Урок экономики

Учительница, Марья Павловна, поправила очки и обвела взглядом притихший класс. Тема «Предпринимательство» в учебнике за пятый класс была разделана под орех, но теория теорией, а практика... Практика должна быть вкусной. Поэтому она и дала задание: придумать бизнес, который можно открыть прямо в стенах школы.

— Школа — это модель мира, — напомнила она любимую присказку с методических семинаров. — Здесь, как в большой экономике, всё взаимосвязано.

Детишки засуетились. И вот настал час икс.

Первой выскочила Смирнова-Кузнецова, местная отличница и гордость класса. Её презентация в PowerPoint была тяжеловесна, как годовой отчёт «Газпрома». Она подробно, с цифрами и графиками, расписала создание «Школьного комбината питания». Плюшки, горячие обеды, безналичная оплата по картам — всё по-взрослому.

Следом — вечно юркий рыжий Колька. Он живописал школьную транспортную революцию: лифты для старшеклассников на четвёртый этаж, эскалаторы в холле и, на закуску, рикши для доставки учителей из столовой в учительскую. Класс ржал, Марья Павловна морщилась, но ставила «пять» — за креатив.

Тихий и аккуратный Попов, который даже на физру ходил в наглаженной форме, удивил всех. Он выдал недетский доклад про автоматизацию: система контроля доступа, учёт посещаемости по биометрии, единая база данных успеваемости. Смотрел на доску исподлобья, говорил тихо, но цифры называл такие, что Марья Павловна даже перестала поправлять съезжающие очки.

Задорная Анечка, звонко цокая каблучками (явно не школьная обувь), рассказала про фабрику. Она собиралась шить обувь для всех: для учителей — удобные туфли без каблука, для учеников — вечные кеды, а излишки — на экспорт, в параллельные классы.

— Все молодцы, — кивала Марья Павловна, когда Анечка села на место, довольно блестя глазами. — Кто следующий?

К доске вышла Иванова. Худенькая с тихим голосом и внимательными глазами, которые, если присмотреться, смотрели чуть дольше и чуть спокойнее, чем у других. В руках она держала не папку с распечатками, а один-единственный тетрадный листок.

— Все вы, — начала она негромко, и в классе почему-то сразу стало тише, — начинали свои бизнес-планы со слов «возьму кредит в банке». Так вот. Я открываю банк.

По классу пронесся вздох. Кто-то присвистнул, кто-то уважительно замычал. Идея была до гениальности простой. Не печь булки, а просто давать деньги.

— Условия простые, — продолжила Иванова, чуть улыбнувшись. — Любая сумма. Хоть миллион рублей. Хоть миллиард. Под 20% годовых.

— Чего-о? — на задней парте, где до этого мирно дремал, уткнувшись лбом в рюкзак, ожил Вовочка. Типичный второгодник, гроза школы и обладатель кулаков, которые он называл «аргументами». — Любую? И сто миллиардов?

— Хоть сто, — кивнула Иванова. — Только условие: в конце года вы должны вернуть всё с процентами. 120% от того, что взяли. Если не вернёте, я забираю имущество на недостающую сумму.

— А если у меня фабрика стоит миллиард, а я взяла два? — деловито уточнила Анечка-обувщица, уже что-то прикидывая в уме.

— Заберу только ту часть, которой не хватает для покрытия долга, — терпеливо пояснила Иванова. — Не больше.

Попов-айтишник, до этого не отрывавшийся от калькулятора в телефоне, поднял голову и коротко, по-деловому, кивнул:

— Нормально. Я в деле.

За ним закивали и остальные. Банк Ивановой нравился всем. Какой-то он был... добрый. Не то что эти взрослые банки с их справками, поручителями и отказами.

— Вот и хорошо, — улыбнулась Иванова той же тихой улыбкой. — Значит, договорились.

Она сделала паузу, обвела взглядом повеселевшие лица одноклассников и продолжила всё тем же ровным, почти ласковым голосом:

— Только вы подумайте вот о чём. В начале года я выдам вам, допустим, сто рублей. Гору денег. Но сколько бы я ни выдала, сто процентов выданных денег покрывают ровно сто процентов нашего школьного бизнеса, да? Всех наших будущих фабрик и заводов. А в конце года я потребую вернуть сто двадцать рублей. Гору, и ещё пятую часть горы сверху. Вопрос: откуда вы возьмёте эти лишние двадцать рублей, если их не существует в школьной экономике? Если я выдала ровно сто?

В классе повисла тишина. Было слышно, как за окном шумят тополя и как кто-то из старшеклассников гоняет мяч по спортплощадке.

— Значит, — Иванова чуть склонила голову набок, — по итогам года кто-то из вас, может быть, чудом соберёт сто двадцать рублей. А кто-то — только восемьдесят. Но в любом случае, двадцать процентов от всего, что у вас есть, перейдёт ко мне. Вы только согласились взять кредит — и уже отдали мне пятую часть школы. На следующий год — ещё пятую. И так далее. К десятому классу я буду владеть всей школой. А вы... — она сделала паузу, глядя прямо на Анечку, которая перестала улыбаться, — вы будете моими должниками. И я буду решать, кому дать шанс, а кому — умереть с голоду. В смысле, остаться без бизнеса.

