Urianoez

Там и звуки и краски - не те,
Только мне выбирать не приходится -
Видно, нужен я там, в темноте, -
Ничего - распогодится!
В. Высоцкий

Над пустошью близ Железных гор витали пылинки вулканического пепла. Они медленно опускались на землю слой за слоем, недвижимые омертвелым ветром. Слои пылинок собирались в сыпучие холмики, чем-то напоминающие сугробы зимой.

Царила ужасающая тишина, боязливое эхо спряталось в пепел.

Со стороны темной крепости завесу туч пронзила яркая падающая звезда. Описав по небу красивую дугу, она врезалась в земную твердь, поднимая серые перистые клубы пепла.

Но длилось это недолго. Вскоре пепел осел, и пустошь опять погрузилась в свое жутковатое затишье. Лишь одним серым недвижным холмиком стало больше.

В краю пепла и темной тишины трудно проследить истинный ход времени. Можно лишь с точностью утверждать, что прошло множество часов, но никак не больше пары лет, прежде чем безымянный и уже неотличимый от прочих холмик пришел в движение.

Пепел ссыпался, обнаруживая сжавшуюся ничком фигуру. Она осторожно, болезненно пошевелилась. Разомкнулись обметанные пеплом губы.

- Dušamanûðân rušur… Azûlêz mâchan… Ašata sâcarahäd zuiðla!..(1)

Голос звучал как и прежде, даже почти не дрожал.

«Обитатель пустоши» распрямился, дернул головой, отбрасывая со лба пропитанные пеплом волосы, поднес к глазам обожженные руки.

- Nazukðulêz, dhasïlia tûazuhcő! Ârazhâmlu gêaŝnaz hasaîzcas…(2)

Он безошибочно оглянулся в сторону темной крепости, скрытой за цепью неприветливых гор, и вполголоса разразился тирадой куда более длинной и витиеватой, но умолк, когда вдалеке раскатисто пыхнуло, и с досадой припечатал:

- Naêmûzh! (3)

Снова кинул взгляд на обожженные руки, оглядел изодранные лохмотья, когда-то бывшие нормальной, даже красивой одеждой, и бессильно откинулся на спину, уставившись в заполоненное тучами небо и не видя сейчас ничего кроме собственных невеселых мыслей.

«Чудное положение, хоть ты удавись!..»

Пешком через пустошь не дойти, ноги обожжены не меньше рук, да и не только ноги. Дернешься воспарить – обратишь на себя внимание и так по башке получишь, что предыдущий раз светлой благодатью покажется. Бессильно ругаться – глупо, становиться пеплом – тошно, звать на помощь – стыдно, притом настолько, что лучше уж пеплом. Но придется.

А небо – черное с багрянцем. Ни звезд, ни солнечной ладьи. Словом, ничего хорошего, что может быть в небе. И все же оно – есть.

И есть ветер.

- Mânawenûz, ierâh tzacavê… ïr, Uriânoez, âsulaz fhaűgzas tire tôðzy... (4)

«…Кляну себя за самодеятельность и вообще посыпаю голову пеплом, благо, этого добра тут в избытке».

Гнетущую тишину разорвал орлиный клекот, а тяжелые тучи – пара огромных крыл. Величественная птица приземлилась очень точно, осторожно, и позволила обожженным рукам судорожно обхватить себя за шею, хотя ей вряд ли могло понравиться, что пепел марает чистые теплые перья.

«Вот все и закончилось. Скоро – Валинор, заслуженный нагоняй от Ауле, жаркие печи, легкая мелодраматическая тоска о прежних временах и больше никаких глупостей».

Орел дернул крылом.

Нет.

«Почему – нет? Нагоняя не будет?» - он поймал себя на том, что смотрит птице в глаза, хотя, конечно, говорила с ним не она.

Ничего не будет. Раз тебе надоело «мелодраматически» тосковать, и ты все равно уже оказался в Эндоре, присмотри за нолдор.

«Naêmûzh!.. Извиняюсь, вырвалось…»

Вскарабкаться на спину орла, пусть и стоящего неподвижно, было нелегко: усталость и боль давали о себе знать.

- Nâcarûle, šebeth. Að âzulaïd uruš! (5)

Взмах могучих крыльев – и снова пепел клубами, а птица уже далеко в небесах. Король орлов помнил дорогу еще с прошлого раза.

***

Восьмого сентября в три часа пополудни на северо-западном берегу озера Митрим случилось необычайное происшествие. На временный лагерь близ строящегося города из поднебесья спикировал громадный орел и приземлился точнехонько у центрального колодца, вокруг которого располагалась небольшая поселковая площадь. Доподлинно неизвестно, кто первым заметил исполинскую птицу и поднял крик, но когда со спины орла соскользнул его потрепанный всадник, кругом уже толпился настороженный народ. Зрелище было не ново, в прошлый раз орел прилетал сюда четыре года назад, но тогда оба пассажира были всем хорошо знакомы. Теперь же орел принес перемазанного пеплом эльда.

Впрочем, эльда ли? Черты лица резкие, осанка горделивая, а глаза так и сверкают, точно синее пламя в них горит. Вдобавок, спрыгнув на землю и чуть оступившись, не-эльда вполголоса буркнул что-то(6) на непонятном языке, подозрительно напоминающем валарин. Дружески потрепал орла за шею, тот издал клекот и взлетел – только и видели.

Незваный гость по-звериному потянул носом, безошибочно развернулся в сторону кузни, скрытой отсюда домиками-времянками, и уверенно направился туда, словно не замечая повышенного внимания к своей персоне.

Толпа расступалась, никто не решался задерживать незнакомца, безоружного, но явно непростого. Да и орел Владыки ветров вряд ли станет возить на себе какое-нибудь древнее зло. Скорей уж в лагерь явился посланник Валинора, остается лишь вопрос, почему в таком затрапезном виде.

