Умереть воином

Но с торжествующим врагом

Он встретил смерть лицом к лицу

Как в битве следует бойцу.

Мцыри. М.Ю.Лермонтов.

Длинный коридор, стены которого знакомы до мелочей. Сухой вентилируемый воздух. Лампы дневного света, отбрасывающие мою то удлиняющуюся, то укорачивающуюся тень от лампы к лампе. На мне защитного цвета комбинезон, на ногах крепкие ботинки, в руках родной АК - оружие, которое меня никогда не подводило.

Вот и первый противник. Два бойца с М-16 в руках вышли из-за поворота. Два одиночных выстрела и цели поражены. Куда им тягаться со мной, крутым парнем. За поворотом было еще трое – туда же их. Коридор раздваивался. Я знал, что налево меньше противника и идти легче, поэтому пошел направо. Мне ли бояться боя – я чувствовал, как играют мышцы под одеждой, как адреналин обостряет ощущения. Мои магазины полны патронов и я готов убивать.

Боже мой, как это классно. Я чувствую огромную силу, я – стальной стержень, пронзающий тело врага, я – беспощадно разящий клинок.

( - Ну, может, хватит, за окном уже темно.

- Сейчас, еще пара минут.)

Быстрый подъем на лифте. Дверь раздвигается, и я жму на гашетку. Чувствую жар от раскаляющегося ствола пулемета. Мой рот разинут в безмолвном крике упоения – крупнокалиберные пули рвут тела врагов, окрашивая их в ярко-красный цвет, выбивают в стенах куски штукатурки. Противника много и некоторые успевают уйти от моего огня. Некоторые успевают перед смертью выстрелить в мою сторону. Я слышу музыку свистящих пуль, я чувствую, как одна из них впивается в бедро, другая в уже раненное плечо – эта боль даже приятна.

Зашел в следующий зал и обратно, прижался спиной к закрывающейся двери. Горячая струя огня из огнемета опалила лицо. Остановил огнеметчика и пошел медленно прямо, оглядываясь вокруг в ожидании противника. Они появились сзади, из той двери, в которую я вошел.

( - Ну, сколько можно говорить.

Все, закругляюсь.)

Это было неожиданно и, как бы я не был проворен, мне пришлось нелегко. Я лежал на полу, истекая кровью, и пытался сменить пустой магазин. Солдат подошел ко мне, и я увидел яркую вспышку.

Закрываясь руками от яркого света, я отвернулся от монитора и увидел мать, держащую в руках мощный фонарь.

-Ты по-другому не понимаешь. Выключай компьютер или я выдерну вилку из розетки.

-Да, мама. Ты права, я заигрался.

Незачем спорить с ней. По дрожащему голосу и суженным глазам можно предположить близкое торнадо. Меня всегда пугало в ней это состояние – чуть не так, порвет, а потом будет жалеть, что так сделала.

-Это что-то новенькое. Ты дрался?

Ну, наконец-то, заметила. Полдня с фингалом на лице мимо ходил, не видела, пока фонарем в лицо не посветила.

-Нет. Подскользнулся и упал, - сказал я, встал и ушел в ванную.

Умывшись, почистив зубы и справив малую нужду (только в последнее время стал задумываться, почему именно в таком порядке я совершаю вечерний ритуал отхождения ко сну, но пока так и не решил, как делать правильнее), я забрался в постель.

Родился я в эпоху перемен, в маленьком городке огромной страны. Сомневаюсь, что был желанным ребенком, поэтому считаю свое детство загубленным. Ни тебе кучу красивых игрушек, ни тебе постоянного внимания родителей, ни здорового вкусного питания. Соответственно и выгляжу теперь. Как швабра – худой, длинный, узкоплечий. Как посмотрю на себя в зеркало, так сразу грустно становится. Глаза, как у кролика, загнанного хищником в безвыходное положение. Тонкая шея, заканчивающаяся худосочным телом, на котором впалая грудь смотрится особенно убого. Мышцы у меня есть, уж не совсем ходячий скелет, но как я их перед зеркалом не напрягаю, выходит только смешно и грустно.

Я думаю, это результат женского воспитания или, возможно, отсутствие всякого воспитания. Сколько себя помню, всегда вокруг меня были одни женщины, и они определяли мое восприятие жизни. Родители развелись во время моего бессознательного младенчества. Об отце у меня тусклые воспоминания – расплывчатое лицо, хриплый голос и неприятный запах.

Я помню себя с четырех лет. На мой день рождения пришли подруги матери, вручили мне подарки (книжку с картинками и коробку карандашей) и забыли обо мне. Многое из того, о чем они говорили, я не понимал, но прекрасно помню свой жгучий интерес, свое желание стать тоже взрослым, хотя бы на мгновение, чтобы на меня обратили внимание. Тетя Галя говорила о каком-то человеке и часто называла его «козлом вонючим». Интонации её голоса были понятнее всего – она просто ненавидела его. Но последняя фраза врезалась в мою память. Я даже поперхнулся куском колбасы.

«Все мужчины – козлы вонючие», – выдохнула она свою ненависть в пространство нашей комнаты.

Естественно, я уже знал, что, когда подрасту, буду мужчиной. Ведь у меня между ног есть то, чего нет у соседской девочки Марины. Я думал над услышанным несколько дней. Живо представлял себе, как через несколько лет у меня вырастет шерсть и рога, как у тех милых созданий, которых я видел по телевизору. В конце концов, я спросил у матери, будет ли она меня любить, когда я стану мужчиной.

-И когда же ты собираешься стать мужчиной? – спросила она.

-Лучше бы никогда, - ответил я, - но, наверное, придется.

-Да, сын. Я буду любить тебя всегда, – она кивнула головой и занялась своими делами.

Ответила она равнодушно и, поэтому, я ей не поверил.

Я уже начал забывать этот случай, как, через несколько месяцев, во время очередных посиделок тетя Галя рассказывала о мужчине, с которым она познакомилась. Она пришла с романтической встречи в ресторане. Из её рта лилась музыка, бархатные интонации которой давали представление об удовольствии, полученном тетей Галей в процессе общения с мужчиной. От неё слишком приятно пахло духами. Я даже подошел поближе в попытке понять, как пахнут козлы, но запах духов был сильнее.

-Ты что трешься вокруг меня? – спросила тетя Галя.

-Тетя Галя, вы специально так надушились, чтобы от вас не воняло козлом?

-Каким козлом? – удивленно ответила она мне вопросом на вопрос.

-Который вас в ресторан водил, - уточнил я.

Вместо ответа я получил подзатыльник от матери и был отправлен в свою комнату.

Сколько себя помню, всегда мечтал. Сначала, чтобы мама была чаще рядом, затем об игрушках, которых у меня не было. Когда научился читать, то открыл для себя целые миры, дающие пищу моему воображению. Я представлял себя теми героями, которые мне нравились. Я погружался в своего героя, создавая свой мир и придумывая свой сюжет. Выйдя из ступора свой мечты, я дочитывал книгу и удивлялся, чего это автор напридумывал, ведь все было не так.

Мама хотела приобщить меня к вечному и настоятельно порекомендовала почитать стихи Лермонтова. Я давился ими, пока не дошел до того места в Мцыри, где главный герой бьется с барсом. Я сразу это представил – сумрачный лес, луна освещает маленькую поляну. Барс, почуявший врага – шерсть на загривке дыбом, уши прижаты, глаза горят. В глухом рыке оскалены мощные клыки. Тело дрожит от предвкушения битвы и близости мяса. Двуногое животное с гладким безволосым телом с палкой в руке кажется легкой добычей. Но нет – первый бросок безрезультатен.

Со лба в глаза стекает кровь.

Я разъярен.

Желанием победы над врагом.

И запах крови.

Пьянящий и густой.

Застыло все вокруг и время растянулось.

Посеребренное луной пространство.

Где бросился второй раз на врага.

Вонзившаяся в горло раздирающая боль.

Глаза противника, не знающие страха

Зубами раскрошил оружие.

Кровь бьет из раны.

Трудно сделать вздох.

Когтями рву безжалостно.

Смешалась наша кровь.

Клыки вонзаю в горло.

Но в голове туман.

Желание отдохнуть.

-Ты что, спишь? Сколько можно звать? – мать подозрительно смотрела на меня. - Тебе, что, плохо? Голова кружится или где-то болит?

-Мне хорошо. Просто задумался.

-Вынеси мусор, из ведра все вываливается.

Я послушный мальчик, поэтому мусор вынес и промолчал, хотя было обидно слушать, как мать еще долго брюзжала о том, что у всех дети, как дети, а у неё улетевший дебил с выпученными глазами. Это было несправедливо. Я рано научился готовить себе пищу, убирать квартиру, стирать свои носки. Мать это не замечала, принимая как должное. Но – она такая, её не переделать, и я старался не обижаться.

Потом я придумал город. У него не было названия – просто Мой Город. Я создал его небольшим, с прямыми широкими улицами, тенистыми аллеями и красивыми зданиями. Он был чистый и тихий. Жители - веселые и жизнерадостные. Их было немного, и всех я знал по именам. Здесь никогда не было зимы, всегда тепло и зеленые деревья. Я никогда не видел моря, только по телевизору, поэтому мой Город стоял у моря. Мне нравилось наблюдать за постоянно набегающими на берег волнами, слушать их шум и крики чаек. В жаркий день с головой погружать в его теплые воды, а вечерами смотреть на бездонное небо. Я создал на берегу удобную бухту, чтобы большие корабли могли заходить в мою гавань. Пока только белоснежные яхты посещали мой Город, но, возможно, придет время и красивый лайнер придет ко мне. В моем Городе не было плохих людей, и у всех детей были родители, которые любили их. Я отдыхал, гуляя по этим улицам, общаясь с умными горожанами и играя с детьми.

