Уроборос

Чайка истошно кричала на мокром, покрытом водорослями камне. Перистые облака царапали девственную синеву неба, а ретивый океан упрямо бросал волны на гранитные скалы, в глупой, слепой надежде расширить границы, установленные природой.

Гортанный смех пернатого разрезал водную гладь океана. Надрывный хохот скальпелем вонзался в полотно совершенной идиллии и гармонии.

Была ли эта чайка одинока в этом Богом оставленном для себя крае, где нет войн, девальвации, фабрик и других пороков, свойственных роду человеческому? Нет. Можно с уверенностью заявить, что у этой сардонической чайки была семья.

Гранитный архипелаг стал гостеприимным пристанищем для тварей разного рода. Птицы без страха возводили гнезда на выступах скал, тюлени заплывали сюда кормиться и нежиться на пляже, рыбы в изобилии сновали между рифами. Самый большой остров архипелага (название которого бесследно пропало; оно было отдано как дань Харону вместо монеты неизвестным, но смелым, волевым и слегка сумасшедшим человеком, который видел издали остров и окрестил его каким-то названием; про широту и долготу вопрошать надо у серафимов всезнающих, ибо только им уже ведомо его точное географическое расположение) стал нагромождением исполинских глыб, вулканического песка, разноцветного лишайника и мелких зверей.

Каждый восход солнца знаменует начало борьбы за выживание. Если ты хочешь ещё пожить, то ты должен проявить себя полностью. Выносливость, хитрость, сила и беспощадность — вот четыре столпа, четыре заповеди выживания для зверей на этом крошечном клочке суши.

Диссонанс создавала только одна вещь. На дальней части острова, открытое всем ветрам, стояло строение. Ветхая лачуга, практически изба. Декады медленно, но уверенно вдавливали сруб в гальку. Кажется, само время хотело похоронить под землёй это эхо цивилизации.

У всего, что построил человек, есть иммунитет к силам природы, к стихиям. У чего-то больше, у чего-то — меньше. Каждая постройка — протест, вызов силам природы. Стоит им где-то появиться, природа сразу же, как обезумевший от красной тряпки бык, устремляется для, если не для разрушения, то для проверки на прочность. Нам ли объяснять хтоническим силам, что «вода камень точит»? Постоянством природа одолевает человека.

Хижина ещё теплила в себе жизнь. Ночь окутывает землю, и в пустых глазницах оконных рам земляники виден свет. Крохотное пламя свечи освещает одну-единственную комнату. В оранжевых сполохах видны очертания грубо сколоченной мебели. Кровать, стол, стул и большой добротный чемодан.

Нет, это не монашеский скит. На стенах нет икон, крестов или иной религиозной атрибутики. В чемодане вы не найдёте Библии или других священных текстов. Зато будет секстант, компас и пара потрёпанных карт.

В бесконечном отделении, отрезанный от мира, брошенный стихией и найденный самим собой, в утлой хижине на краю света жил моряк.

Зарубки на потресканном дверном косяке безмолвно вопиют к нам, рассказывая длинную историю пребывания на этом берегу. Океанский бриз колышет траву на крыше, и колоски полностью отдаются во власть безумного стихийного танца, который не сможет увидеть ни один хореограф. Совершенство, такое необходимое совершенство пластики и ритма для человека, открывается за краем земли.

Постоянные зрители этого триумфа — небо, океан, птицы и пара уставших, глубоко посаженных и грустных голубых глаз.

Обветренная кожа, натянутая, как пергамент, глубокие борозды морщин на высоком задумчивом лбе не выказывают никаких эмоций; только пламя в лазурных глазах — пламя, способное растопить сами основы мироздания и превратить Кацит в горячий источник, — обрамлённое сетью морщин, громче любых слов, любого манифеста говорит нам, что в этом человеке, волей случая оказавшемся здесь, живёт острый, как лезвие, ум и нечеловеческое упорство.