В классе стояла мёртвая тишина. Марья Павловна сидела с совершенно белым лицом, нервно теребя браслет на запястье. У кого-то в рюкзаке зажужжал телефон — звук показался оглушительным.

— Да нафиг такой банк, — первым пришёл в себя Вовочка. Он даже привстал с парты. — Обойдёмся! Без банков!

— Точно! — подхватила Анечка, хватаясь за соломинку. — Бартер! Будем меняться! Я — кеды, Попов — пропуска, Колька — прокат на рикше!

— И как ты расплатишься за булочку в столовой? — ласково поинтересовалась Иванова. — Отломишь каблук от кеда и отдашь буфетчице? А работникам своим чем платить будешь? Кедами же? Они тогда работать перестанут, а будут целыми днями бегать по школе и искать того, кому нужны кеды, чтобы выменять на еду. Спроси у Смирновой-Кузнецовой, — Иванова кивнула на отличницу, которая вжалась в парту. — Она согласна получать зарплату кедами?

— А мы... Мы расписки писать будем! — выкрикнул Попов, но в его голосе уже не было уверенности айтишника, просчитавшего все риски.

— Расписки, — согласилась Иванова. — Через три дня у каждого будет стопка бумажек: «Коля дал Васе стул», «Вася прокатил Аню на эскалаторе». И что ты с этой стопкой делать будешь? Как в них разобраться? Кто кому должен и сколько?

Класс снова замолчал. Марья Павловна, казалось, перестала дышать. Она смотрела на Иванову так, будто видела её впервые, и в её расширенных зрачках читался ужас пополам с профессиональным любопытством: откуда у пятиклассницы такое понимание денежной эмиссии?

— Иванова, — вдруг снова подал голос Вовочка. Он грохнул стулом, поднимаясь во весь свой недюжинный рост. — А чё, точно вся школа твоя будет?

— Конечно, — пожала плечами Иванова. Элементарно же.

— Ну... это... — Вовочка мялся, теребя ногтем характерные мозоли на костяшках. Он явно подбирал слова, что давалось ему с трудом. — Возьми меня тогда... на работу. Ну, если кто отдавать не захочет, я... помогу. По-мужски. А мне много не надо. Вон, компьютерный класс отдай, — Попов за партой вздрогнул, но промолчал, втянув голову в плечи. — Я там игровую зону сделаю.

— Хорошо, Вова, — кивнула Иванова без тени удивления. — Будешь силовым ведомством.

Иванова перевела взгляд на поникшую, уже совсем не весёлую Анечку.

— Аня. Ну зачем тебе мучиться с этой обувью, которую ты всё равно потеряешь? Ты же хочешь получить, а не потерять? Так я тебе предлагаю: я отдаю тебе 10% своей будущей школы.

— А что я должна делать? — насторожилась Анечка. Подвох теперь чуялся во всём.

— Видишь ли, — вздохнула Иванова, — я не очень люблю работать. Мне нравится придумывать. Работать будешь ты. Будешь сидеть, учитывать деньги, выдавать кредиты. Я даю тебе деньги под 20%, а ты даёшь их дальше — под 22%. Твои 10% — это твоя маржа. Честно?

— А можно я буду не под 22%, а, например, под 33%? — Анечка оживилась, в глазах загорелся деловой азарт.

— Хоть под 50, — милостиво разрешила Иванова. — Только ты пойми, Аня. Ты взяла у меня деньги под 20%, которых в природе всё равно нет. И через три года, даже если тебе будет казаться, что растешь ты, школа всё равно будет моей. Просто через пять лет. Я отдам тебе твои 10%, а не ты их получишь. Понимаешь разницу? Я — хозяйка. Всегда.

— Да нафиг такую хозяйку! — не выдержала толстая отличница, багровея щеками. Но тут же ойкнула и втянула голову.

Иванова повернулась к учительскому столу. Марья Павловна сидела, вцепившись в край столешницы побелевшими пальцами.

— Марья Павловна, — мягко сказала Иванова, — и вы не расстраивайтесь. Я вам зарплату подниму. Вы только продолжайте учить их, что если много и хорошо работать, можно стать богатым и успешным. Хорошо? Понимаете, чем больше они будут вкалывать на своих фабриках, тем быстрее буду богатеть я. И чем лучше вы будете объяснять им, что по-другому не бывает, тем больше я буду вам платить. Всё честно. Мы же модель мира строим.

В глазах учительницы мелькнула какая-то искра — то ли ужаса, то ли облегчения, то ли странного, извращённого понимания. Она часто-часто закивала, не в силах вымолвить ни слова, глядя на пятиклассницу с выражением, которое обычно приберегают для проверяющих из РОНО.

И тут, разрезав тишину, грянул звонок. Спасительный, оглушительный, привычный. Класс взорвался движением, но никто не кричал и не смеялся. Все быстро собирали вещи, стараясь не смотреть друг на друга и особенно — на Иванову, которая всё так же спокойно стояла у доски со своим единственным листком бумаги.