На окраине Города стоял большой стадион. Сходить на футбол – одно из любимых городских развлечений. И все жители знали и уважали меня, ведь я был форвардом. Болельщики замирали, когда я вел мяч к воротам противника, и взрывались общим криком, когда я забивал гол. Меня выносили на руках и несли по улицам Города. Это были счастливые мгновения. Ежегодно в моем Городе проводился марафонский забег, и каждый раз я рвал грудью ленточку на финише под восторженный рев моих жителей. Я быстрее всех ехал на велосипеде, дальше прыгал и обыгрывал шахматных мастеров. Мне было легко в моем Городе, здесь я был уверен в себе и спокоен.

Однажды пришли плохие парни. Они били стекла, задирали людей и ругались. Ломали скамейки и били пустые бутылки. Их было трое, но я не испугался. Я создал этот город и мне его защищать. Я их прогнал, хотя мне и пришлось туго.

Затем пришли мафиози, пытающиеся использовать мой порт, как контрабандный перевалочный пункт. После банда грабителей, нагло пытающихся ограбить моих горожан. Мошенники, продающие бросовый товар и проходимцы, обыгрывающие доверчивых жителей в наперстки. Наемный убийца, покушающийся на мэра города и богач, скупающий землю моего Города. И всех их я вежливо и не очень выгнал из моего Города.

Я рос и менялся мой Город. Дома становились выше и красивее, люди мудрее и добрее. Но все сложнее было возвращаться в него. От реальности не убежишь, не спрячешься в грезах, как бы восхитительны они не были.

Долго не могу уснуть. Обрывки прошедших в этот день событий мелькают в моей голове. Мозг их приукрашивает, мешая действительность с мечтами. Так лучше для моего самоуважения – хоть и понимаю, что малодушный слабак, но убеждаю себя в обратном. Выпячиваю несуществующие достоинства в грезах, пока не начинаю верить в них. И из-за этого бывают проблемы. Вот и сегодня я сделал то, что не сделал бы никогда, если бы не был подготовлен к этому своими мечтами.

Был последний урок одного из последних дней обучения в школе. Только треть класса разошлась по домам. Остальные никуда не торопились. Я смотрел в открытое окно на свежую зелень по краям вытоптанного футбольного поля, на нежные маленькие листочки, стоявшей под окном березы, и слушал. Кабан звал Вику в кино. Звал уверенно и настойчиво, а она не хотела. Вика (это кратко от Виктории) не объясняла причин своего отказа, что очень раздражало Кабана. Хотя, нельзя сказать, что она сильно упиралась, она как бы балансировала между «да» и «нет», а неопределенность всегда раздражает.

Все, кто остался в классе, уже давно прислушивались к её вялой аргументации отказа и агрессивному убеждению собеседника. Кстати, мужская часть осталась только из-за Вики, лелея наивные надежды непонятно на что, женская часть – из зависти и тайно надеясь, что их тоже заметят. Не скажу, что Вика – супер, но в ней есть «это». Находясь рядом с Викой, слабнут колени, образуется какое-то томление в чреслах, путается речь и запах чего-то трепетно-нежного ударяет в нос, даже если мы находимся рядом с туалетом. Отойдешь от неё подальше, и становится лучше. Начинаешь замечать, что нос у неё с горбинкой, на щеке какая-то неприятная на вид родинка. Грудь у неё, конечно, больше, чем у окружающих одноклассниц, но ходит она как-то угловато и избалована вниманием. Но стоит ей посмотреть на тебя, даже издалека, и сразу хочется сделать что-нибудь прекрасное.

Так и случилось. Она жалобно посмотрела в класс (я решил, что она посмотрела на меня, но сейчас понимаю, что её взгляд был абстрактным), дескать, спасите меня от этого козла. И я услышал свой голос:

-Эй, Кабан, ты что, не видишь, она не хочет с тобой идти в кино, - я говорил и чувствовал, как резко вспотели ладони, стало пусто в животе и поджались яйца. О, этот ублюдочный всепоглощающий страх, желание быстро забиться в какую-нибудь щель – я ненавидел себя за это, но ничего не мог поделать.

Как и следовало ожидать, Кабан оставил Вику в покое. Он смотрел на меня, как на таракана, нагло бегущего под ногами.

-Ты что, Жердь, неужели что-то сказал, - он был удивлен, как, впрочем, и все, - может, повторишь, а то я не расслышал.

Краем глаза я видел, как она на меня смотрела. В сгустившейся тишине замер класс. Остальное сделали остатки моей гордости.

-Ты слышал, что я сказал, - я говорил тоном пониже, срывающимся голосом, уже зная свою дальнейшую участь.

-Пошли, - Кабан встал и пошел к выходу.

Все разборки проходили вне школы. Это было хорошо – может не очень много народа увидит мое унижение. Судя по голосам идущих за мной одноклассников, шансов у меня не было. Школа, стоявшая буквой «Т», имела большой участок, включающий спортивный городок с одной стороны и тепличное хозяйство с другой. За школой была небольшая березовая роща, в которой происходили все скрываемые от взрослых события.

Кабан больше не стал уточнять, что я хотел сказать, а просто, развернувшись, свалил меня ударом справа. Не так, чтобы больно было, но лежал я в траве и хотел стать кротом или гусеницей.

-Ну, даже обидно, этот дохляк сразу отрубился, - услышал я разочарованный голос противника.

Там, за рощей, где начинались жилые дома, кто-то выставил в окно динамики и включил музыку. Однообразный ритм, доносящийся издалека, перекрыл в моем сознании смех и приколы одноклассников. На несколько секунд я отвлекся, – вроде бы я здесь, все также пытающийся зарыться в землю, а вроде и не здесь. Стало как-то аморфно. Приятно и кайфово.

Я встал, потряс головой и увидел перед собой толстого парня.

-Может, поднесешь ко мне свое рыхлое тельце и еще раз ударишь меня, - ухмыльнулся я. С удовольствием, ощущая свое сильное быстрое тело, уверенно смотрю на стоящих рядом горожан, дескать, не волнуйтесь, я здесь.

Легко увернулся от первых ударов Кабана. Нырнул под его правую руку и подставил кулак, который провалился в живот врага.

-А теперь форвард наносит решающий удар, отправляя мяч в девятку, не оставляя вратарю ни одного шанса, - я подпрыгнул и ударил по мячу (его голова с открытым в попытке вдохнуть ртом идеально подходила для этого удара).

- И так будет со всеми плохими парнями, пришедшими в мой Город, - встав над поверженным врагом, я расстегнул ширинку и, жизнерадостно подставив лицо солнцу, ощущая на себе восторженные взгляды горожан, помочился на него.

Сейчас, в ночной тишине, я прокручиваю в голове эти события и понимаю, что я – труп. Но, с другой стороны, не знаю, как, но я сделал Кабана. Это было круто и этого никогда в моей жизни не было. Эти приятные мгновения моего торжества, этот кайф победы немного испорчен тем, что я сделал потом. Мое лицо в темноте пылало. Я, который на уроках по физкультуре прячет свое тело в трико и футболку с длинными рукавами, который не ходит на речку только из-за панического нежелания обнажаться, прилюдно помочился. Не знаю, чего больше я боялся – того, что сделает завтра со мной Кабан с приятелями или того, как посмотрят на меня одноклассники (ну и, естественно, она).

Утром, не выспавшийся, я вяло поковырял в тарелке. Идти в школу не хотелось. Даже выйти из квартиры и то не было никакого желания. Собрав всю свою волю, зайдя три раза в туалет и дважды почистив зубы, я пошел.

Настроение на улице улучшилось. Утреннее солнце отражалось в окнах. Влажная от ночного дождичка зелень пахла свежестью, природа жизнеутверждающе царила вокруг. Может не так все плохо. Ведь смог вчера сделать Кабана, может и сегодня смогу.

Не смог. Их было трое. Били долго, молча и безжалостно. Какая-то сердобольная тетка, подняв шум, прогнала их, и она же вызвала скорую. Пока ехал в машине в больницу, в голове вертелся вопрос, - как же это у меня вчера получилось? Откуда появилась эта уверенность в себе, раскованность в движениях и полный пофигизм?

В приемном покое больницы меня обследовали, ничего не нашли и не отпустили.

-С таким астеническим хабитусом лучше понаблюдать, - изрек доктор, оглядев мое избитое худосочное тело. Больше до вечера ко мне никто не подошел.

Вечером пришла мама. Принесла фрукты, шоколад. Села на стул рядом с кроватью и несколько минут смотрела на меня. Раньше она скользила по мне взглядом или смотрела сквозь меня, а тут как-будто в первый раз видит, как диковину в музее изучает.

-Я позвонила мамам твоих одноклассников, и узнала массу интересного. Всегда такой тихий, спокойный мальчик, тише воды, ниже травы. Серый мышонок, забившийся в свою норку, - она говорила медленно, изучающе глядя на меня, пытаясь понять то, что я и сам понять не могу.

-Ну, ладно, морду набил этому Кабанову, а мочиться на него зачем? Это так вульгарно. И в присутствии всего класса.

