Уроки физики

Уроки физики

Много раз я задумывалась: откуда, собственно, берутся мои рассказы? После долгих попыток это понять, я, наконец, пришла к единственному выводу: это моя защита от душевных коллизий. То или иное потрясение, ранив мне душу однажды, потом вечно терзает ее. А если что-то случилось с кем-то другим, на беду мою, я примеряла это к себе. И рана будет тлеть в моем сердце до тех пор, пока я огнем ее не выжгу. Пока не заставлю себя пережить заново каждую секунду страдания, записывая его на бумаге, – только тогда оно оставит меня в покое…

…Никакого прозвища длинные и острые школьные языки за ним так и не закрепили. Называли просто – Физик. Кажется, заглавная буква сама собой подразумевалась. В ее начертании, как и в звучании самого слова, мне все чудится удивительное созвучие с большой порочной птицей филином. Но даже такой, на вид очень подходящей клички Физику дать было нельзя, несмотря на внешнее сходство.

Возрастом, по тому времени, лет за пятьдесят, внешностью он обладал совершенно потусторонней. Достаточно сказать, что мне он напоминал одомашненного Мефистофеля. Черные волосы без единой сединки наводили на мысль о краске, но на макушке просвечивала небольшая, старательно зачёсанная лысина. Волосы никогда не лежали гладко, создавая впечатление двух небольших рожек под ними, и не могу поручиться, что их там действительно не было! Со свойственной детям астральной чуткостью я, рисуя от злости на него карикатуры, неизменно пририсовывала рога (и, кстати, вполне похоже получалось). В молодости Физик, очевидно, выглядел породистым: клювообразный нос его был тонок, лицо, уже старчески обрюзгшее, имело благородную форму. Ничего не могу сказать о глазах – не знаю даже их цвета. Они не играли никакой роли во внешности Физика не только потому, что всегда скрывались за очками, а потому, что у него отсутствовало выражение глаз, но были разные выражения всего лица. И достигались эти выражения неизвестными средствами – уж, во всяком случае, не мимикой! Кроме периодического грозного сведения бровей я ничего не замечала...

Средство Системы, которым пользовался на уроках Физик, было средством сильнодействующим, тем самым средством, благодаря которому Система и одержала победу: он создавал в классе атмосферу ужаса.

Одна его фраза в начале урока, произносимая каждый раз одинаково слово в слово, непреклонным скрипучим голосом, заставляла давиться собственным сердцем даже отличников: «Тэк. Первую часть урока посвятим повторению пройденного материала». Эта тирада после «Тэк» говорилась без каких-либо пауз, а ударение Физик почему-то делал на слове «посвятим». Это короткое предложение лично меня всегда приводило на грань обморока, намертво вышибая из памяти те обрывки заданного параграфа, которые там случайно оказывались.

Ничто не принималось Физиком в расчёт: ни больной братишка, ни стостраничный реферат по истории, ни полуночное бдение над стенгазетой, бесполезно было об этом даже заговаривать. Поднимаясь из-за парты, ты сталкивался будто вовсе и не с учителем, имеющем, как все смертные, свои слабости. Перед тобой сидела живая беспощадная функция, с которой нельзя было сладить иначе, как идеально вписавшись в её механизм.

Опрос (гораздо больше подходило слово «допрос») был инквизиторской пыткой. Происходил он обычно так. После неизменной вступительной фразы о пройденном материале в классе повисала густая и оглушительная тишина. Повисала на какие-то мгновения, в течение которых Физик наслаждался произведённым эффектом. И мгновения эти я запомнила навсегда. Возможно, мы переживали в несколько ослабленном варианте то, что хором переживала камера смертников в ЧК, когда туда входило начальство со списком на расстрел. Затем следовало: «Тэк. Будут задаваться вопросы для быстрых кратких ответов с места». Еще через секунду Физик бросал классу короткий вопрос, и тишина мгновенно изгонялась шелестом страниц. Дело в том, что ответами чаще всего бывали коротенькие правила или определения, выделенные в учебнике жирным шрифтом. Если в короткие секунды между вопросом и фамилией обречённого последний успевал найти это правило, то почти всегда был спасён: соседу по парте оставалось только идеально тихо прошептать эти несколько слов, а отвечающему – получше навострить уши и почётче повторить...