Кузня, как и всё в лагере, была временной, но горн там, разумеется, наличествовал, самый настоящий: большой, прямоугольный, у дальней стены, чтобы не задувало со стороны двери. В жарких углях алели металлические пруты для будущих подков. А в центре комнаты за верстаком кузнец и ювелир Тансил Серебряные-Руки любовно наносил затейливую гравировку на большой церемониальный кубок. Увлеченный работой, Тансил даже не обратил внимания, как отворилась дверь, а незваный гость преспокойно прошел к горну и с наслаждением погрузил руки почти по самый локоть в раскаленные угли.

Минуты три в кузне царила идиллическая тишина, любопытные на улице прикипели к окнам.

Штихель под рукой ювелира чуть соскользнул с намеченного узора, оставив лишний крохотный штрих, неприметный даже для опытного взгляда.

- Фальшивишь, - недовольно донеслось от горна.

- В конце заполирую, - машинально кивнул Тансил, поглощенный работой.

- Голову свою заполируй.

Тансил уже собрался по привычке начать оправдываться, но тут в незаполированной голове что-то щелкнуло и категорически не сошлось. Откуда этому голосу взяться здесь, именно здесь?

- Фальшивишь.

- Неужели это и правда так слышно? Всего одна лишняя капелька припоя…

- В уши себе эту каплю залей, ulazéruhïsa (7).

- Опять переделывать, да?

- Юноша! Когда музыкант ошибается, он не хлопает глазами на наставника и не задает drűzalîassé (8) вопрос. Или ты возомнил, что быть ювелиром проще?

- Хм… а если тут просто опилить?

- А если я твою голову опилю, лентяй? Sâdeuzað hasűlawé zulmélli, čaléd lô!

- А последнее слово что значит?

- Молчи и работай!

- Ясно, опять «детям до двухсот…»

Нолдо поднял ошеломленный взор от кубка и во все глаза уставился на гостя.

Дверь хлопнула о косяк, в кузню ворвался спешно вызванный с другого конца лагеря король Нолофинвэ, готовый в любой момент выхватить меч. Замер, оценивая обстановку, и холодно поинтересовался:

- Кто ты такой?

- Dâsuraélïa nazûgas milâhtčérû, urű-hie, - буркнул пришелец, отвернулся и поворошил угли голыми руками, надо сказать, уже не имеющими даже следа ожогов.

- Да это ж Урьяно, - севшим от изумления голосом отозвался Тансил из-за верстака.

- Какой еще Урьяно? – Нолофинвэ внимательно глянул в сторону удивленного, но ничуть не пострадавшего мастера, и повременил обнажать оружие.

- Из кузниц Ауле… Только я ума не приложу, откуда он взялся здесь. И на нем обычно ни пылинки, других за грязь бранит, а сейчас – сами видите…

Это наводило на определенные размышления, но Нолофинвэ не стал делать скоропалительных выводов, а лишь спросил, уже более мирно:

- Может, ты еще знаешь, что этот твой Урьяно сейчас сказал?

- Мой король, - замялся Тансил, - переводить все, что говорит Урьяно – не лучшая идея…

- Все-таки постарайся.

- Я не силен в валарине, но… что-то про Бездну, изначальную Тьму и их причудливые отношения.

- Та-ак, - задумчиво протянул Нолофинвэ. – А почему Урьяно делает вид, что наш разговор к нему не относится?

Тансил полагал, что вредный майа воспользовался возможностью и просто свалил на бывшего ученика утомительный процесс объяснения с королем, посчитав ниже своего достоинства что-либо доказывать. Но как поведать это Нолофинвэ, да еще в присутствие упомянутого майа, он не представлял.

- Мой король, да вы у половины мастеров спросите, Урьяно это, точно говорю. Только вы меч не доставайте. Урьяно не терпит, когда в кузне машут клинками.

- Однако, это не его кузня.

- Ему принадлежит любая кузня, в которой он находится, - объяснил Тансил. – Пожалуйста, не ссорьтесь с Урьяно, иначе он разгневается.

Опасаться гнева майа, когда на тебе лежит проклятие одного из валар, было как минимум смешно. Но почему-то ничто не сравнится со стыдом, который приходилось испытывать, когда этот вот сердитый айну, сверкая синими глазами, на удивительно гармоничной смеси квенья и валарина объяснял, откуда растут у непутевого ученика неповоротливые руки. Или когда просто глянет презрительно и промолчит, а пламя так и взовьется, досадливо расплавляя неудавшуюся заготовку оранжевыми вязкими каплями.

- Урьяно, я теперь все знаю. Вы насильно удерживаете нас здесь! Вы просто упиваетесь своей властью над нами, не хотите дать нам свободы выбора, заперли в золотой клетке и не позволяете вольно дышать.

- Naêmûzh! Да уж, держу и упиваюсь, изнемог весь от насилия! Веревками тебя к верстаку прикрутил. А ну, кыш отсюда, на свободу, nazûragelmâ itčarêd! Пока не надышишься, не возвращайся.

- Ты же понимаешь, что речь о другом! И я еще не закончил работу…

- Кыш! Серебро не терпит рабского труда, а ты, видимо, рабом себя возомнил от хорошей жизни.

- Да разве она хоро…

- Я кому сказал! Fâerzûla nerðaz! Вон отсюда, раб, сын раба, беги прочь от своего угнетателя, и чтоб я тебя здесь не видел, пока не научишься отличать кузню от площади, где дурни треплют языком.

А литое серебро манит, ждет шлифовки, и жаркая кузня с ворчливым айну вовсе не кажется презренной золотой клеткой…

- Я не настроен ссориться, - ровным голосом произнес Нолофинвэ. – Но как главный здесь, я вправе знать о цели визита моих гостей, если они действительно гости.

Урьяно сгреб в горсти пламя и умылся им, словно водой.

- Горячую ванну, постель и кувшин молока, - устало потребовал он, не оборачиваясь. – После поговорим.

***

Когда Нолофинвэ увидел Урьяно без слоев грязи и пепла, то даже сумел припомнить, что уже видел прежде в жару кузниц и эти светло-стальные волосы до плеч, и резкие черты лица. Даже голос казался знакомым, но представлены они явно не были.