Студёный, волглый ветер пытается пробраться под куртку и впиться пастью с миллионами игл в мягкое, тёплое тело. Но он не замечает этого. Возвышаясь титаном над ландшафтом, он гордо смотрит в зрачок матери-природы. Возмутительный, отчаянный вызов. Избранные единицы имеют дух, чтобы швырнуть перчатку в лицо мироздания. Называя это безумством и глупостью, в глубине души мы восхищаемся такой дерзостью.

Взгляд голубых, сосредоточенных глаз прикован к горизонту. Надежда и ожидание, ожидание и надежда.

Солнце каплей янтаря мягко скатывается за горизонт.

Дни сменяются неделями, недели — месяцами. Каждый вечер он стоял на берегу, слушал раскаты прибоя и неотрывно смотрел куда-то вдаль. Как он хотел пронзить пространство, дать о себе знать, увидеть любимые лица и расплакаться от облегчения в кругу близких! Очнуться как от долгого сна, как от зимней спячки.

Невидимая игла боли вонзалась в его сердце каждый вечер, потихоньку убивая надежду и сея безысходность. Надежда не умирает последней — последним умирает человек.

Галька глухо шуршала под шаркающими ногами.

Молчаливый, скудный ужин. Огарок свечки коптит тонкой струйкой чёрного, прогорклого дыма. Слезящиеся глаза сосредоточенно вглядывались в стол, а непослушные руки, дрожа, собирали крошки и подносили их к потрескавшимся губам, чтобы с величайшей осторожностью отправить это сокровище в рот.

Снег с дождём носились в безумном вальсе над чёрными вспененными волнами, которые, поддавшись экстазу, бросались вверх, пытаясь ухватиться за свинцовое снежное небо. В тот вечер он не вышел. Он не мог.

Снег, как добросовестный хозяин, плотно облепил дверь и стену, не оставив ни одного сантиметра без снежного покрова. Ветхий сруб стал похож на ледяной замок, который блестел и переливался, как тысячи алмазов.

Комок пара вырвался изо рта. Часто моргая, он поднёс дрожащие руки к лицу и стал дыханием отогревать их. Лазурь глаз предательски выцвела и стала почти серой. Он подошёл к сундуку. Внутри лежала тетрадь. Она была исписана, но в ней ещё оставалось несколько чистых страниц. Через несколько минут он нашёл огрызок карандаша. Он сел за стол и раскрыл тетрадь. Некогда белые листы пожелтели, а углы стали закручиваться, как волосы после бигуди.

Он сидел и не двигался. Собираясь с мыслями, он ждал, чтобы ум разрезал их и соединил единственно верным образом.

Карандаш медленно пополз по страницам. Сгорбившись, как гаргулья, он сидел до поздней ночи и переносил шквал мыслей на бумагу. Под утро карандаш выкатился из затёкших пальцев. От напряжения и холода ногти стали синими, как ночное небо.

Шторм стих. Выглянувшее солнце стало нежно ласкать дверь хижины, растапливая ледяную корку, так заботливо приготовленную снежной бурей.

Внутри было тихо. Прижав колени к груди, на кровати лежал он. Точнее — оно. Окоченевшее тело, успевшее стать твёрдым, как гранит. Небесная лазурь глаз потухла навсегда. А уста так и хранили все мысли и тщания до безмолвного конца.

Луч солнца аккуратно перешёл с тела на письменный стол и стал внимательно исследовать содержимое открытой тетради.

Он увидел, что последними усилиями в глухой, холодной ночи написал человек:

«Чайка истошно кричала на мокром, покрытом водорослями камне. Перистые облака царапали девственную синеву неба, а ретивый океан упрямо бросал волны на гранитные скалы, в глупой, слепой надежде расширить границы, установленные природой.

Гортанный смех пернатого разрезал водную гладь океана. Надрывный хохот скальпелем вонзался в полотно совершенной идиллии и гармонии.

Была ли эта чайка одинока в этом Богом оставленном для себя крае, где нет войн, девальвации, фабрик и других пороков, свойственных роду человеческому? Нет…»