Я, конечно, неудержимо покраснел.

-Ведь ты даже от меня, своей родной матери, которая у тебя в детстве задницу подтирала, тело свое прячешь.

Она помолчала, безуспешно пытаясь поймать мой мечущийся взгляд, и затем вздохнула:

-Нельзя так людей унижать. Этот парень до конца жизни помнить будет. И будет мстить.

Тут пришел доктор с вечерним обходом. Они с моей матерью обсудили проблему астенизации современных подростков, их немотивированную агрессивность, неадекватность поведения и другие актуальные подростковые проблемы. Из их разговора мне стало ясно – будущего у нашей страны нет. Дохлые тинэйджеры умрут от экологии и наркотиков, сильные – поубивают друг друга или их убьет СПИД. Те, кто останется в живых, выпрыгнут из окон верхних этажей.

Уходя, мать сказала:

-Я попытаюсь организовать сдачу экзаменов в другой школе. И поговорю с военкомом – тебе уже почти восемнадцать, пойдешь в армию.

Вот тебе и раз. Другая бы мать всеми силами попыталась отмазать свою кровиночку от армии, а эта готова отправить в мои семнадцать лет.

Хотя, она права. Через две недели мне будет восемнадцать. Жизни мне Кабан не даст. А через год, авось, все утрясется.

После успешной сдачи экзаменов, я написал в военкомате заявление с просьбой отправить меня в ряды Российской армии, так как я горю желанием исполнить свой патриотический долг.

Военком, поджарый подполковник, прочитал мое заявление, ухмыльнулся и отправил меня на медицинскую комиссию.

Вначале было неудобно ходить в одних трусах от врача к врачу, но скоро я привык. По грустному лицу медсестры, измерявшей мой рост и вес, я понял, что мне будет нелегко. Зрение у меня оказалось слабоватое, вот что значит, последние два года пялиться в монитор. Со слухом у меня оказалось все в порядке, невропатолог – стучал молоточком по коленям, водил им перед моим лицом, заставлял махать руками – тоже ничего не нашел.

Сложности возникли у хирурга. Нужно было снять трусы и обнажить головку. Я покраснел от пяток до макушки. Хирург (женщина лет тридцати) удивленно посмотрела на мою реакцию и сказала мне, чтобы я «быстро и полностью» обнажил головку полового члена. Затем повернула меня, заставила наклониться и раздвинуть руками ягодицы. Все остальных врачей я прошел на автопилоте, находясь под впечатлением от посещения хирурга. Очнулся только тогда, когда мне сказали, что я годен к строевой службе и завтра должен быть на призывном пункте.

***

На следующий день нас, троих защитников Родины, под присмотром помощника военкома, отправили на вокзал и посадили в поезд до областного призывного пункта. Мать даже не пришла помахать мне ручкой. Конечно, утром она накормила меня завтраком, дала денег (очень немного, сутки на них не проживешь), поцеловала на прощание, сказала – пиши, и ушла на работу. Я обошел нашу квартиру, попрощался с этим спокойным уголком, где я жил словно в ракушке. Меня обуревали разноречивые эмоции – страх неизвестности, неуверенность в себе и завтрашнем дне, ощущение своей никчемности и знание, что все это видят. И в то же время, ветер перемен дул мне в задницу, я чувствовал его холодок. «Новые люди, новые земли», - напевал я однообразные слова всю дорогу до военкомата.

Мои попутчики вели себя по-разному. Федор, крепкий парень с голубыми глазами, с трудом стоял на ногах. Ему было тяжело после проводин, и две провожающие девушки поддерживали с двух сторон его тело. Семен, которого провожали родители, очень их стеснялся. Я послушал, как его мать назойливо и неутомимо учит его, как вести себя, если промокнут или вспотеют ноги, напоминает о необходимости два раза в день чистить зубы, кушать все, что дают и брать добавку, и … дальше слушать я не мог. Излишняя материнская забота утомляет, впрочем, её недостаток оставляет чувство обиды и одиночества.

Затем я перестал дышать. Всего лишь на мгновение.

«Она пришла проводить меня», - мелькнула счастливая мысль в голове, когда я увидел её. Я чуть не подпрыгнул, моя рука в призывном жесте уже почти взметнулась вверх, но здоровое чувство собственной ущербности сказало мне «одумайся, убогий, она идет с сумкой, видимо, тоже куда-то едет. Ты слишком ничтожен, чтобы она пришла тебя провожать».

Так и оказалось. Она прошла мимо, скользнув равнодушным взглядом по нашей небольшой группе. Федор, проводив её взглядом, вяло пробурчал нецензурный комплимент. Говорил он тихо, только для меня, видимо, заметив мою реакцию. Я вздохнул, ибо он был прав.

В плацкарте мы расположились на своих местах, недолго смотрели в окно на мелькающие пейзажи. Затем Федор достал бутылку водки. Капитан заметно оживился. Семен, вырвавшись из-под маминой опеки, всем своим видом демонстрировал, что он свой, рубаха-парень. Я тоже поддержал компанию, но, так как никогда не пил ничего, крепче кефира, после двух рюмок отключился.

Далее, в течение суток, жизнь была, как хаотичная мозаика светлых и темных промежутков. Провалы в памяти перемежались с картинками моего бытия – вот я блюю в загаженное очко, вот Федя ведет меня по качающемуся на волнах перрону, вот помятый капитан сдает нас другому офицеру и мы грузимся в вагон.

Очнулся я от острого желания. Придерживая обеими руками мочевой пузырь, сполз с полки.

-Очухался, - сказал Федор. Они с Семеном и еще двое парней сидели за столом. Мой взгляд остановился на бутылке и желудок болезненно сжался. Вихрем домчавшись до туалета (на мое счастье, он был не занят), я умудрился мочиться и блевать одновременно. Поплескал холодной водой на свою гудящую опухшую голову, прополоскал рот, в котором тараканы нагадили, и решил – больше ни капли этого дерьма.

Когда я вернулся в купе и отказался от предложенной рюмки, то Федя объяснил мне, что, во-первых, это самый лучший метод лечения. Во-вторых, он, то есть Федор, только что рассказал, какой ты, то есть я, крутой парень, сломавший Кабана. И, в-третьих, отказ является проявлением неуважения к коллективу.

Коллектив я уважил. И через несколько минут, действительно, стало лучше. Я включился в общение и, так как был самый трезвый, видел, что каждый говорит о своем, и все слушают друг друга. После второй, ощутив физический и душевный подъем, высказал свое мнение о последних событиях в стране и мире, о силе духа наших парней, воюющих в горячих точках, о бабах, оставшихся дома. В какое-то мгновение, я понял, что все слушают только меня. Потеряв реальность на фоне алкоголя, ударившего по мозгам, я красочно и подробно описывал сексуальные оргии с Викой (ну ты помнишь, Федя, та, на перроне). Заводилась с полоборота. Стоило мне на неё посмотреть, и она уже была готова. Еле досиживали до конца урока, затем бегом в сторону спортзала, - там под лестницей был укромный уголок. Юбку поднимает, а там уже ничего нет.

Дальше я вывалил на замерших попутчиков всю информацию, почерпнутую мной из порножурналов. Тело, созданное в моем воображении на основе цветной полиграфии, глухо стонало. Двигало бедрами. Я мял её грудь, качающуюся в такт движениям. Далее, ниже, к трепещущей плоти.

Но тут кончил Семен. Он еще на Вике выпучил глаза и дышал через раз, а на теле захрипел, держась обеими руками за штаны.

-Вот они, какие, женщины, - отвлек Федя наше внимание от красного, как рак, Семена. – Ну, за них, проклятых.

Замахнули, выдохнули. Чтобы отвлечься, переключились на спорт. Выпили за российских чемпионов всех времен – от древнегреческих олимпиад до наших дней. Потом провал в памяти практически до конца поездки.

Раннее утро. После трех дней пути земля под ногами дрожит в такт движения поезда по рельсам. Ощущаю себя премерзко – в теле слабость, в голове муть. Старательно вдыхаю божественно вкусный хвойный воздух. Мы идем по грунтовой дороге, которая, как бесконечная река, течет по бескрайней тайге. Постепенно оживаю. Когда после очередного поворота дороги, мы подходим к железным воротам с красной звездой, я уже чувствую себя относительно хорошо, с интересом смотрю на окружающую жизнь.

После бани и переодевания в военную форму, посмотрел на себя в зеркало и понял – родина в опасности. Висящая мешком на худом теле форма, перетянутая ремнем, и пилотка на опухшем лице. Из коротких рукавов торчат тонкие кисти рук, а тонкие ноги в штанах цвета хаки утонули в раструбах кирзовых сапог, в которых портянки сразу сбились к носку.

Вечером появился капитан и толкнул речь перед строем, из которой я понял, что мы молодые бойцы и нас целый месяц будут учить защищать родину. Затем он ушел, а сержант Хаматгалеев (я не националист, но внешний вид сержанта напомнил мне о нелегкой доле русичей под монголо-татарским игом) кратко, емко и образно объяснил, что нас ждет и в какую позу он нас поставит в процессе освоения всего многообразия воинских знаний.

В последующие дни я понял, что он имел в виду. С подъема до заката не было ни одной свободной минуты. Оказалось, что солдат должен много уметь. Помимо умения с криком «ура» бежать в атаку и стрелять в сторону противника, надо еще уметь подшивать воротнички, стирать и гладить свою форму, мыть пол, чистить очко, подбирать раскиданный мусор и совершать массу других далеких от штыковой атаки действий.

