила Булгакова. Современник Оруэлла, наводнивший Москву толпой дерзких и всемогущих бесовКнязя тьмы, представил Христа (Иешуа) слабым и униженным, «как смертные, как мы»[4]. Иешуа просит могущественного прокуратора отпустить его, то есть предлагаем ему свою роль, роль спасителя. Прокуратор проникается любовью к подсудимому (о, сладостная мечта всех несчастных жертв!), палач должен стать спасителем жертвы – не об этом ли втайне мечтали все невинно арестованные, пытаемые и обреченные на смерть. Понтий Пилат хочет спасти Иешуа, но не может из-за страха (жертва придумывает оправдание для палача). В своем сне прокуратор беседует с Иешуа и ощущает странное единение со своей жертвой. На самом деле это сон жертвы, приписанный палачу. В итоге палач решает отомстить доносчику, чтобы хотя бы частично реабилитировать себя в собственных глазах. Опять мечты жертвы о возмездии: палач убивает доносчика только если тот угрожает власти палача, а не для того, чтобы искупить вину. Чтобы еще больше подчеркнуть связь с современностью Михаил Булгаков вводит в «Роман о Понтии Пилате» явный анахронизм, придумывает никогда не существовавшую в Древнем Риме – могущественную тайную полицию[5] и ставит во главе ее Иерусалимского отделения некоего Афрания (не Ежова, но, скорее, Берию).

Не в этом ли беззвучном крике: «Палач, стань спасителем!» кроется загадка фантастической популярности романа «Мастер и Маргарита». Евангелический сюжет – это только верхний слой; жертва, вопиющая о помощи, и палач, возлюбивший жертву, – куда более глубинный слой подсознания.

Увы и увы. Вымышленный Артуром Кёстлером Глеткин и реальный Александр Хват (следователь по делу академика Николая Вавилова) никогда не полюбят свои жертвы и никого не спасут. Они могут сохранить жертве жизнь (тот же Берия заменил академику Вавилову смертный приговор на 20 лет лагерей, но тот помер от голода), но вынуть душу из жертвы они при этом не преминут.

К сожалению (для нас, не для автора), Оруэлл преувеличивает отвращение людей к тоталитарным режимам. Люди склонны оправдывать сталинский террор, не готовы признать беспочвенность обвинений, напротив, «ничтожество» репрессированных выпячивается и всячески подчеркивается. Палач может быть мерзавцем, ведь в его руках меч, обыватели обожают руку с разящей сталью. Но жертва имеет право обличать палача, только если подтвердила свою беспримерную доблесть и святость. Примером могут служить оскорбления в адрес Льва Разгона, автора книги «Непридуманное», чье прошлое далеко не безупречно. Показательно, как левые ухватились за историю с «Черным списком» Оруэлла, радуясь возможности бросить камень в «Святого Джорджа», у которого уже не было возможности дать отпор.

Сам Оруэлл всю жизнь мечтал о том, что мир придет к демократическому социализму, и потому с такой яростью сражался со сталинским режимом, раз за разом доказывая, что этот режим не имеет ничего общего с тем социализмом, о котором он мечтал. Для него представить Советский Союз образца конца 30-х целью развития человечества было равнозначно личному оскорблению.

Что замечательно в истории романа «1984», так это то, что раскрыть полностью суть тоталитарной системы удалось человеку, который находился не внутри Железного занавеса, а вне его пределов. Да, прежде «1984» был роман Евгения Замятина «Мы», во многом послуживший предтечей, но «Мы» создан как бы в театральных декорациях, во многом искусственно условен, он бы подошел для сцены Таганки времен Юрия Любимова, тогда как от реалистического правдоподобия «1984» болит голова и ломит зубы.

Да, время (если ход его не прервет ядерная или иная катастрофа) одолеет любой железный занавес, он осядет рыжей трухою, нообидно провести всю свою единственную, уникальную жизнь, наблюдая, как осыпаются чешуины ржавчины с твоей тюремной стены.

Тоталитарные режимы возвращаются не иногда, но всегда. И главный урок, который хочет преподать нам Оруэлл: граждане не должны позволить им вернуться.

[1] Из архива внучки В.А. Львова, Ольги Струковой

[2] Глеткин – следователь из романа Артура Кёстлера «Слепящая тьма», О’Брайен – агент Министерства любви, пытавший главного героя в роман Оруэлла «1984».

[3] Эрих Фромм, «Бегство от свободы».

[4] Борис Пастернак, «Гефсиманский сад».

[5] Доносчики в Древнем Риме и во времена Тиберия, и во времена Домициана обходились собственными силами – сами писали доносы, сами выступали обвинителями в суде, иногда сами становились жертвами. Система сбора данных о настроениях существовалав армии (но не среди гражданского населения), но этим занимались сами центурионы. Только во времена императора Траяна тайная служба обрела структуру – службу фрументариев. Но и тут речь шла только о военных, то есть была создана не охранка, а военная разведка и контрразведка, которой всегда недоставало армии Древнего Рима.