Майа проспал три дня, а на утро четвертого заявился прямо к королю домой и прозрачно намекнул, что не против, если хозяин угостит его завтраком. Ссориться с возможным посланником Валинора Нолофинвэ и впрямь не хотел, к тому же время завтрака как раз подошло. Сыновья еще раньше разбежались по делам, дочь тихо вышивала в своей комнате, поэтому нолдо и майа остались наедине.

Сейчас Нолофинвэ наблюдал, как Урьяно с аппетитом жует ножку куропатки, и думал. Какое послание приготовили изгнанникам валар? И почему вестник не озвучил его сразу? Положим, три дня назад он выглядел слишком уставшим, даже раненым, а послание могло быть длинным. Почему и где он так устал – отдельный вопрос. Не через Ангамандо же он из Валинора сюда добирался! Хотя… все может быть, подобный пепел Нолофинвэ видел только близ Железных гор. Но почему Урьяно помалкивает теперь? Вон, уже за крылышко принялся, яблоко надкусил, молоко прихлебывает и вообще выглядит так, словно завтракает на террасе у подножия священной Таникветиль, а не в гостях у изгнанника на самом пороге Тьмы. Обычно, если майар было велено передать послание, говорили об этом сразу, а не отмалчивались. Да и вопросов тогда меньше возникло бы.

А не значит ли это, что никакого послания нет?

Но тогда зачем он здесь?

- Нолофинвэ, передай хлеб, - деловитая просьба отвлекла короля от напряженных размышлений. Он протянул гостю корзинку, примостившуюся на том конце стола. Урьяно отломил поджаристую корочку и с удовольствием вгрызся в нее, как до этого – в куропатку.

А все-таки майа непрост. Глаза хитрые, как у лисицы. И наглые вдобавок. Что же он здесь забыл?

Тут Урьяно посмотрел прямо на Нолофинвэ, словно видя его насквозь, и кривовато улыбнулся.

- Спрашивай уже.

- Тебя прислали валар?

- О, разумеется. Я вылитый гонец из Валинора, особенно был похож на него три дня назад. А валар больше делать нечего, кроме как толпами засылать гонцов к отступникам в надежде, что те одумаются.

Несмотря на предположения, Нолофинвэ немного растерялся. Он не ожидал, что его мысли подтвердятся настолько.

- В таком случае, зачем ты здесь?

- Погреться у ремесленного пламени. Поспать. Поесть.

- И это все? – недоверчиво уточнил Нолофинвэ.

- По мне, не так уж мало, - пожал плечами Урьяно. – Вот еще разве что поглядеть на вас, нолдор. Как вы дошли до жизни такой, мне известно, а вот что за жизнь у вас нынче – это любопытно.

- Ведь ты сказал, что Валинору нет до нас дела.

- Во-первых, я этого не говорил, - синие глаза хитровато сверкнули. – А во-вторых, это мое частное любопытство. В конце концов, среди вас хватает тех, кто вертелся около меня в кузнях, да и бедолагу Феанаро я прекрасно знал.

- Ты жалеешь его? – тихо спросил Нолофинвэ. Он не считал, что брата нужно оскорблять жалостью.

- Как сказать, - хмыкнул майа. – После того, что вы устроили на побережье, назвать вас потерпевшими уже нельзя. Утратили вы это право, как ни странно. Хотя, не странно ведь, да? В какой-то степени даже славно, что Феанаро всыпали огненных плетей, я бы еще и добавил, будь он жив.

- Может, ты теперь оставшимся всыплешь? – почти не размыкая губ предложил Нолофинвэ. - С меня начнешь, например?

- К чему мне эти пустые хлопоты? – Урьяно цинично ухмыльнулся. – Ты плеть и без меня найдешь. Если не терпится, можешь боднуться головой в стол, я даже тарелки подвину.

У Нолофинвэ промелькнула мысль, что он бы никогда не подумал, что у обстоятельного и исполнительного Тансила был такой язва-учитель.

- Кстати, о желающих бодаться в самолично сколоченный стол, - продолжил Урьяно. – Я видел здесь твоих сыновей и сыновей Арафинвэ, но не Феанаро. Где они? И выжил ли старший?

- Для него бы ты тоже не пожалел плетей? – ровным голосом спросил Нолофинвэ.

- Пожалел бы. Он свои плети получил.

- Ты и это знаешь?

- Что-то знаю, о чем-то спрашиваю. Так где феанарионы?

- Встали лагерем на другом берегу. И Майтимо вернулся туда, как только смог держаться в седле.

Урьяно смерил короля долгим взглядом.

- Так значит, вы еще и не помирились до сих пор? Ну, молодцы, нечего сказать! Более гениальной идеи даже Отступник изобрести бы не смог. Нет, правда, чудесная и, главное, выигрышная стратегия: пойти воевать с врагом, по пути вдрызг разругаться, ринуться на неприятеля по частям и нахрапом, получить по башке, утратить центральную власть, плюнуть на все и начать обживаться на первых же бесхозных землях, потихоньку сгоняя оттуда всякую шваль. И они еще удивляются, почему Великие были против. Пусть меня поразит молния, но я открою тебе страшный секрет мироздания, Нолофинвэ. Победоносная война ведется немножечко иначе.

- Никто не учил нас вести войну. Но орки отсюда действительно убрались, а Моринготто уже трепетал под натиском наших ратей.

- Если и трепетал, то лишь от смеха. Логично с его стороны: если он сразу покажет, кто здесь сильнее, то лишится длительного развлечения. Вот оправится сам после дороги, поднакопит сил, кликнет верных валараукар и прочую нечисть, и тогда плетей точно хватит на всех. И никакие валар к вам на помощь не придут, ибо вы их недвусмысленно послали.

- Зачем ты мне все это говоришь?

- Чтобы ты не думал, будто строящийся здесь прекрасный город никогда не будут топтать вражеские сапоги.

- Не будут, пока я жив, - твердо сказал Нолофинвэ. – И пока живы мои сыновья.

- Такую бы веру, да на благие дела, - саркастично пробормотал Урьяно.