Сержант много внимания уделял спортивной подготовке – от утренней трехкилометровой пробежки до частых занятий на перекладине. И, если в утренние пробежки я быстро втянулся, то перекладина была для меня виселицей, то есть, я на ней висел, как мешок. Любимой забавой для сержанта было гонять нас по несколько раз в день по полосе препятствий. Я проклинал тот день, когда мать решила не делать аборт, я посылал подальше все национальные меньшинства страны, я напрягал свое слабое тело в попытке преодолеть препятствия, но полоса была для меня непреодолима. Как правило, я застревал на шведской стенке, ну, если раньше не падал с бревна или не допрыгивал до другого края рва с водой. Все сидели на траве и прикалывались над моими нелепыми прыжками на шведскую стенку.

Я отдыхал, когда мы учили устав воинской службы и маршировали строевым шагом на плацу. В свободное время вечером большинство, приготовив все на завтра, садились писать письма домой. Я сидел и размышлял, кому бы мне написать, но, кроме матери, писать было некому, а ей я писать пока не хотел. Я бездумно смотрел в окно на заходящее солнце, такое же одинокое в холодном космосе, как я. Иногда я вспоминал про мой Город, но возвращаться в него мне не хотелось – грустно будет покидать его и погружаться в действительность. Я с радостью, услышав сигнал отбоя, ложился спать, но утро приходило вновь.

В одно прекрасное утро я получил удовольствие от пробежки топлесс – бодрящая утренняя прохлада действовала возбуждающе. Я чувствовал легкость в теле, мой нос вдыхал лесные запахи, несущие ароматы свободы, мои окрепшие за месяц мышцы работали, неся тело по маршруту утренней пробежки. В этот день мы были на стрельбище. Я впервые держал в руках настоящий автомат. Утренняя эйфория в сочетании с приятной тяжестью оружия в руках дала результат – все три пули, данные нам для стрельбы, я всадил в мишень. У меня возникло ощущение, что мишень сама приблизилась ко мне. Осталось только нажать на курок, как дома в компьютерной игре. Мне даже показалось, что все посмотрели на меня, как-то по другому, может быть не уважительно, но с интересом. Сержант Хаматгалеев, явно от меня этого не ожидавший, скупо похвалил.

Затем пришел день, когда командир дивизии решил посмотреть, что за пополнение приготовлено для него. Я стоял в строю по стойке «смирно» и молился, чтобы меня не заметили, но, будучи правофланговым, я выделялся ростом.

Полковник остановился напротив меня и, постукивая ритмично палкой по сапогу, оценивающе посмотрел.

-Рядовой. Бегом на полосу препятствий, покажи, чему тебя научили.

Он еще не договорил, а я уже знал, что меня ждет. Боковым зрением я увидел, как изменился в лице сержант, и замерло дыхание в строю. «Видимо, у полковника полоса препятствий тоже фишка», - запоздало подумал я, встретился глазами с ним и, прочитав там сомнение в моих способностях, лихо ответил:

-Есть, бегом на полосу.

Строевым шагом вышел из строя. Чувствуя на своей спине взгляд полковника, слыша ритмичное постукивание палкой, я побежал к полосе. Ну, что же, полоса, так полоса, легко преодолею. Не останавливаясь и даже не пытаясь балансировать руками, пробежал по бревну. Прополз под натянутой сеткой, не задев её задницей. Легко, как кенгуру, перепрыгнул через ров с водой. Разбежавшись, прыгнул на шведскую стенку и перемахнул через неё, даже не поняв, что это то самое, непреодолимое для меня, препятствие.

Слегка запыхавшись, подбежал к полковнику и, перейдя на строевой шаг, остановился в метре от него.

-Товарищ полковник. Ваше приказание выполнено. Разрешите встать в строй.

-Молодец, солдат. Как фамилия?

-Жердяев, товарищ полковник.

-Молодец, Жердяев. Вот таких бы бойцов нам побольше, - лицо полковника (жирное, пористое с короткими сальными волосами и носом картошкой) светилось от удовольствия. – Встать в строй.

-Есть.

По всем правилам строевого искусства встал в строй, ощущая себя незаменимым бойцом Российской армии.

-Сержант Хаматгалеев.

-Я. – сержант на своих кривых ногах вышел из строя.

-Объявляю благодарность за хорошую подготовку молодых бойцов.

-Служу России.

После того, как все начальство разъехалось, сержант подошел ко мне.

-Что это было? – спросил он.

-Не знаю, – честно ответил я.

-Значит, ты меня не боишься, - сделал глубокомысленный вывод сержант, - в состоянии аффекта из-за страха перед полковником ты легко смог преодолеть все препятствия, а меня ты не боишься.

Было заметно, что это умозаключение его очень расстроило.

После отбоя я сопоставил школьные события и то, что произошло сегодня. Между ними было что-то общее. Происходили изменения во мне, благодаря которым я избавлялся от своих комплексов, от страха, погружающего мой разум в состояние панической прострации. Я мог делать все – на то, что был способен делать в реальности, и на что был не способен. А главное, это ощущение куража и кайфа мне нравилось. Я чувствовал себя человеком, которого уважают и с которым считаются. Уже засыпая, я понял, что мне бы хотелось, чтобы это состояние всегда было со мной.

После принятия присяги, нас отправили в боевые части. Я ехал в открытом грузовике, подставляя лицо ветру, и ни о чем не думал, живя этими мгновениями полета.

***

Я, конечно, знал, что служба в армии не сахар, что существует дедовщина и другие унизительные заморочки, но, чтобы было так грустно, не ожидал. Молодой солдат, коим я стал, должен всем и все. Защита Родины для него начинается с казарменных полов и заканчивается на очке. И все делается в соответствии с уставом: я застегнут на все пуговицы и крючки, туго затянут ремнем, мой подворотничок кристально белоснежен, а сапоги всегда блестят. Я вытягиваюсь по стойке смирно и отдаю честь всем, кто по званию выше ефрейтора. Я бегом выполняю приказы всех, начиная от рядовых-старослужащих и заканчивая любым офицером части. Через день я хожу в наряд, всегда в первых рядах на всех подсобных работах. Я хорошо смазанная боевая машина по выполнению всех армейских работ, на моих хрупких плечах держится вся мощь армии. Только благодаря мне и нескольким пришедшим вместе со мной молодым солдатам, наша часть может функционировать в условиях почти абсолютной чистоты.

Здесь у меня появилось желание написать письмо маме, но не было времени. В свободные минуты я подшивал воротнички дедам, гладил их форму и делал то, что они могли бы сделать сами, но «дедушка устал от службы, ему надо отдохнуть, а ты молодой крепкий воин должен помочь ему». Я пытался мысленно после отбоя написать письмо, но после слов «здравствуй, мама», засыпал.

В наряде, когда после отбоя я натирал пол в казарме, снова занял мозги писанием письма. Я рассказывал ей о том, что мне её не хватает, что во многом я сам виноват в том, что она мало внимания уделяла мне. Вместо того, чтобы погружаться в свои грезы, нужно было прийти к маме, прижаться и поделиться с ней своими проблемами. Я сам отталкивал её своей нелюдимостью, отрешенностью от мира людей. Помню, как она приходила поцеловать меня перед сном и, как я отодвигал лицо от её губ, показывая, что мне не нужны телячьи нежности, или обижаясь непонятно на что. Я рассказывал о том, как в детстве мне хотелось быстро стать взрослым, умным и красивым, чтобы мама мной гордилась, чтобы она не кривила презрительно губы и не суживала недовольно глаза, когда я поступал не так, как она хотела.

Но только я погрузился в свое письмо, как меня оторвали от него.

-Эй, воин, иди сюда, - позвали меня деды. – Говорят, ты перетрахал всех баб на гражданке.

-Ну, не так чтобы всех, - попытался уклониться я.

-Да, ладно, не прибедняйся. Расскажи нам, а то, видишь, мы уснуть не можем.

Я подумал, что сидеть и выдумывать лучше, чем втираться в пол, поэтому, задумчиво глядя в темноту казармы, приступил к рассказу. Вначале дело пошло со скрипом, - Вика была какая-то вялая. Потом я, погрузившись в свои фантазии, разошелся. Оставил эту холодную рыбу (лежит, как бревно, и не шевелится) и снял такую крошку. Одно только описание её заставило дедов привстать. Ноги от ушей, ягодицы двигаются в короткой юбочке так, что вся улица трепещет. Из узенькой легкой майки грудь вываливается, и набухшие соски торчат сквозь тонкую ткань. В глазах – похоть, смотрит так, как-будто год мужика не видела. Естественно, я сделал так, что она сама ко мне подошла, просто посмотрел на неё и она моя.

-Это как? – тупо попытался уточнить Шарыкин, широкоплечий старослужащий с резко выраженными дебильными чертами лица.

-Заткнись, Шар. Давай, боец, продолжай, - уже давно сидящий на кровати сержант Никитин, нетерпеливо махнул рукой.

Я подробно и красочно описал дальнейшую оргию с применением всех тех поз, которые видел в журналах и по телевизору, нисколько не стесняясь в выборе выражений, так как видел, что чем грубее слово, тем понятнее дедам. Дежурный по наряду, младший сержант, попытался вернуть меня к мытью полов, но Никитин бросил в него тапок и он отошел. Погрузившись в свой вымысел, я даже на мгновение забыл, где нахожусь, и сказал Никитину «ты представляешь, сержант, раз за разом кончает, а в глазах все та же похоть, просто натуральный голод». Хорошо, что он этого не заметил.