Наконец, в класс падала фамилия, и жертва поднималась из-за парты. Если она произносила свои спасительные звуки, то получала «три» или «четыре», но если молчание затягивалось хоть на минуту – звучало неизбежное и роковое: «Тэк. Садись. Неудовлетворительная оценка». По какому принципу Физик ставил оценки, мне непонятно до сих пор. За чёткий и красивый ответ он мог поставить и «три», и «четыре». Пятёрка была явлением столь редким и неожиданным, что мало кто может припомнить такое за пять лет изучения физики.

Я – помню. Это случилось в первый год преподавания физики, то есть, в шестом классе. Я не только не знала, как отвечать на заданный вопрос, но и вовсе не поняла его смысла. Встаю, хватаясь за парту. И тут Лиза с невинным выражением лица подсовывает мне учебник, открытый на нужной странице. Икая и запинаясь, начинаю читать что-то, чего сама не понимаю, и что от этого звучит ещё более дико. Тут Физик прерывает меня: «Тэк. Достаточно». «Всё, кол», – пронеслось в моей бедной голове. «Я вижу, что материал ты знаешь, – продолжал скрипучий голос. – Поставим тебе "отлично". Садись».

Я обрушилась за парту.

Знаменитая «неудовлетворительная оценка» означала не только печальный факт, что ты в данный момент чего-то не знаешь, но и многое другое, например: отныне и навсегда, до конца школы, ты вряд ли получишь что-либо выше «трояка», даже если станешь заниматься одной только физикой и полюбишь Физика, как родного дедушку.

Моя фамилия находилась в списке второй от начала, но это ещё ничего не значило. Если Физик с разлёту её и проскакивал, то он мог ещё десять раз к ней вернуться, потому, что ручка его двигалась по журналу в произвольном направлении. Он держал класс в напряжении до конца «опроса», длившегося минут пятнадцать, и за эти четверть часа мы с Лизой у себя на «Камчатке» успевали покаяться во всех грехах. Опросы, конечно, проводили и другие учителя, но там имелась одна лишь банальная альтернатива: но знаешь – получишь «два» (то есть «банан» на школьном жаргоне в наши дни). У Физика для получения обычной «тройки» нужно было пройти через такую унизительную, почти лагерную процедуру, что сердце заходилось только от понимания того, что с тобой делают, и от полной невозможности сопротивляться.

Что это было? То, что общение Физика с нами в какой-то степени – извращение, стало понятно для меня где-то в восьмом классе. Но главным было вот что: Физик был самой страшной одушевлённой машиной, которую только может себе представить ребенок. В нём ещё присутствовал какой-то неуловимый нюанс, зыбкая грань между непробиваемостью автомата и утончённым изуверством садиста. И он сам постоянно и мастерски играл на этом нюансе (что-то за него играло), перешагивая этот одному ему известный рубеж туда и обратно и кое-где накладывая одно на другое.

Физик никогда не кричал и не сквернословил, как это делала, например, наша классная руководительница-математичка... (Так и вижу очкастую старую деву, разъярённо мечущуюся по классу и вопящую: «Негодяи! Сволочи!». У неё был ньюфаундленд. Дама с собачкой. Дура с ньюфаундлендом. Потому что стервой она не была, а просто очень несчастной старой дурой. Даже имя у собаки было какое-то дурацкое).

Физик не склонен был и к мелким пакостям. Но мы трепетали и содрогались, выстраиваясь перед уроком у дверей его кабинета. Такой трепет случается и перед учителями, которых, хоть и не любят, но в глубине души уважают. Физика можно было уважать только за одно: за виртуозное владение физикой. В его пальцах кусочек мела пел – пел, как смычок в руках у скрипача, как скальпель в руках хирурга, как шариковая авторучка в моих собственных руках. Возможно, это уважение происходило оттого, что физика для меня – это космос: примерно так же понятно. Да и на вид чёрная школьная доска, испещрённая созвездиями физических формул, всегда напоминала мне звёздное небо. Он захлёбывался физикой, но абсолютно не умел донести её до кого-либо. Доказательством служит тот факт, что у него знали предмет только те, кто вообще любил учиться и доходил до всего своей головой. Я такой не была, и теперь мне вдруг пришло в голову, что мой рассказ выглядит мстительным злопыхательством двоечника. Это не так, но кому докажешь! А вот мой первый муж, но не первый ученик, светлая, хотя и заблудшая голова, именно Физику посвятил свой верлибр, написанный в день выпускного экзамена по физике:

Я счастлив.