- Если ты так хорошо обо всем осведомлен, то почему бы тебе и твоим сородичам не пойти было воевать вместо нас, как вы сделали это на заре мира?

- Валар сказали: еще не время. Им надо верить. Та битва тоже не пару лет готовилась.

- Да они вечно тянут и никогда ничего не делают вовремя, - проворчал Нолофинвэ.

- Угу, Намо ужасно запоздал со своим проклятием, - сморщил нос Урьяно. – Следовало проклясть вас еще в колыбелях, чего ждать-то, если все и так предрешено, дела окончил и свободен.

- Вот как проклинать – это вовремя, - Нолофинвэ поймал себя на том, что подобную полемику уже не раз вел в собственной голове, а теперь высказывает вслух накипевшее, - а как благое дело…

- По-твоему, война – благое дело? – тихо и жестко перебил Урьяно.

- Против такого врага – да!

- Ах, ну конечно, если живую землю выжечь дотла во имя великой цели, она, земля, только спасибо скажет. Цель же у нас оправдывает любое деяние, включая братоубийство. Послушай, Нолофинвэ, мне тоже не нравится, что творит Отступник, и когда валар скажут, я пойду и помогу разносить его темную твердыню по камешку. Но пока – рано.

- Ты хоть что-то вообще способен делать без указки своих обожаемых владык?

- Дай-ка подумать, - осклабился Урьяно. – Абсолютно все. Но не стану. Согласен, для тебя сей порядок вещей непостижим, но уж помни, что и такое бывает.

- А если тебе валар прикажут со скалы сброситься?

- Значит, пойду и сброшусь. А были сомнения?

- И ты еще называешь нас идиотами.

- Ну, конечно, поддаться на речи Отступника, перебить кучу сородичей, а бессмысленно потерять еще больше – это куда умнее.

- Мы хотя бы не были ничьими марионетками.

- Нолофинвэ, чем ты слушаешь? Вы поддались на речи Отступника, он вертел вами, как хотел, и продолжает вертеть. Ладно, не напрягай лоб, может, когда-нибудь поймешь.

- Даже если мы стали жертвами лжи Моринготто, твое положение еще хуже. Ты прекрасно знаешь, что являешься марионеткой и…

- И даже смею этим гордиться, какой кошмар. Что ты хочешь от меня, я же айну. Я же не знаю никаких законов мироздания, я никогда не видел сотворение этого мира, и, разумеется, только и умею, что заблуждаться. Но – о чудо – многомудрый нолдорский принц – ах, простите, в некотором роде уже король – в несколько тысяч раз младше сумел раскрыть мне глаза на истинный порядок вещей. Никогда не забуду твоей доброты.

- Впервые вижу айну, который столько ерничает, - вырвалось у Нолофинвэ.

- Тогда смотри внимательно, - задрал нос Урьяно. – Нет, я могу, конечно, состроить пафосную рожу и в лучших традициях сиятельного Эонве провозгласить, как вы все тут неправы. Но я предпочитаю сказать «âsuraélïa nazûgas itčarêd»(9) и поднять тебя на смех. А если серьезно, Нолофинвэ, у нормальных родичей и союзников принято доверять друг другу. Вот такое забавное слово, запиши его где-нибудь: до-ве-ри-е. И на досуге подумай, чем оно отличается от рабства.

Они проговорили едва ли не до обеда, несколько раз почти рассорились, единожды Нолофинвэ искал глазами меч, но в итоге беседа стала довольно мирной, даже идиллической: о местной погоде, влиянии темных сил на урожаи ячменя, месторождениях полезных ископаемых и многом другом. Наконец майа заявил, что вообще-то запланировал не трепать языком, а спать и греться, поэтому сейчас пойдет в кузню, а затем под одеяло, и пусть не смеют будить, даже если вздумают собраться во второй Исход.

Нолофинвэ пообещал, что второго Исхода точно не будет, да и вообще сон гостя вне опасности. Потом глянул на не слишком цветущее лицо майа и неожиданно для себя самого спросил:

- Ты ведь сбежал из Ангамандо?

Урьяно улыбнулся кривее, чем обычно, и ответил:

- В каком-то смысле да.

***

Хрустальная ваза полна спелых фиолетовых виноградин, на некоторых даже поблескивает запекшийся под солнцем сахарный сок. Хороший виноград, крупный, вон та ягода вообще со сливу размером…

- Угощайся, - Мелькор почему-то говорит вслух и на квенья. Бездна его, отступника, разберет…

Урьяно не заставляет себя упрашивать, кидает в рот целую горсть ароматных сочных ягод и жует неспеша. Излишне приторно, на его вкус, но вполне сносно. Неплохая стратегическая цель: перед смертью умять все запасы вражеского винограда. А в том, что он, Урьяно, погибнет, никаких сомнений нет: застукали с поличным, когда крутился в окрестностях цитадели и высматривал, как здесь все устроено. И нечего строить иллюзии на основании того, что допрос начался с угощения виноградом.

- Не боишься меня. Это хорошо. Не терплю трусов, - Отступник наблюдает за ним и усмехается. – Как я погляжу, у Ауле в свите все сплошь смелые и наглые. Это Ауле велел тебе шпионить за мной?

Урьяно не собирается разглагольствовать вслух, да еще на квенья, поэтому отвечает так, как привык в разговорах с себе подобными:

«Я сам решил».

- Ты можешь говорить, произнося слова, - Мелькор само радушие. – Это гораздо лучше и правильнее для телесного облика. Не стоит загонять себя в рамки, здесь не Круг Великих.

«Я и не загоняю, - Урьяно бросает в рот вторую горсть. – Мне так больше нравится».

- И это утверждает изобретатель валарина? Я не могу поверить, Урьяно, что ты не ценишь живую речь. Эти переливы звуков, особые ниточки языка природы. Неужели ты предпочитаешь отказывать себе в удовольствии употреблять даже собственное творение? Я привык говорить на квенья, но с тобой мог бы беседовать на твоем языке.

Лестно, Бездна побери. Умеет он убалтывать.