Удовлетворенные деды уснули. Пока я вещал, пол за меня домыли, но дежурный решил, что отдыхать мне не положено и поставил меня на тумбочку. Это такое бессмысленное стояние на небольшом возвышении, при котором мозги свободны и, если их ничем не занять, то можно уснуть или отупеть. Я занял их писанием письма. Рассказал маме о своем одиночестве в жизни, о том, как всегда хотел быть в любом коллективе своим, но этого у меня никогда не получалось. Поведал о своих детских страхах, которые отравляли мне жизнь и которые никуда не делись. По-прежнему они были со мной, ну, разве что, сгладились слегка.

Я мысленно общался с мамой так, как никогда в жизни не говорил, и никогда не смогу. Даже в реальном письме, вряд ли, так напишу.

На следующий день с пополнением пришел познакомиться особист. Майор с пытливым взором начал издалека.

-А знаете ли вы, рядовой Жердяев, о том значении, что несет в мировом раскладе сил, Российская армия? – посмотрев на мое тупое выражение лица, понял, что ответа не будет, продолжил. – Вы, будучи призваны Родиной для защиты её рубежей от любого возможного противника, обязаны знать, что являетесь одним из винтиков в сложном механизме мирового равновесия. Сейчас, когда наша страна находится в сложных экономических условиях, каждый норовит покуситься на её землю.

Развалясь в кресле он рассуждал о патриотизме и любви к Родине, затем перешел к местным проблемам и закончил прозаически:

-Ты, солдат, как патриот, обязан смотреть и слушать о том, что делают и говорят окружающие, быть наблюдательным и все запоминать, - он указующе навел на меня палец, - ведь пострадает страна, если ты не доложишь своевременно о тех или иных событиях, происходящих в части.

-Кстати, - он сделал многозначительную паузу, - как к тебе относятся старослужащие. Говори честно, обижают, заставляют работать, унижают, - его голос стал по-матерински заботлив, проникал в сознание, заставляя открыться доброму офицеру.

-Нет, - я впервые за все время общения разлепил губы, - все по уставу.

Он недоверчиво покивал головой, снова откинулся на спинку кресла и сказал:

-Я буду ждать от тебя информацию. Можешь идти.

Когда я вышел от особиста, меня подозвал дневальный:

-Иди в сушилку, тебя там ждут.

В помещение, предназначенное зимой для сушки одежды, редко заходили офицеры не только, потому, что оно находилось в дальнем конце казармы, но и чтобы лишний раз не нарываться на наглость старослужащих.

-Ну что, расскажи нам, что ты пел особисту, стукачок трахнутый, - отслуживший полгода рядовой Гвоздиков, нагло на меня смотрел. Он хотел показать, что он свой среди лениво-расслабленных дедов, считающих дни до дембеля.

-Ничего я ему не сказал.

-Что, совсем ничего, - он ухмыльнулся, - не вспоминал мамочку, не плакался ему в жилетку о своей тяжелой службе, не показывал синяки на теле, не просил защитить от неуставных взаимоотношений?

Сидящий на подоконнике сержант Никитин, слушал через наушники музыку из аудиоплеера и отбивал сапогом ритм о выложенный плиткой пол.

-Ну, что молчишь? – наглая морда Гвоздикова приблизилась ко мне. – Или тебе нужно улучшить память.

-У тебя изо рта воняет, козел, - я легко толкнул его ладонью в лицо. Задумчиво посмотрел, как он сел на задницу с удивленным от неожиданности лицом, как напряглись деды, как бросился на меня вставший с пола Гвоздиков. На мгновение время остановилось, а затем помчалось, как курьерский поезд.

Одним движением сняв ремень, я нанес ему удар единственным оружием – пряжкой ремня. Раздался приятный для моего слуха хруст ломаемых костей лица.

-Хорошо, - я, ощущая свое тело быстрым и сильным, размял плечевой пояс, помахав ремнем, как нунчаками.

-Поехали, что ли, - улыбнулся я трем воинам, удивленно смотрящим на меня, и, не дожидаясь ответа, напал первым.

«Первое правило воина – не жди, когда враг придет и нападет, будь первым в любом начинании».

Ударив снизу по животу, выключил из боя стоящего ближе всего слева солдата. Табуретом, на котором тот сидел, нанес удар по голове следующего.

«Второе правило – любой предмет может быть оружием, в атаке используй все, что попадется под руку».

Этой же табуреткой закрылся от удара со стороны Никитина и подсек его ногой. Завершая бой, размазал плеер по лицу сержанта. Надел ремень, поправил пилотку и вышел из сушилки.

«Третье правило – покидай поле боя достойно при любом исходе, эмоции недостойны истинного воина».

Эти правила сформировались у меня по ходу боя, мне они показались очень мудрыми. Теперь я уже не буду мочиться на противника.

-Дневальный, - я уверенно махнул рукой в направлении сушилки, - там нужно убрать.

И пошел на выход. Вышел из казармы и на плацу остановился. Из-за слабости в коленях и вернувшегося состояния своей убогости. Я стоял под жарким полуденным солнцем на пустом плацу и рефлексировал. Исчезли ощущения силы и уверенности в себе. Но это ничего. Главное, я знаю, как оно приходит.

Сквозь липкий страх осознания того, что сделал – грубо нарушил устав, попрал устои армейской жизни, - я чувствовал душевный подъем.

Выскочивший из казармы лейтенант, дежурный по полку, остановился в нескольких метрах от меня. По его глазам было видно, что он меня боится. Признаваясь в содеянном, я сказал ему, что не хотел их бить, что у меня это случайно получилось. Лейтенант осмелел, подошел ко мне и снял с меня ремень.

-Иди впереди меня. В комендатуру, – скомандовал он.

В комендатуре меня заперли в комнате с единственным предметом мебели. Узкая скамья вдоль стены была занята спящим солдатом. Я подошел к зарешеченному окну, из которого открывался вид на казарму.

Через пятнадцать минут начали прибывать заинтересованные лица. Командир полка был первым. Брюхастый подполковник резво забежал в казарму. Затем появились военные эскулапы. Стали выносить раненых – одного на носилках, под руки вывели Гвоздикова с забинтованным лицом. Подполковник с особистом, лейтенант и сержант Никитин с помятым лицом вышли и направились в сторону комендатуры.

-Этот дохляк избил четверых боевых солдат? – спросил командир полка у сержанта, показывая на меня. Мы находились в кабинете дежурного по гарнизону. – Ты что, сержант, считаешь меня за идиота? Этот, - подполковник размазал меня своим густым угрожающим басом по стенке, - хлюпик, эта пародия на российского солдата, физически не мог нанести такие травмы.

-Извините, товарищ подполковник, - я, по-прежнему, дрожал от страха, но уверенность в моем голосе росла, - разрешите мне сказать. Это я их избил. Они обвинили меня, что я докладывал товарищу майору о неуставных взаимоотношениях. Я обиделся и напал на них, - я произвел несколько взмахов руками, изображая удары, наносимые противнику.

-Солдат! – подполковник подошел ко мне и, дыша перегаром в лицо, обрызгал меня мелкими капельками слюны, - Манду своей бабы будешь гладить такими движениями. Говори правду. Они друг с другом передрались, а вину за членовредительство заставили взять тебя.

Как я после проанализировал, в дальнейших событиях сыграло роль все – животный страх, сжавший мой желудок, густой тошнотворный запах перегара, капельки слюны на лице и, наверное, подспудное желание моего организма показать свое «я», независимо от сознания.

Меня вырвало на подполковника. Непереваренными остатками утренней каши. Кислый привкус во рту и ужас от содеянного, но где-то далеко в голове удовлетворение, примерно такое же, как после опорожнения мочевого пузыря на поверженного Кабана.

-Десять суток ареста! – заорал командир. – Майор, расследовать и, если этот дебил виноват, под трибунал его.

Гарнизонная гауптвахта оказалась поганым местом. И не из-за двойного забора с колючкой и камер-одиночек без каких-либо предметов мебели, а из-за отношения охраны к постояльцам. Квинтэссенция унижения. Побыв здесь всего несколько часов, я понял, почему любой вид надзирателя не любим в народе. Человек, охраняющий другого человека, рано или поздно теряет чувство меры от своей безнаказанности. Вертухаями не рождаются, ими становятся. И чем больше власти над другим человеком, тем быстрее надзирающий теряет человеческий облик.

Каменный мешок с зарешеченным без стекла окном (слава богу, сейчас лето), пристегнутая к стене кровать, раскинуть которую можно только после отбоя. Трижды в день прием пищи и столько же раз коллективный поход в туалет. А, чтобы вы не подумали, что здесь загородная дача, все остальное время строевая подготовка и общественно-полезный труд по благоустройству территории гауптвахты. Эти правила я узнал от дежурного сержанта, после чего был включен в строй из двух солдат. Бог любит меня, постоянно включая в троицу своих чад.

Нашагавшись до отупения строевым шагом, мы также дошагали до летней столовой – навес со столом и лавками.

-Минута на прием пищи! Время пошло! – скомандовал сержант.

