Умка

Лето в тот год сворачивалось рано. Ещё неделю назад стояла жара, и от мошкары не было спасения, а уже в последнюю декаду августа на Хартын-Алынью упали первые заморозки. Для промысловика это значило только одно: пора снаряжать лодку и выходить по открытой воде в тайгу, чтобы успеть подготовить зимовья, пока Енисей не встал на зиму.

Андрей, с говорящей фамилией Ненужный, был хоть и молодым, но уже опытным соболятником. Позади – шесть удачных сезонов. За эти годы промысел превратился в единственный способ заработка. Труд тяжёлый, но променять его на что-то другое было уже невмочь. Увела и влюбила в себя тайга, будто ведьма. И спасу не было ему от тех тягучих летних месяцев, когда приходилось справляться по домашнему хозяйству и заниматься подготовкой к сезону.

Порой и сам себя понять не мог. И баба, вроде, есть. И ведь хорошая баба! Верная, хозяйственная, принципиальная. Для промысловика, на полгода уходящего в тайгу, иной и не надо. Да только жизнь полной грудью удавалось вдохнуть лишь в одиночестве.

А она… Что она? Чай не дура. Видит, как рвётся мужик из дому. Изводится весь, осени ждёт. И ей от этого самой невмочь. Потому, когда заморозки ударяли, она радовалась за мужа, украдкой от него утирая слёзы. Соберёт тормозок, проводит взглядом уходящую лодку, приберется в доме, поплачет тихонько, выдохнет одним разом всю горечь и обиду, и в руки себя берёт. Ни слезинки больше не уронит. Ждёт.

Уж что-что, а ждать она умела. На том и крепла семья, на том держалась. Cрослись две одинокие души, которым врозь – тоска, и вместе – тягость. И ничего другого им не надо.

С детьми, правда вот, не выходило. Не дал Бог пока. Но ни он, ни она веры не теряли. Ждали, любили, что было времени и сил, надеялись.

Андрей понимал, что и не нужны ему особо эти дети. Жене вот только тоскливо одной всю зиму. Тяжко. Вот ей бы не помешала пара-тройка крикливых и сопливых. А ему…

Потому первые заморозки были, как спасение. Как колокольный звон, отрывающий от муторошного, гнетущего сна. Первый звоночек, указывающий на то, что пора готовиться к настоящему промыслу. Пора выезжать на свой участок, в несколько ходок завозить провизию в зимовья, чтобы в сентябре вернуться и остаться в тайге уже до весны.

За окнами стемнело. На утро запланирован выход на реку. Лодка подлатана и проверена, провизия упакована, поняга собрана. Андрей уже заканчивал со снаряжением, когда услышал на крыльце знакомые шаги. За седьмой год совместной жизни её шаги он не спутал бы ни с чьими другими. Анна вошла, в доме сразу повисла необъяснимая тревога. Лицо её и поза подсказывали, что случилось что-то неладное.

- Чего там? – не выдержал Андрей тягостного молчания жены. Она запыхалась и тяжело дышала. – Да говори уже! Не томи!

- Там к тебе эти… - она махнула рукой через плечо, - крутые какие-то. На джипе.

- Какие крутые? – не понял Андрей и тревога усилилась. В ответ жена только пожала плечами и отёрла ладони о фартук.

Не хватало ещё незваных гостей перед самым выходом. На джипах в здешних краях ездят либо бандиты, либо инспектора из охотнадзора. Ни от тех, ни от других хорошего ждать было нечего. Ненужный отставил в сторону понягу и вышел во двор. Сквозь щели дощатого забора виднелся голубоватый свет фар. Автомобиль урчал незаглушённым двигателем.

Распахнулась передняя пассажирская дверь и на траву ступила миниатюрная женская нога в красном туфле на «шпильке». Андрей даже хрюкнул от удивления. В их деревне такие ноги, да ещё в такой обуви и не ходили-то никогда.

Из машины вышла блондинка в бежевом плаще. Её губы сияли ярко-красной помадой, а кожа на лице напоминала тёплый воск. Девушка неуклюже ступала по целине, при этом неотрывно всматривалась в лицо Андрея. Слепящий свет фар не позволял в полной мере разглядеть гостью. Но чем ближе она подходила, тем больше крепла уверенность, что это именно та, о ком Ненужный старался не думать последние годы.

- Боже, я тебя не узнала, - она залилась незлым, весёлым смехом. - Такой дядька солидный. Борода! Офигеть просто. Тебе идёт.

Она улыбнулась, подошла вплотную и чмокнула его в щёку.

- Привет, Андрюш!

- Привет, - бросил тот, стараясь чтобы это слово прозвучало как можно тише. Он обернулся и заметил, что на крыльце стоит Анна. Она внимательно изучала гостью, высоко задрав подбородок.