«Ты что-то пропустил. Я не единственный изобретатель валарина, и мой вклад не так уж велик, - гордыня предательски сдавила грудную клетку, но усилием воли была усмирена. - А сейчас я хочу говорить так, как говорю, и нечего меня в рамки загонять».

- Ты сам себя загоняешь. Ты можешь гордиться своим творением, но вместо этого заставляешь себя помнить о ком-то еще. Это их забота, а не твоя… Впрочем, мы отвлеклись. Почему ты решил за мной шпионить?

Урьяно пожимает плечами.

«Любопытство».

- И всего-то? Неужели любопытство стоит того, чтобы рисковать своей драгоценной жизнью? А судя по тому, что ты ешь виноград, словно в последний раз, ты не ждешь иного исхода нашей встречи.

«Не стоит, - честно соглашается Урьяно, отмечая, что ваза опустела уже наполовину. – Но я понял это слишком поздно. Теперь».

- Еще не поздно.

«Только не говори, что ты меня отпустишь».

Мелькор качает головой.

- Ах, Урьяно. Такой смелый, дерзкий, неглупый, уже мысленно смирившийся с развоплощением… ужасная картина, жалкая. И не менее жалок ты будешь, если я тебя отпущу. Побежишь под крылышко Манвэ, потом к Ауле за пазуху – а ведь ты силен. Ты можешь стать даже сильнее Ауле, если захочешь.

«Майрону ты то же самое говорил?»

- Какая разница, что я говорил Майрону? Важно лишь то, что я говорю тебе, здесь и сейчас. Ты ведь хочешь жить. И больше жизни хочешь выйти из своего положения с честью. Ты в моей власти, Урьяно. Я мог бы унизить тебя, растоптать, как маленькую огненную саламандру. А вместо этого я разговариваю с тобой на равных, угощаю… Ауле ведь никогда не разговаривал с тобой на равных?.. Представь, как изумится он и обрадуется, когда ты сумеешь его превзойти. Я вижу твою силу, смелость, твою блистательную гордость и предлагаю тебе то, чего ты действительно достоин.

Мелькор протянул ему руку. Урьяно тоже протянул, но к вазе с виноградом. Ауле и правда никогда не говорил с ним на равных. Логично, ибо они не равны. А здесь… Искажение какое-то.

- Твой разум отравлен реалиями Валинора, - Мелькор само сочувствие. – Я могу дать тебе время подумать. Твой выбор между бесчестием, унижением, чередой трусливых поступков, и – новой жизнью, в которой позволено все. В которой ты действительно сможешь принести пользу этому миру.

Становится тихо. Урьяно думает, жуя виноград, и вскоре приходит к мысли, что чем дольше размышляет, тем больше запутывается. Неспроста Отступник время дал…

«Я выбираю второе, - и, не успевает Мелькор торжествующе улыбнуться: - то есть, Ауле, Валинор и теплое крылышко Манвэ».

- Ты мыслишь, как раб. Что есть у тебя там, чего ты не можешь получить здесь?

«Да хотя бы моя смазливая мордашка. Она мне нравится, а я видел здесь равных мне по силе сородичей, которые согласились тебе служить. Они изменились, стали уродливы и дурны. Сильнее Ауле, говоришь? Ну-ну, смешно. Ты всего лишь предлагаешь мне стать одним из валараукар, как называют их квенди».

- Это их выбор. Ты можешь сделать другой.

«Я и делаю. Пошел в Бездну».

- Все канут в Бездну, рано или поздно. Просто одни из глупого принципа отказывают себе во всем, а другие предпочитают вдоволь наесться винограда. В тебе куда больше от нас, Урьяно, чем от обитателей Валинора. Жалею, что не приметил тебя раньше.

Урьяно молчит. Он знает, что разговор подходит к концу, и ему делается очень страшно. Его еще ни разу не развоплощали. И виноград, как назло, кончился.

- Последний раз спрашиваю: нет? Всегда есть время передумать, я приму тебя, несмотря на спесь и твое пожелание мне отправиться в Бездну. Подумай, у меня нет недостатка в простых огненных слугах, к чему мне привлекать на свою сторону еще одного такого же, тратить на него свое время? В тебе есть непостижимое, исключительное, я могу помочь тебе высвободить это, стать сильнее, совершеннее. Ты не можешь безвылазно сидеть у огня, тебя тянет в неизведанное, в самые опасные для жителя Валинора уголки, наперекор всем указам. Я покажу тебе еще больше, если будешь со мной.

От слов все кружится, Урьяно тепло и дурно. Перед глазами стоят картины новой жизни, такие красочные, близкие – только руку протяни.

Вот так Отступник и морочит голову.

Ушедший Майрон. Чужой и задумчивый после возвращения Курумо. Печальный Ауле.

Выбор ведь не за Отступником. А за Урьяно. Который смутно помнит, как казалось правильным ответить прежде. По логике, так и надо отвечать теперь. Подумать и потом можно, у развоплощенного на это достаточно времени.

А значит…

«Нет».

- Жаль. Очень жаль, но я все-таки спрошу еще раз.

Урьяно вяло, но недвусмысленно мотает головой.

- Трижды жаль. Тогда прощай.

Шутки кончились вместе с виноградом.

…Урьяно не развоплотили тогда. Отступник просто бросил его на растерзание тем самым валараукар, забрал едва живого, обожженного, и сказал, что по-прежнему примет Урьяно, если тот хочет отомстить обидчикам. Урьяно хотел, но не настолько, и был вышвырнут на пепельную пустошь, где его в итоге подобрал орел. «Крылышко Манвэ»…

Не убил ведь, словно почувствовал в нем слабину, словно сделал одолжение, словно ждет, что Урьяно еще вернется и добровольно сменит кузнечный молот на огненный бич.

Больно, стыдно и противно.

***

Урьяно любил нолдор. Как Оссэ телери, как Эонве ваниар, как, говорят, Мелиан полюбила синдар. Любил за гордость и порывистость, за чутье к ремеслам, за то, что с ними не скучно. Как оказалось, даже слишком не скучно.