Солдат в висящей на нем форме с темными кругами под глазами, пропахший собственными экскрементами, быстро схватил кусок черного хлеба, ложку и стал хлебать жирный суп с плавающим в нем куском вареной свинины. Ефрейтор, выглядевший поприличнее, но тоже уже зачуханный, не отставал от него. Я, не успев проголодаться, стал есть хлеб, так как от вида жирной свинины меня стало подташнивать.

-Закончить прием пищи! Встать! – сержант подошел ко мне. – Это что же мы не кушаем. Это откуда в нас такая брезгливость, такое пренебрежение благами армейской жизни.

Следующую фразу он проорал мне прямо в ухо:

-Тридцать секунд, чтобы сожрать все!

Я, уже напуганный его вкрадчивым голосом, среагировал моментально, - схватил вареное сало и запихал в рот. Организм, естественно, воспротивился, и я облевал стол.

Через час стол, скамейки, пол, вообщем, вся летняя столовая сияла девственной чистотой и благоухала хозяйственным мылом. Пока я в коленно-локтевом положении тер её намыленной щеткой, сержант, стоя рядом со мной, нецензурно подгонял меня, сопровождая слова пинками.

После строевой подготовки была уборка территории, - собрать мусор руками, подмести пыль с плаца веником из десяти прутиков и все это быстро, энергично.

За ужином я ел кашу также жадно, как и мои товарищи по несчастью. Я не замечал, что каша плохо сварена, сухая и не вкусная, - голод не давал вкусовым рецепторам ни одного шанса. Да и в течение минуты не до пищевого кайфа.

Пришло время для отправления естественных надобностей. Помещение с неистребимым запахом хлорки на пять посадочных мест без намека на право личности на уединение, показалось мне желанным, а все та же минута - бесконечностью. Мне надо было всего лишь отлить. Самый зачуханный боец, стаскивая штаны на ходу, уселся на карачки и зловонно опорожнил кишечник, еле успев за отведенное время. Ефрейтор справился быстрее, но отсутствие элементарной гигиены угнетало его. Охрана стояла напротив, и было неясно, то ли они наслаждались запахами, то ли им нравилось смотреть, как мы это делаем, то ли боялись, что мы сбежим, спрыгнув в очко.

Очутившись в своей камере и откинув койку по сигналу отбоя, я даже обрадовался. Есть время для спокойного обдумывания ситуации и принятия решения. Хотя я уже все решил.

Дальнейшую свою жизнь я желаю провести воином.

Я лежал в полной темноте и думал. Я становлюсь другим на фоне любой ритмичной музыки, соответственно, чтобы остаться в этом состоянии, нужен постоянный ритм. Например, напевать какой-нибудь речитатив, повторяющиеся слова песни, создавая в голове ритмичную мелодию. И еще необходимо состояние стресса, нужен выброс адреналина в кровь.

-Подъем! – в камеру ворвались двое, - спать любишь, козел! – на меня посыпались удары и, если один привычно пинал, то у второго была дубинка, обычная ментовская дубинка. Позабавившись, они закурили.

«Its myl ife» - всплыла в моей голове строка из песни, не помню, какой группы. Все остальные слова я не понимал, мой английский прочно застрял на уровне пятого класса средней школы. Только эта фраза, понятная, выделяющаяся во всей песне, засела в моей памяти. Механически повторяя фразу, проигрываю в голове мелодию, и снова «Its my life».

Встал. Осмотрелся. Два солдата курят. Оружие – дубинка в руке ближайшего ко мне.

-Эй, придурок, лучше бы ты лежал, - он на ходу бросил окурок.

Встретил его резким ударом в горло. Подхватил дубинку и, - второй упал от удара в голову. Тихо. Поочередно добил обоих, задушив их.

«Четвертое правило – не оставляй в живых противника, не создавай проблему с тыла. Жалость хороша по отношению к пленным».

«Its my life». Я вышел из камеры с дубинкой в руке, добрался до комнаты охраны, где спал третий охранник.

«Its my life». Взял автомат, магазины и сложил в вещмешок, лежащий на стуле.

«Its my life». Вышел из помещения, по стене добрался до ворот, за которыми была свобода. На посту спал рядовой, спал крепко, даже не среагировал на открытие засова.

«Its my life». Бегом в сторону такого желанного темного леса, под защиту колышущихся под ветром веток лиственниц.

***

Свежесть раннего утра разбудила меня. Ежась, я потянулся, ощутив тупую боль в избитом теле. И все вспомнил. Ё-моё. Я совершил побег, убив двух человек и захватив оружие. Резко заныл мочевой пузырь. Панический страх схватил меня за яйца. Судорожно огляделся – вокруг шумел под ветром лес, слышны были щебет лесных птиц, и где-то далеко стук дятла. Конечно, я бежал долго, за несколько ночных часов преодолел большое расстояние, но с собаками меня легко догонят. На дорогах поставят милицейские посты. Я не просто дезертир, я убийца, особо опасный вооруженный преступник.

Я обсосал на языке выражения «вооруженный убийца» и «особо опасный преступник». Подумал о возможно реакции мамы. И заплакал. Молча и тихо. Слезы текли, оставляя дорожки на грязной коже. В носу набухло, и я начал шмыгать.

Собственно, что это я разнюнился. Что сделано, то сделано. Если буду сидеть и ждать, то за мной придут. Я обтер рукавом лицо, - иногда хорошо поплакать, становится легче, и мысли дельные в голову приходят. Поднял АКМ, стряхнул с него лесной мусор. Тяжесть оружия придала мне уверенности. И чего это я испугался.

«Пятое правило – из любой ситуации есть выход, если его пока нет – ищи, найдешь – действуй».

Сколько можно бояться. Хуже, чем сейчас, быть не может. Поэтому плевать на возможную опасность. Рано или поздно судьба поставила бы меня перед выбором – долгая жизнь в постоянном страхе или яркое мгновение осознания собственного «я», убогое существование мыши или суровая полная опасности жизнь хищника.

Вытряхнул все из вещмешка: четыре полных магазина к АКМу, буханка хлеба, банка консервированной перловки с мясом. Пока ел хлеб, думал, что делать дальше. Сложность в том, что я не знаю, где нахожусь. Плохо представляю, где находится часть, в которой я служил, как далеко я убежал ночью. Попытался вспомнить, с какой стороны на дереве растет мох, с северной или южной, но, наверное, я этого просто не знал. Да и что бы мне это дало? Ну, буду знать, где юг, где север, а идти то куда? И главное, какая у меня цель, что делать дальше в долгосрочном плане?

Очередной порыв ветра донес до меня далекий лай собак, слабый и редкий, но не оставляющий сомнений, что это за мной. Досиделся, домандражировался. Подхватив мешок и автомат, побежал в противоположную от донесшегося лая сторону. Тело протестует, каждое сокращение мышц отзывается болью. Чтобы отвлечься, в ритм каждого шага забормотал «its… my … life», без мелодии, ровным речитативом.

Втянулся. Перестали болеть мышцы (или я перестал обращать внимание на боль). Я в тылу врага. Вся военная машина противника против меня.

Как в дешевом боевике, вертолет появился неожиданно. Низколетящая машина из-за края леса появилась в тот момент, когда я перебегал поляну.

-Рядовой Жердяев. Не усугубляйте свое положение! Сдавайтесь! – механический голос из динамика ударил по ушам. Ожидая выстрела в спину, петляя, метнулся под защиту леса. Теперь, когда они меня нашли, бессмысленно убегать. Надо показать им, что я не намерен сдаваться, что я их не боюсь.

Повернулся и по зависшему вертолету, одиночными, пять раз. Он резко ушел вверх. Конечно, я попал в него, но калибр 5,45 для вертолета, как слону дробина.

Снова перебежав поляну, пошел обратно, навстречу погоне. Они не ждут этого от меня, думают, что я убегаю от них. Им передадут, где видели меня, и они попытаются загнать меня, как зайца. Я их встречу там, где они будут мишенью.

Поляна. Небольшое пустое пространство, метров десять в длину и ширину. Сел за толстый ствол лиственницы. Проверил автомат, заменил рожок на полный. Снял с предохранителя, поставив на автоматный огонь, и расслабился.

Враг не заставил себя ждать. Сначала послышался лай – пес почувствовал близость жертвы. Он выскочил из леса, длинный поводок натянут. Подпустив его почти в упор, разорвал его тело очередью. И сразу очередями по бегущему врагу. Капитан из роты охраны и десяток солдат. Те, кто не успел среагировать, получили свою пулю, кто успел, открыл беспорядочный огонь в мою сторону.

Противник остановлен. Отполз назад и побежал. Теперь уйти подальше, минуя открытые места. Да, кстати, ритм мне не нужен. Я бегу, стреляю и живу без речитатива. Сам не знаю, хорошо это или плохо. Для нынешней ситуации, безусловно, хорошо, а в целом? Я, что теперь, бездушная машина для убийства?

Даже мысли о беспросветном будущем не вызвали страха и тоски. Не знаю, что будет дальше, но мое состояние мне нравится. Пусть меня обложили со всех сторон, пусть весь мир против меня, - я ВОИН, я бесстрашный хищник. Что может быть лучше, - преодолев свой страх, бежать навстречу неизвестности, предвкушая опасность и желая азарт битвы.

Весь остаток дня бежал, иногда переходя на шаг. На берегу лесного ручья съел хлеб и запил водой. Ближе к вечеру набрел на заросли голубики. Большие ягоды, сладкие и сочные. Я ел их, запихивая в рот вместе с листвой. Комары как-будто ждали меня здесь. Проклятые кровососы. Их непрерывное гудение, постоянные атаки во все незащищенные части тела, выводили из состояния равновесия. Бросив в рот последнюю горсть ягод, побежал к ближайшей возвышенности, где ветер прогонит комаров.