- Твоя? – шёпотом спросила блондинка и вскинула брови.

- Чего надо?

- Ужас! Ты не меняешься, Ненужный. Ты что, даже в дом не пригласишь?

- Я не звал гостей. Чё тебе надо? – он говорил тихо и быстро.

Девушка, наконец, стёрла натянутую улыбку, и Андрею даже показалось, что выражение лица сменилось на виноватое. Она огляделась, вздохнула и сказала:

- Приехала сказать, что у нас с тобой есть сын.

В одно мгновение по телу прокатилась волна жара, но внешне он этого не выказал. Лишь бросил короткий взгляд на урчащий внедорожник и до боли стиснул зубы.

- Всё?

- Не всё! – в её голосе появился хорошо знакомый металл. - Ты даже не спросишь, как его зовут?

Андрей снова обернулся. На этот раз на крыльце уже никого не было. Он скривился, но всё же спросил:

- Как?

- Павел, - девушка снова натянуто улыбнулась.

- Хорошее имя. Поздравляю. Чё ещё?

Она сунула руки в карманы плаща и сощурила глаза, всматриваясь вдаль, в темноту; туда, где тяжёлым потоком шли чёрные воды Енисея. Затем, будто опомнившись, снова посмотрела на Андрея.

- Мне уехать надо. За границу. Замуж выхожу. Пашку оставить не с кем. Ты – отец. Так что, вот…

От такой наглости Ненужный оторопел.

- Ты охренела, что ли?

- Ты тон-то выбирай! – взгляд блондинки стал колючим, как сибирский мороз.

- А ты головой-то думай, что говоришь! – Андрея трясло от гнева.

- Я уже и без твоих подсказок всё обдумала. Уеду, обоснуюсь, потом за ребёнком вернусь. Не облезешь, если год-другой за собственным сыном присмотришь.

- За чьим сыном? Я его в глаза не видел! Не знал даже, что у тебя ребёнок! С чего ты взяла, что он вообще мой?

- У нас ребёнок, Ненужный. Не у меня, а у нас. Если говорю, значит знаю. У меня тогда кроме тебя никого не было…

- Конечно, не было! – перебил её Андрей. – Потому, наверное, и ушла из дому!

- Не язви! Оправдываться перед тобой не собираюсь. И обсуждать ничего не буду. Сын твой, вот и воспитывай. Папаша…

Она обернулась и выкрикнула:

- Павел, подойди!

Из внедорожника никто не вышел. Она снова позвала. Щёлкнул замок, приоткрылась задняя дверца.

- Пошла вон отсюда, - сквозь зубы процедил Ненужный.

Девушка на его слова никак не отреагировала, а только прикрикнула:

- Ну, долго ты там? Вылезай!

Андрей подхватил её под руку и рывком потащил к машине. Та брыкалась и упиралась, но, всё же, шла.

Открылась водительская дверца и на траву выпорхнул худощавый мужик интеллигентного вида. В правой руке он держал помповое ружьё. Мужик передёрнул затвор и коротко бросил:

- Эй!

Андрей отпустил блондинку. Та поправила смятый, перекошенный плащ, сдула с лица прядь волос и с ненавистью уставилась на отца собственного ребёнка. Ненужный ничего не сказал. Он молча вернулся во двор и затворил за собой калитку. Немного подумал, сходил в дом за ружьём, зарядил и снова вышел за двор.

Пахло выхлопными газами. Габаритные огни внедорожника мелькали вдали. На том месте, где недавно была машина, теперь стоял маленький, темноволосый человек лет шести. В джинсах и синем свитере. Он смотрел на удаляющийся автомобиль и тихо плакал. Рядом лежали пакеты, из которых выпали детские вещи. Андрей прислонился спиной к воротам, поставил рядом ружьё и, присев на корточки, закрыл глаза. Мальчик был его уменьшенной копией.

- Привет, - тихо сказал Пашка, всхлипывая и утирая слёзы.

- Привет, - Андрей продолжал сидеть с закрытыми глазами, словно боялся смотреть на сына.

- Я Паша Ненужный. «Ненужный» - это такая фамилия. А так я нужный. У меня бабушка умерла.

- Соболезную.

- А?

- Плохо, что умерла, говорю.

- Да. Плохо. Она заболела кашлем, а потом умерла. Её на кладбище похоронили.

- Все умирают.

- Да. Я знаю.

Пашка подошёл к отцу и присел рядом.

- А я у тебя теперь буду жить?

- Не знаю, – честно ответил Андрей, открыл глаза и посмотрел на мальчишку. - Тебе лет-то сколько?

- Шесть. Я скоро в школу пойду. Осенью. А ты мой папа?