Но вот глупости Урьяно не терпел. Ни своей, ни чужой. И злился, крепко злился на своих обожаемых нолдор, опозорившихся перед всем миром. Подумаешь, Мелькор их попутал, свои головы на плечах надо иметь. Но нет же, кровь гудит, месть зовет, и все качества, которые были так прекрасны, обращены во вред себе же. Словом, поганое времечко наступило, беспокойное.

Урьяно был в Альквалондэ после. И молча смотрел, как бушует Уинен, и разрывался между желанием остановить или плюнуть на все и присоединиться. Но не сделал ничего, слишком мерзко было на сердце.

Можно ли обвинять снова, когда наказание уже отмеряно?

А угли в кузнице – горячи, искры приятно пощипывают кожу, и так хорошо, что даже клонит в сон, особенно, когда не просто руки засунешь, а сядешь прямо в горн, скрестив ноги, вот как сейчас. Есть, спать и греться? Замечательный план, ничего не хочется менять, повторить бы его лишнюю дюжину раз…

Сзади тихонечко подошел Тансил. Один из лучших учеников, потому и брани всегда огребал нещадно. Зато с пользой.

Тансил молча добавил угля, нагоняя жар.

Заботится.

Что он себе об Урьяно вообразил? Что Мелькор пытал майа как какого-то мальчишку Нельяфинвэ? Или что Урьяно угораздило вступить в схватку с пресловутыми валараукар? Бездна разберет. Три дня назад видок и правда был тот еще.

Майа смерил нолдо пристальным долгим взглядом.

- Тебя-то зачем в эту бессмысленную кампанию понесло? Я так разве учил? Или тебе моя наука gêaŝnaz hasaîzcas? (10)

Тансил опустил голову и виновато вздохнул.

- За Турукано…

- Дальше можно не пояснять, - едко оборвал Урьяно. – Ты за Турукано, Турукано за Астальдо, тот за отцом, отец за братом, а брат потому что идиот. Вот такая занимательная цепочка. Признавайся, олух, телери трогал?

Тансил сжался, опустил голову еще ниже и покраснел.

- Двоих… ранил. Чтобы ушли с доро… неважно.

- Ведь понимаешь, что карать тебя не стану, я не судья и не палач, - Урьяно пересыпал из ладони в ладонь оранжевые угольки. – А все равно стыдно. Знаешь, почему?

Нолдо ответил не сразу. Подумал сперва.

- Потому что ты как моя совесть. У тебя сердце правильное. И мне стыдно, что… что я не сумел быть таким, как ты. Я был там, где велело мне сердце, но при этом совершил проступок перед совестью. И…

- Опуская ненужную лирику, ты сфальшивил, где захотел, а теперь прижимаешь уши. Потому что жизнь, в отличие от металла, не перельешь на новый лад. Ну-ка, покажи свою последнюю работу.

- Кубок? – растерянно переспросил Тансил.

- Его. Давай сюда.

Кубок был великолепен. Вязь гравировки покрывала его от ободка до ножки, узоры поблескивали в свете горячих углей. Палец майа безошибочно нашел точку, где рука ювелира дрогнула. Но царапинки там больше не было.

- Заполировал?

Тансил виновато кивнул.

- Неплохая работа, - сказал Урьяно. В его устах это было фантастической похвалой. – Заполировал и не видно. Ты помнишь, что фальшь была, я это вижу, кто-нибудь скрупулезный поймет, если задастся целью. А так – неплохая работа, достойная моего ученика, - Тансил разинул рот, а майа негромко продолжил: - Штука в том, что жизнь только отлить заново нельзя. А заполировать можно. И впредь - не царапать. Ясно?

***

Солнечным утром восемнадцатого сентября в лесу близ юго-восточного берега озера Митрим объявился роскошный молодой лис серебристо-белой масти. Он ступал мягко и легко, а на шмыгнувшего мимо зайчишку лишь хитровато глянул свысока, щуря пронзительные синие глаза, слишком разумные для обычного зверя.

Но вот лис остановился и осторожно тронул носом желтоватый лист лопуха, сдвигая его в сторону и открывая спрятанные силки. Хорошенько обнюхал их и, удовлетворившись результатом, опять скрыл силки под лопухом. Отошел в кусты неподалеку, удобно устроился на моховой подстилке и принялся ждать.

Лис не прогадал. Вскоре по земле разошелся характерный гул, и к силкам выехали два молодых всадника на конях валинорской породы. Кони гнедой масти, а юноши – рыжей.

- Смотри-ка, и здесь пусто! – раздосадованно воскликнул один из юношей, спешиваясь и нарочно трогая силок ногой. Петля с шелестом обвилась вокруг сапога.

Второй юноша расхохотался.

- Ты предлагаешь мне сказать Кано, что вместо зайца поймался замечательный рыжий лисенок?

- Ага, и после этого он пустит на жаркое обоих лисят, - первый юноша ловко снял петлю и завязал снова.

- Не пустит, - второй тоже спешился и сорвал какую-то травинку. – Он теперь снова во всем слушается старшего лиса, а тот нам и слова не скажет!

- Ну да, он всегда исключительно молча подзатыльники раздает…

Оба покатились со смеху и долго не могли остановиться, глядя друг на друга и по одному лишь взгляду вспоминая все новые и новые поводы для веселья. Потом второй юноша сказал:

- А все-таки это не дело. Может, силки надо в другое место переставить?

- Вон в те кусты?

- Хотя бы!

- Эй, гляди-ка, кто это там?

- Заяц? Вот, как чувствовал, надо было лук брать!

- Тихо, спугнешь…

Но серебристого лиса было не так-то просто спугнуть смехом и громкими разговорами. Он неспеша вышел из укрытия и внимательно посмотрел на юношей. Синие глаза сияли чуть приглушенно, почти как у обычного зверя. Разумеется, если вообразить, что бывают обычные звери с таким цветом глаз.

- Говорили о лисах - получите, - хмыкнул первый юноша.

- Какой красивый… И совсем не боится. Может, его местные квенди прикормили, гляди, шкура какая лоснящаяся. Хей, красавец, иди-ка сюда, что-то вкусное дам… Ого, он понимает, идет!