Затем меланхолично смотрел на закат, совершенно ни о чем не думая. Когда стемнело, свернулся клубком и уснул.

Второй день свободы (или один из последних дней на свободе) играл солнечными красками, освещая или оттеняя лиственницы, отражаясь в лесном ручье, вдоль которого я иду. Иду, сам не знаю куда. Не знаю зачем. Бесцельно наслаждаюсь жизнью. Почему люди не живут, как все животные, в гармонии с природой, почему сбиваются в стаи, создают и постоянно меняют законы, ограничивающие их свободу и затрудняющие жизнь. Я понимаю, что для выживания необходимо создание общества, где люди помогают друг другу. Одиночка может рассчитывать только на себя, но так хочется думать, что, подчиняясь законам природы, изгой способен выжить. И даже больше, - способен наслаждаться жизнью.

Звуки леса, журчание ручья, умиротворяюще действуют на меня. Когда наклонился напиться воды, заметил муравьев. Быстро и деловито бегут в муравейник, и каждый несет свою ношу. Бегут домой. А у меня есть дом? Место, куда я могу прийти в любое время и чувствовать себя защищенным? Сейчас, нет. Наверняка, мать уже знает. Я представил себе, как она мне говорит, что я опозорил не только её, но и все то доброе, что вложили в меня школьные учителя. Что она теперь не сможет жить в городе, так как ей будут постоянно напоминать о моем поступке. Все подруги отвернутся от неё, ей не с кем будет общаться.

Наверное, у меня никогда не было дома. Была комната, в которой я жил. У меня даже навернулись слезы от жалости к себе. Помимо грустных мыслей об отсутствии дома, очень угнетает неизвестность. Подсознательно догадываюсь, что все закончится печально. Я горожанин, не приспособленный для лесной жизни, и, когда через несколько месяцев полетят белые мухи, придется выйти из леса. А там меня ждут.

Вытер слезы. Умылся холодной водой из ручья. Когда иду, меньше возникает траурных мыслей, поэтому пошел дальше. Поднялся на самую высокую сопку. Залез на сосну, растущую на вершине. Глазам открылась завораживающая красота бесконечного леса, сопочными волнами расходящегося во все стороны. Зеленый край горизонта погружался и растворялся в голубом небе. Несущиеся над головой редкие белые облака, невесомо парили в пространстве, - протяни руку, достанешь. Где-то далеко пролетел вертолет, нарушив идиллию, напомнив о моей горемычной судьбе. Опустить руки, которыми я держался за сук, слегка наклониться вперед и, - испытать чувство полета под занавес жизни. Не надо мучиться выбором, исчезнет чувство голода, не будет будущих унижений, не будет ничего. Полный покой. Я отпустил сук, но тут же судорожно вцепился в него. А, если я всего лишь сломаю ноги, буду долго мучиться от боли, затем мое беспомощное тело найдут, вылечат и осудят. Нет, это не выход. Умирать надо наверняка. И сделать это я еще успею.

Слез осторожно с дерева и пошел в сторону увиденной вдали дороги, тонкой лентой бегущей по зеленому покрову тайги. Еще не знаю, зачем туда иду. Может подсознательно тянет к людям, а, может, голод ведет меня. Хлеб кончился, голубикой не наешься, а консервированную кашу без ножа не могу открыть. Верчу в руках банку (видит око, да зуб неймет) и вспоминаю виденные в прошлой жизни фильмы. Что в «Спортлото», что в «Трое в лодке…», герои пытались открыть банку камнем. Это было смешно, но не логично. Хотя, в какой то степени, я их понимаю, - голод притупляет мозговую деятельность. Начинаешь думать только о еде, обо всех тех деликатесах, которые довелось попробовать в той жизни.

Почти стемнело, когда я дошел до дороги. Лежал метрах в пятидесяти от неё и смотрел на редкие машины, проносившиеся мимо. Свет их фар на мгновение ослеплял, а затем уносил прочь очередного добропорядочного члена общества.

Ранним утром проснулся от близкого людского говора. На дороге стоял милицейский газик. Один из трех милиционеров вяло матерился, поминая сбежавшего отморозка, свое начальство, утренний холодок и всю свою ментовскую жизнь. Двое других устраивались досыпать в машине.

-Максим. Смотри в оба. Парень совсем без крыши, - донеслась до меня фраза из машины.

-Смотрю, смотрю, – ответил одетый в бронежилет и вооруженный автоматом Максим.

В наступившей тишине он походил вокруг машины, задумчиво посмотрел на окружающий со всех сторон лес, закурил.

С одной стороны, у них есть пища, нож и другие трофеи. Они меня здесь не ждут, иначе бы не завалились спать. С другой стороны, что я, действительно, отмороженный. Вдруг придется убить их. Я лежал в густой траве рядом с дорогой и взвешивал все «за» и «против». Победил голод. К тому же Максим облегчил мне задачу. Он сошел с дорожного покрытия и скрылся за машиной на той стороне дороги.

Через несколько секунд я стоял у газика. Заглянул в салон – оба спят. Бронежилеты под головой, у лейтенанта пистолет на бедре, у сержанта автомат в ногах.

Застегивая штаны, из-за машины вышел Максим. Я покачал головой, когда он потянул руку к висящему за спиной оружию.

-Медленно сними автомат с плеча и аккуратно положи его на землю, - тихо и уверенно сказал я. Куда делась моя робость, слабость в коленях. Сам горжусь собой.

-Сними жилет и положи рядом, - подождав выполнения приказа, добавил, - встань на колени, руки за голову. Хочешь жить, не дергайся.

Надев бронежилет, засунул сдвоенные рожки в свой вещмешок.

-Подъем! – резко открыл дверцы газика. – Убью, нахрен! – заорал в заспанные одурелые лица. – Быстро из машины. Оружие не трогать.

После того, как поставил милиционеров на колени, нашел в салоне бутерброды, термос с кофе. Пышный белый хлеб с колбасой. Погружал зубы в него и запивал кофе, наслаждаясь вкусом и запахом, испытывая эйфорию от того, что все получилось тихо и без лишней крови.

-Эй, парень, ты хоть понимаешь, что творишь? На твоей совести уже двое убитых и трое раненных. Неужели ты думаешь, что сможешь уйти. Всем, кто участвует в операции по твоему задержанию, разрешено стрелять на поражение.

-И что же ты не стрелял, - ответил я лейтенанту, вертя в руках трофейный макаров. Сунул его в рюкзак, куда я уже сложил оставшиеся бутерброды и термос. Кайф от сложившейся ситуации заставил меня продолжить:

-Скажешь своему начальству, что у меня куча боеприпасов, я сыт и бодр. Скажешь, что тормозов у меня нет. Поубиваю всех, кто попадется у меня на пути.

Я скорчил рожу, которая, по моему мнению, должна быть у отмороженного, вскинул автомат и поймал на мушку резко побледневшее лицо лейтенанта.

-Бах! – сказал я, и он вздрогнул всем телом.

Уходя, оборвал рацию, забрал ключи, - это их задержит и даст возможность мне уйти подальше. Напоследок, уже в лесу оглянулся. Менты суетились у машины.

Мое самоуважение было удовлетворено. Куда делся тот робкий, убогий юноша, всего несколько месяцев назад испытывавший страх, занимая очередь за чем-либо. Всегда возникало ощущение, что вся очередь обращает на меня внимание. Кто-то равнодушно скользнет взглядом, кто-то неприкрыто разглядывает, кто-то ощупывает глазами. Умом понимаю – пусть смотрят, но рефлекторно бледнею, вжимаю голову в плечи, потею и прячу глаза. Неужели, нужно пройти через то, что я испытал и сделал, чтобы избавиться от этой робости и пугливости.

Примерно через час сел отдохнуть. Достал прихваченные у ментов сигареты и зажигалку. Никогда не пробовал курить. Надо попробовать. Может такой возможности больше не представится, а хочется испытать всё. Знаю, что дым надо вдыхать в легкие. С первой попытки закашлялся, но дальше пошло лучше. Голова закружилась, ноги стали ватные. Сидел, привалившись к дереву, и жмурился солнцу.

Есть еще состояния, которые мне не дано изведать. Я имею в виду общение с женщиной. У меня была проблема даже поговорить со сверстницей. Всегда терялся в их присутствии, язык переставал ворочаться, ноги не шли. Я читал книги, смотрел журналы и, иногда, эротические фильмы по ночному телевидению. Это давало пищу фантазиям. Наверное, не судьба, наяву узнать, как это.

Добрел до зарослей лесной малины. Мелкая и душистая ягода сама просится в рот. Забыв о времени, ем ягоды, медленно двигаясь вдоль кустов. Хоть и жарко от стоящего над головой солнца, рюкзак с плеч не снимаю. Вдруг придется убегать, ведь сверху я ничем не закрыт. Если вертолет, то не спрячешься. Но беда пришла с земли. В очередной раз, раздвинув кусты в попытке достать сочную крупную ягоду, увидел медведя. Секунды, растянувшие время, смотрели мы друг на друга. В его глазах не было страха, может немного любопытства, легкое удивление. Затем он оскалил зубы, то ли приветливо мне, улыбаясь, то ли, демонстрируя, кто здесь хозяин. Дескать, если ты уже поел мою ягоду, то можешь уходить.