Андрей снова закрыл глаза и прислонился затылком к забору. Ему не хотелось говорить, не хотелось отвечать на вопросы. Он просто хотел лечь спать, чтобы утром уйти в тайгу. А ещё он не знал, как теперь смотреть в глаза людям, не говоря уже о собственной жене.

- Слушай, малец. Ты же помнишь, где живёшь, да? Найти сможешь?

Он закивал.

- Солнечная, пять. Там моя бабушка живёт. Только она уже умерла.

- А мать твоя, где живёт? Знаешь?

На этот раз Пашка отрицательно покачал головой.

- Мама с нами не живёт.

- Так ты с бабушкой жил, что ли?

- Да. С бабушкой Таней.

- Вот сука, - процедил Ненужный.

- Ругаться нехорошо.

Андрей помял густую бороду, вздохнул и встал. Пашка последовал за ним. Ростом он был ему чуть выше пояса и глядел снизу вверх.

- Ты такой большой, - мальчик улыбнулся, - и с бородой. А она сама выросла?

- Сама.

- А у меня тоже вырастет?

Ненужный не ответил. Вместо этого просто погладил мальчишку по волосам и собрал в пакеты рассыпанные вещи.

- Идём, подкидыш.

Пашка без разговоров последовал в дом. От слёз на щеках не осталось и следа.

Анна строчила на швейной машинке и делала вид, будто не замечает вошедших. Андрей бросил пакеты у порога и помог мальчишке разуться. Тот поздоровался, робко прошёл в дом, уселся на табурете.

Ненужный сел на кровать. Анна продолжала строчить.

- Это бывшая моя, - сам не узнавая собственного голоса, сказал Андрей.

Жена молчала.

- У неё сын от меня. Я не знал.

- Мои поздравления, - с наигранным спокойствием процедила та, не отрываясь от дела.

- Ты хоть внимание-то обрати! Человек к нам в дом пришёл!

- Ой, и правда! Что же это я!? Простите, пожалуйста! – всплеснула ладонями Анна и обернулась, растягиваясь в искусственной улыбке. - Счастье-то какое, Андрюша! Теперь у нас хоть семья-то на семью станет похожа! А что? Мама, папа и вот… сын! Здорово! Никогда не знаешь, откуда столько счастья привалит. А тут на тебе! И главное – рожать-то самой не надо. Вот он - готовенький сидит.

Пашка хихикнул:

- Меня Паша зовут.

- Ой, и даже имя выдумывать не надо! За тебя уже назвали. Павел Андреевич, получается. Звучит? А? Муж! Чё молчишь-то?

Пашке показалось забавным поведение незнакомой тёти. Она смешно качала головой и жестикулировала. Но тут он заметил, что папу такое поведение нисколько не веселит, а даже наоборот – сердит. И Пашка на всякий случай улыбаться прекратил.

- Не язви. Самому тошно, - выдавил Андрей, но Анна не унималась.

- А похож-то как! Ну, весь в отца! И глазки-то карие, и даже волосинки – все одна в одну твои! Ну, не прелесть ли? Ни у кого же сомнений даже не будет. Точно сын! То-то все в селе обрадуются! Зауважают! Шутка ли? Ненужный отцом стал! Не нагулял, не наблудил. Всё честь по чести – нарожал! Мо-ло-дец!

- Да что ты цирк-то устраиваешь?! – рявкнул Андрей, и Пашке снова захотелось плакать. А ещё больше захотелось домой, к бабушке. - Я виноват, что ли? Мальцу седьмой год! До тебя это было! Она не говорила, что брюхатая. А потом сама в Москву улетела. Ты же знаешь всё! Какого лешего душу вынимаешь?

Анна встала из-за швейной машины, обула галоши и вышла из дому. Андрей долго сидел, не говоря ни слова. Пашка тоже молчал. Он боялся, что папа будет и на него кричать. А ещё ему было интересно, как работает та машинка, которой тарахтела тётя. Пашка уже даже хотел подойти поближе, чтобы рассмотреть механизм, но папа встал с кровати, подошёл к навесному шкафчику, достал бутылку, стакан и налил в него водку. Выпил, не закусывая. Снова налил и снова выпил. Затем вернулся к кровати, лёг, отвернулся к стене и замер.

Пашка сидел, не зная, что делать дальше. Тётя не возвращалась. Папа начинал храпеть. На тумбочке тихо тикали часы. Он тихонечко встал и, скрипя половицами, прокрался к швейной машине. Снаружи послышались шаги. Пашка вздрогнул и пулей метнулся обратно к табурету.

Вернулась смешная тётя. Разулась и, не обращая внимания ни на Пашку, ни на папу, ушла в другую комнату. Скрипнула кровать. Шорохи в доме полностью стихли. Пашка остался в одиночестве. Осмелев, он прошелся по комнате, рассматривая разные диковинные вещички, пару раз зевнул и прилёг рядом с папой на краешек высокой кровати. Хотелось есть, но ничего съестного на столе не нашёл, а будить грозного папу было страшно. Так и уснул одетым, прислонившись к широкой отцовской спине. А утром проснулся от того, что папа снова ругался с тётей.