Лис преспокойно подошел и с невозмутимым видом аккуратно слизнул с руки угощение: кусочек вяленого мяса. Потом выжидательно поднял голову, мол, давай еще, раз начал. Я же чую, что у тебя этого добра полны карманы.

Вскоре всякая ерунда вроде зайцев, силков и старших братьев была благополучно позабыта, а юноши сидели на мху и в четыре руки чесали густую серебристую шерсть. Лис откровенно млел, нагло совал нос в карманы с мясом и порой бросал на «благодетелей» оценивающие взгляды свысока. Но юноши были слишком увлечены, чтобы это замечать.

- Прямо как дома, - мечтательно проговорил первый.

- Но даже там таких красавцев я не встречал, - улыбался второй. – Ох, он меня в нос лизнул! Понимает, значит. Давай и за ушами почешу… и брюхо… какое ж чудо.

Неизвестно, сколько бы еще продолжался этот незапланированный привал, но тут в головах юнош раздался сердитый и встревоженный мысленный голос:

«Амбаруссар! Где вас носит?»

«Так силки проверяем! Кано, у нас все хорошо, чего паникуешь?»

«Я что-то чую. Чье-то могучее звучание неподалеку. Марш домой, в лесу небезопасно».

«Да перестань, Кано, что нам может угрожать? Лес сегодня приветлив, солнечно…»

«Майтимо тоже велит вам ехать обратно».

Аргумент «Майтимо велит» всегда был решающим. Особенно теперь. Но для порядку требовалось хотя бы поворчать.

«Вот зря вы так, старшие. Мы такого лиса встретили! Лучше, чем дома. Ласковый, совсем ручной, шерсть как закаленное серебро, лакомка, умница…»

«Вы…ЧТО? – юношей окатила волна чужого ужаса. – Уходите оттуда, быстрее… нет… Что бы лис ни делал – не смейте приближаться!»

«Да мы его уже полчаса гладим – и ничего».

«Здесь Эндоре, а не всеблагой Валинор, дойдет до вас, наконец?! Здесь лисы так просто не подходят и не дают почесать себя за загривок!» - мысленная речь обреченно звенела, словно Макалаурэ бранился уже по инерции, почти осознав тот факт, что братьев больше не увидит.

И до Амбаруссар стало доходить. Они продолжали машинально гладить зверя, но больше не улыбались и замечали то, на что прежде не пожелали обратить внимание: необычный цвет глаз, слишком сознательные повадки, слишком холеный для лесного жителя вид, слишком сильное обаяние…

Делалось страшно.

Лис мгновенно заметил перемену. Перестал расслабленно урчать, единым рывком перевернулся со спины на брюхо, и – на мху уже лежит не зверь, а ухмыляющийся мужчина со стальными волосами и наглым прищуром. Амбаруссар хотели бежать – но не смогли двинуться с места.

- Один к двумстам тридцати пяти, - невозмутимо сообщил бывший лис. – Это количественное соотношение светлых огненных майар к темным на этом материке. А вы – dêzaleðűas(11), феанарионы. Но везучие. Ибо в остальных двухсот тридцати пяти случаях вы были бы уже минуты три как размазаны ровным слоем по поверхности леса, - он поднялся, вальяжно облокотился о ближайшее дерево и взмахнул рукой. - Я жду ваших выводов.

- Вы – посланник Валинора.

- Вывод неверный. Во-первых, нечего строить naûbôle(12) предположения. Во-вторых, надо разнообразить свою falêaz téräsul gasâd(13) жизнь и подумать головой. Я по-прежнему жду.

«Кано… с нами все в порядке. Лис обернулся майа и хочет, чтобы мы делали выводы».

«Это я уже вывод сделал. Ни шагу больше от лагеря, если вернетесь», - чувствовалось, что Макалаурэ не верит в чудесное спасение легкомысленных братьев.

«Еще майа хочет, чтобы мы подумали головой».

«В этом мои и его желания совпадают…»

- А вы небезнадежны, - донеслось от дерева. – По крайней мере, хоть иногда способны помнить о других. Надеюсь, этот урок не пройдет даром. А теперь я хочу, чтобы вы пригласили меня в гости. А то накормили зверушку, приласкали, и в темном лесу бросать? Не годится.

- К чему вам наше приглашение? – один из юношей осторожно потянул рукоять меча. Майа уничижительно сверкнул глазами, и сталь со звоном прикипела к ножнам.

- Не знаю, как у вас, феанарионов, а прочий цивилизованный мир полагает дурным тоном явление в чужой дом незваным без насущной необходимости.

- Кто вы и что вам нужно? – негромко спросил второй юноша.

- О, наконец-то я дождался правильных вопросов, - осклабился майа.

***

Второй лагерь нолдор внешне мало отличался от первого, а явление необычного гостя на этот раз прошло почти незамеченным для широкой общественности – еще у ворот близнецов встретил снедаемый беспокойством Макалаурэ и поспешно проводил майа в один из домов. Амбаруссар не досталось ни слова упрека, из чего они заключили, что нынче брат излишне перенервничал, и разнос ожидается немного позднее, в широком семейном кругу. Не слишком встревоженные сим обстоятельством (можно подумать, в первый раз!), юноши отправились к себе, а по дороге наткнулись на любопытствующего Куруфинвэ.

- А вот и герои дня возвратились! Ехали за зайцами, а поймали майа. Или это он вас поймал? Меня обманывают уши, или я слышал у ворот дивную валаринскую брань?

Близнецы переглянулись. Они понятия не имели, как переводятся некоторые изречения бывшего лиса.

- Никто никого не ловил, мы просто повстречались на лесной дорожке. А с чего ты взял, что у ворот звучала брань? Ты внезапно стал знатоком валарина?

Куруфинвэ ухмыльнулся.

- Все, кто хоть раз бывал в кузнях Ауле, знают по меньшей мере одно-два словечка, которые лучше не произносить в Кругу Великих. И, насколько мне известно, только одно существо в мире не стесняется употреблять все это при квенди. Амбаруссар, как вас угораздило наткнуться на Урьяно?