Медленно пятясь, вышел из малинника и бросился бежать. Ветки рвут одежду и царапают лицо, мешок больно бьет по спине. Споткнулся о кочку и упал лицом в мох. Судорожно вдыхая воздух, огляделся. Хорошо, что упал. Выскочил бы сейчас на опушку, на дальнем крае которой появилась цепь солдат.

Мысли заметались. Там медведь, здесь облава. Возвращение мне показалось лучшим вариантом, ведь мишка был достаточно добрый. Пошел обратно, подобрав потерянную пилотку и обойдя стороной малинник. Солнце стало уже опускаться к краю леса, когда я услышал где-то далеко выстрелы. Жаль, если солдаты убили медведя.

За день так устал, что, поев бутерброды, моментально уснул.

Ночью часто просыпался от холода и видений. Будто бы я вернулся домой. Мама ждет меня, в квартире приятный запах домашней выпечки. Она, как всегда, красивая. В глазах, полных слез, немой упрек, - заставил поволноваться, - и радость встречи. На висках следы испытанных страданий. Знаю, что виноват, и покаянно прячу голову у неё на груди. Прости, мама, сам не знаю, как вышло, - шепчу, вымаливая прощение. Она гладит меня по голове и эта непривычная для меня ласка, этот жест прощения и материнской любви, поднимает во мне волну. Я плачу, не стесняясь своих слез, испытывая ни с чем не сравнимое ощущение защищенности.

Проснувшись, понимаю, что сон, вытираю слезы и пытаюсь вернуться обратно. Но вижу себя загнанным в тупик. Глухие стены вокруг и там, где единственный выход, сержант Хаматгалеев. «Что, боец, слабо преодолеть препятствие. Сейчас посмотрим, сможешь ли перебороть свой страх». Вскинув автомат, нацелил его на меня. Отверстие смотрело в лицо, гипнотизируя и парализуя волю. Затем дуло дернулось и пуля, как в замедленной съемке, полетела, рассекая замершее мгновение. Звук выстрела ударил по ушам уже тогда, когда кусок свинца, раздробив грудину и порвав легкое, замер внутри меня. Я не чувствую боль. Только удовлетворение, наконец-то, закончилось это бесцельное бегство, эта убогая жизнь. Я ощущаю, как кровь вытекает из разорванных сосудов, как воздух с хрипом выходит из раны, - и эти ощущения так реальны, что, вновь проснувшись, ощупываю себя. И сам не знаю, радоваться, что сон, или печалиться, что явь.

Чувствую себя разбитым, - плохо спал, и комары надо мной повеселились. Вылез из мелкого ельника, встал и увидел перед собой в нескольких метрах солдата. Одного из цепи, идущей по лесу. Он тоже не ожидал меня увидеть, - и эти секунды, глаза в глаза, ставшие границей моего бытия, вернули меня из расслабленного утреннего «до» в боевое повседневное «после».

Увидев в глазах солдата страх и решимость убивать, я упал в сторону и ползком нырнул обратно в ельник. Пули, срезая молодые еловые побеги, просвистели над головой. Лес сразу наполнился криками, командами и лязгом передергиваемых затворов. Смог взять только автомат и рюкзак, бронежилет одевать было некогда. Сполз в лог, где царили нагромождение упавших стволов и густой кустарник. Не обращая внимание на рвущий тело и одежду шиповник, на скользкие предательские стволы под ногами, побежал через лог, взлетел по его склону вверх. Все–таки в минуты опасности желание жить сильнее желания закончить свое никчемное существование. Остановился у толстого соснового ствола перевести дыхание и увидел впереди фигуры солдат. Еще достаточно далеко, но ясно, что обложили.

Зря, наверное, засветился с ментами. Нарушил четвертое правило и получил результат. Побежал вправо, инстинктивно выбирая лучшую в данной ситуации позицию, - на вершину небольшой сопки, покрытую валунами и несколькими соснами. Пока бежал по открытому пространству, ждал пулю в спину, но пронесло. Упал в траву за валун и несколько минут просто жил, восстанавливая дыхание. Смотрел на бегущего жука, раздвигающего травинки на своем пути, на бабочку, невесомо порхающую в пространстве, на замершую ящерицу на камне. Как хорошо жить, вдыхать божественный запах лесных трав, видеть жизненную суету вокруг, слышать неумолчный стрекот кузнечиков.

Эти мгновения не расслабили меня, а прибавили решимости. Моя смерть - единственный выход для меня в данной ситуации. Я больше боюсь боли, чем смерти, поэтому надо сделать так, чтобы она пришла быстро и, по возможности, безболезненно. Может в следующий раз, я вернусь в этот мир сильным и красивым, умным и богатым. Очень хочется верить, что миллионы людей, верящих в многократные возрождения, в реинкарнацию, правы. Если я умру достойно, может и душа моя найдет достойное тело в будущем. А, если сдамся, только оттяну свои мучения и сдохну униженный в неволе.

-Товарищ майор. Он туда, на сопку, побежал.

Я выглянул из-за камня. Младший сержант махал рукой в мою сторону. Вытащил из вещмешка и разложил боеприпасы – три сдвоенных рожка, макаров с полным магазином. Не много, но ничего. Хороший боец и с меньшим количеством оружия сделает жизнь противника невыносимой.

Пора. Короткими очередями останавливаю людскую цепь и, если солдаты залегают, то майор падает, раненный в ногу. Позволяю вынести его, как и остальным отползти. Осмотрел занятую мной позицию. Со стороны окапывающегося противника пустое пространство, с другой стороны – каменистый отлогий с редкой травой склон, со стороны встающего солнца, - смешанный лес достаточно близко подходит к сопке, и по пологому склону к вершине взбираются несколько невысоких сосенок. Отсюда проще всего ко мне подобраться. Ну и, конечно, сверху. Три сосны и валуны не защитят меня от атаки сверху. Только подумал – молотящая винтами воздух машина появилась со стороны солнца, и пулеметная очередь прошла рядом со мной. Вжался в землю и камень, используя все изгибы природных укрытий. Пули кромсали камень, осыпая меня осколками, рыхлили землю, срезали кору сосен, одна пуля срубила правый каблук. Наугад, выставив ствол в направлении шума, длинной очередью опорожнил магазин. Вертолет ушел на новый заход.

Сменив магазин и передернув затвор, посмотрел по сторонам и снова прижался к земле, - создалось впечатление, что стреляли отовсюду. Лежал и ждал. Опаснее всего для меня сейчас вертолет. Достаточно пилоту найти оптимальную позицию, когда я буду ничем не защищен, и все, покрошит пулеметным огнем. Я начал стрелять короткими очередями по вертолету, как только он показался в поле зрения. Уже не вжимаясь в землю и стараясь не думать, что будет, если я раненный не смогу добить себя и попаду беспомощный в плен. Пусть лучше крупнокалиберные пули порвут мое тело наверняка.

Мне повезло. Одна из моих пуль повредила что-то в управлении. Вертолет маятникообразно начал снижаться и более или менее благополучно сел у подножия сопки.

-А-а-а! – я кричал во весь рот, выражая этим свой восторг, выплескивая свой страх смерти и позволяя своему самоуважению воспарить над полем боя. Пусть это случайность, пусть слепое везенье, но факт остается фактом, - я калибром 5,45 сбил вертолет.

В наступившей тишине стали слышны далекие команды, шум машин, стук саперных лопат о каменистый склон сопки. Осторожно выглянул. Готовится долговременная осада – солдаты устанавливают пулеметные гнезда, соединяют одиночные окопы в траншею, возможно, где-то устраиваются снайперы. И весь этот военный маховик запустил тщедушный на вид солдатик первого года службы. Робкий слабый духом юноша заставил армейскую машину напрячься.

Я понял, что буду делать. Не целясь, стреляю во все стороны, - пусть думают, что я отмороженный и буду биться до последнего. Надо разозлить врага и заставить его сделать то, что мне нужно. Они стреляют в ответ, и эта перестрелка создает ощущение боя. Когда остался один магазин, беру в правую руку АКМ, в левую - макаров. Встал во весь рост и, стреляя на ходу, побежал на окопавшегося противника. И уже через несколько шагов они сделали то, что я хотел. Я просто перестал думать, перешагнув через секундную боль в состояние полета, встретив свою смерть еще на ногах и с оружием в руках.

***

-Сегодня завершились четырехдневные поиски дезертира. Напомню, 22 июля из гарнизонной гауптвахты одной из воинских частей Забайкальского военного округа сбежал, убив двух охранников и завладев их оружием, солдат первого года службы Константин Жердяев. – голос диктора новостной программы был сух и профессионален. – Организованные силами военных и милиции поиски затруднялись большими лесными массивами и отсутствием логики в поведении преступника. При его обнаружении в ходе перестрелки были ранены пять человек. Дезертир был убит, при попытке прорваться из окружения. За комментариями мы обратились в военную прокуратуру.

-Я думаю, что ни о каких неуставных взаимоотношениях здесь нет и речи. На уровне призывной медкомиссии необходимо было выявить у призывника психопатологический склад характера, чтобы такие отморозки, извините за выражение, не попадали в армию. Он и на гауптвахту попал за то, что зверски избил своих сослуживцев. Я думаю, что после проведенного расследования, виновные будут наказаны.

-Ситуацию нам прокомментировал заместитель главного военного прокурора генерал-лейтенант Жиленков. Теперь к другим событиям…