Она суетилась, бегала из комнаты в комнату и собирала вещи в чемодан.

- Ты чё творишь-то? Ты чё творишь?! – возмущался Ненужный. - Река не сегодня-завтра встанет! Зимовья пустые! Если в сезон не выйду – с голоду издохнем к едреней фене!

- Так ты поезжай, Андрюша! Поезжай! Снаряжай зимовья-то!

- Чё ты дуру-то из себя корчишь? Как я поеду? Куда я его дену теперь? С собой брать, что ли?

- Ну, тут уж не знаю. Ты же у нас глава семейства. Большого семейства, Андрюша! Решай. Ответственность-то теперь тоже большая. Дети – это тебе не соболей за хвосты дёргать. Тут придётся изворачиваться как-то. Так что решай, Андрюша. Может, и решишь чего. Да? А у меня вот своих забот полно. Мать третий месяц пишет, что больная, а я всё никак не проведаю. Что ж я, чужая ей, что ли? Семья ведь! Вот у тебя семья – дети, бабы какие-то. А у меня – мать. Обождёт твоя река. Выйдешь в сентябре, как все нормальные люди. Займёшь у Лихачёвых ещё одну лодку, нагрузишь и одним махом всё вывезешь. Не переломишься. Только до сентября реши, куда семейство своё пристроить, а то не ровен час по миру пойдём, пока ты там, в лесу, прохлаждаться будешь.

- Ну, что ты делаешь, стерва? Ну, накой ты жизнь ломаешь? Ты же сама детей хотела! Не вышло у нас, так может Бог нам так помогает? Ну, включи ты башку-то свою бабскую!

Она отложила вещи, подошла к Андрею почти вплотную и, гладя в глаза, проговорила:

- Я может и стерва, Андрюша, да только стыда такого с роду не питала. Если тебе есть чем крыть, то ты скажи. А коли нечем, так реши вопрос, как настоящий мужик решает. Вон бывшая твоя умеет решать! И молодец! Вот у неё и учись! А твоя нынешняя баба пока свои бабские вопросы порешает. Так что, бывай, муженёк. Как говорится, до новых волнующих встреч!

С этими словами Анна взяла упакованный чемодан и вышла вон, громко хлопнув дверью. В доме стало тихо. Пашка лежал с закрытыми глазами и старался не дышать. Папа ходил по дому, скрипя половицами, громко сопел и хрустел костяшками.

- Спишь, что ли? – спросил он, когда немного успокоился.

- Нет, - робко ответил Пашка и приоткрыл глаза.

Папа сидел на табуретке, опершись большими ладонями о колени, и смотрел на него.

- А тётя на меня рассердилась, да?

- Нет. Не на тебя. Не бери в голову.

- А на кого?

- На меня.

- А что ты сделал?

- Мать твою однажды повстречал.

- А это плохо?

Андрей посмотрел на сына, хмыкнул и даже слегка улыбнулся.

- Для тебя так точно не плохо. Вон, какой получился. Чё ты так рано проснулся-то?

- Тётя разбудила. Громко разговаривала.

Андрей понимающе кивнул.

- А как её зовут?

- Аня.

- Она твоя жена?

- Да, жена.

- А она вернётся?

- Слушай, чё ты такой любопытный-то? Я таким не был. Ты молчать умеешь вообще?

- Умею.

- Так молчи, ёлки-палки. Спи вообще! Рано ещё.

Андрей вышел, а Пашка перевернулся на другой бок и попробовал уснуть. Но сон не шёл. Тогда он спрыгнул с кровати и подошёл к окну. Солнце едва поднялось над горизонтом и по широкой реке искрили его разноцветные отблески. Пашка даже ахнул от восторга. Он никогда раньше не видел столько воды!

Вернулся папа, и Пашка тут же задал очередной вопрос.

- А у тебя собака есть?

- Есть. Три.

- Ого! А они кусаются?

- Если разозлить, кусаются.

- А меня покусают?

Андрей вдруг заметил, что выговор у его сына, как у медвежонка Умки из старого советского мультфильма. Сходство было настолько очевидным и забавным, что суровый промысловик не сдержался, улыбнулся.

- Ты есть-то хочешь, Умка?

Пашка кивнул и мужчина вышел. Через пять минут мальчик уже вовсю уминал краюху ароматного хлеба, запивая прохладным молоком из эмалированной кружки. Отец сидел напротив и внимательно наблюдал, разглядывал. От этого Пашка чувствовал себя неловко, но завтрак был настолько вкусным, что оторваться от него было невозможно.