- Он просто вышел к нам в облике лиса. Такой красивый был, уши шелковистые…

- Вы что, - изумился Куруфинвэ, - сподобились чесать за ушами самого ворчливого из слуг Ауле? И он вам даже руки не отгрыз. Это надо рассказать в кузне! Но предварительно попросить всех присесть и отложить острые предметы, а то упадут от хохота и поранятся.

- Он сам на ласку напрашивался, - вздохнул один из близнецов.

- И все вяленое мясо у нас съел, - подхватил второй.

- А вот это уже больше похоже на Урьяно, - фыркнул Куруфинвэ.

…Упомянутый Урьяно изучающе поглядел на старших феанарионов поверх кружки молока. От вина майа отказался, заявив, что еще не докатился до распития прокисших виноградных отжимков. Менестрелю достался глубоко задумчивый взгляд. Его брату – толика отвращения.

- Не нравлюсь? – вполголоса поинтересовался Майтимо.

- Не обольщайся, - майа отпил молока. - От тебя всего лишь воняет черным железом, nûðân rušur hasűlawé zulmélli(14). Но, к делу. Предвосхищая читающийся в ваших очах дурацкий вопрос, традиционно задаваемый мне здесь: нет, я не посланник Валинора, делать мне больше нечего. Я не собираюсь заламывать руки, восклицать, как вы были и остаетесь неправы, и умолять вернуться на справедливый суд. Убрались – Бездна с вами, тише и спокойнее стало. Я здесь по иному поводу, вас не касающемуся, однако, мне случилось гостить у Нолофинвэ. Он не хочет жить с вами в ссоре, но первый шаг будет логично сделать с вашей стороны. Посему, олухи: помиритесь с дядей. И я переплавлю на медь того из вас, кто вздумает ляпнуть, что меня не касаются дела народа, чьи мастера росли у меня на глазах.

- Мы тоже не против примирения, - сказал Майтимо. – Но прошло слишком мало времени, не все сейчас готовы это принять, особенно на тех условиях, которые будут правильными. Уверен, и в лагере дяди тоже.

- Вы для чего зоветесь лордами? Чтобы венцы по праздникам носить? Народ можно не только к Исходу речами подбивать, но и на благие дела, если вы не знали.

- И на Исход все не за пару дней решились, - заметил Макалаурэ.

- Мне не изменяет слух? Квенди говорят, дескать, что-то надо делать неспеша. То ли здешний воздух способствует зарождению ума, то ли следовало выпереть вас еще полвека назад, меньше крови пролилось бы, - тон из насмешливого стал деловым. – Сколько вам нужно времени?

- Около тридцати солнечных лет, - прикинул Майтимо.

- Десять, - прищурился майа.

- Не меньше пятнадцати.

- Ты с айну разговариваешь или торгуешься на базаре?

- Если айну из всего норовит устроить базар – почему бы не поторговаться?

- Удивительно, что ты лишился руки, а не языка.

- Удивительно, что такое циничное существо до сих пор на стороне света.

Макалаурэ наблюдал за перепалкой молча, но чем дальше, тем бледнее становилось его лицо.

- О, да, - рассмеялся Урьяно. – Будь я на стороне тьмы, меня бы не смущала исходящая от тебя вонь. А ну-ка…

Он резко дунул в сторону собеседника. Майтимо чуть слышно ахнул и согнулся на стуле пополам. Брат тут же кинулся к нему. Урьяно неспеша допил молоко, встал, подошел к окну и распахнул его настежь – все трое сидели в закрытой комнате, подальше от лишних ушей.

- Пусть проветривается несколько дней. Из помещения вонь выйдет сама. Канафинвэ, не суетись, а хлопни этого симулянта по спине, ему только и нужно, что вдохнуть. Naêmûzh, как ты хлопаешь, это не опара для теста, он у тебя сейчас с Намо поздоровается!

Майа приблизился и тяжелой рукой кузнеца врезал Майтимо чуть пониже лопаток. Тот закашлялся и судорожно вдохнул. Открыл глаза, смаргивая выступившие слезы, и удивленно выпрямился. Урьяно наблюдал, ухмыляясь.

- И сразу дышать легче стало, и мир ярче, и привкуса грязи во рту больше нет. И если тебя угораздит зайти в кузню, у мастера не начнет дрожать рука, а на металл, к которому ты прикоснешься, не осядет едкая ржавчина. Оно бы все равно лет через двести развеялось, но я не прочь услышать от тебя слова благодарности.

Майтимо коротко покосился на брата и посмотрел Урьяно в глаза. После недолгого молчания майа кивнул все с той же кривоватой усмешкой: принимается, мол.

О сроках и условиях перемирия договориться вышло на удивление легко…

Уже прощаясь, Урьяно сказал:

- Я тебе помог не для того, чтобы ты выздоровел и продолжал творить глупости. Если еще хоть раз посмеешь оступиться – огонь заберет тебя.

- Если оступлюсь – пусть забирает, не я первый в нашем роду, - горько ответил Майтимо. – Но не раньше, чем я выполню клятву.

Сноски:

(1) Искаженный огонь… Великий Ауле… Волосы на голове дыбом!.. (валарин)

(2) Игра слов, основанная на смелом и нетривиальном комбинировании ряда специфических идиоматических выражений. Не повторять при женщинах, детях и комнатных растениях.

(3) Какая нехорошая ситуация! (очень литературный перевод)

(4) Манвэ, помощи прошу… я, Урьяно, раскаиваюсь в прежних помыслах своих... (валарин)

(5) Скорее, легчайший. К ремесленному пламени! (валарин)

(6) Naêmûzh!

(7) Обладатель нечуткого слуха (валарин)

(8) Бессмысленный, глупый (валарин)

(9) Емкая, но нецензурная оценка происходящего.

(10) Что мертвому припарка (адаптированный перевод)

(11) Тупицы (валарин)

(12) Бесполезные (валарин)

(13) Беззаботную (валарин, цензурно)

(14) Данная фраза выражает очень-очень нехорошее отношение Урьяно к упомянутому железу.