Я бесконечно

счастлив.

Сегодня весь день

меня мучили

злые люди.

И хотели правды допытаться.

Ничего у них

не получилось.

Этот день кончился.

Вот так вот. Но Физик не был злым человеком в прямом смысле этого слова. Уж чего-чего, а злых учителей за десять лет обучения в школе с углублённым изучением английского языка я навидалась вдоволь. Я их уже тогда понимала: во-первых, бабе самой жизнью положено быть несчастной, а школьной учительнице – так втройне, да и зарплату тогда ещё не повысили: озвереешь тут. А причиной исключительности Физика я считаю вот что: он сам себя изначально запрограммировал на злобу, не знаю почему, а в результате получилась прожорливая, всевидящая и насмешливая машина. И запрограммирован был не только он, но и мы – им. На его уроках мы как-то вдруг становились частью хорошо пригнанного механизма, и любое, совершенно незначительное отклонение от налаженной работы могло вызвать столь же непредсказуемую реакцию, как медная пластинка, запущенная в жернова сложного агрегата. Может – застопорить. А может – взорваться. И никто не пробовал рисковать – боялись взрыва. Физик раз и навсегда гарантировал себя от «приятной» неожиданности обнаружить в журнале на своей странице использованный презерватив, а уж тем более от хрестоматийных кнопок на стуле. Совершенно невозможным казалось подойти к нему перед уроком и, поведав о какой-нибудь мелкой домашней беде, попросить не вызывать. Он просто не реагировал – глядел и глядел куда-то мимо. И врединой его не назовёшь: хоть бы раз навредил и спросил кого-то нарочно (ах, какую сладость мести можно было бы из этого извлечь – тушь на сиденье налить, что ли) – нет, он в таких случаях мог и вызвать, и не вызвать, он просто поступал, как если бы ничего не слышал: по необходимости...

Но один раз Система всё-таки дала сбой. После лабораторной работы исчез амперметр, а надо сказать, что вся атрибутика и настоящая автоматика подвергалась строжайшему учету и аккуратнейшему хранению. Нет, это не совершил смельчак, решивший сделать бяку нелюбимому учителю – просто кому-то (я знаю кому, но не в этом дело) действительно понадобился амперметр, а достать в другом месте он не смог. Так иногда задумается старая, подлежащая слому ЭВМ, с которой напоследок развлекаются ополоумевшие от безделья инженеры? Они в таких случаях задают ей некорректные вопросы типа: (…). ЭВМ на секунду замолкнет, и в этом её молчании столько тупого и гордого недоумения, что совсем не удивишься тому, что через секунду она станет неуправляемой. Примерно так же выглядел Физик, пересчитывая амперметры во второй раз. В Систему вмешалось нечто постороннее, да ещё и с криминальным оттенком! Продолжение видели не мы, продолжение видела учительская. В те дни фраза «Верните мне мой амперметр!» стала сакраментальной и вошла в краткий словарь Физиковых шедевров, который я не удержусь от искушения привести ниже. «Тэк, – говорил Физик.– Я не буду вести уроки в этом классе. Сначала верните мне мой амперметр». Прибор, кажется, так и не вернули, а педагогический коллектив путём смазки вернул забунтовавший агрегат к размеренной работе.

О! Со стороны это действительно выглядело карикатурно! О карикатурности ходили легенды. «Красны девицы» – назывались девочки. «Добры молодцы» – назывались мальчики. «А я знаю, к какой красной девице нужно посадить грозного льва Р., чтобы он стал кротким львеночком!» – дребезжал Физик из-за кафедры...

Я начинаю рассказывать сейчас о самом удивительном и невероятном в этой кровожадной машине. Она шутила. Её арсенал состоял из шести постоянных шуток и одной жутки. Две я уже привела, а ещё существовало, например, такое выраженьице: «У-у, пло-хо-ва-тень-кий!» (вариант: «У-у, пло-хо-ва-тая!»). Это не являлось оценочной категорией. Это была всего лишь шутка, от которой я, например, чувствовала легкий приступ дурноты. Ещё одна шуточка являла собой подобие «испанского сапога». Звучали она так: «Желающие, запишите домашнее задание!». Нежелающих не находилось. Только однажды один смельчак, по-моему, его звали Толя Л., сунул в крутящиеся детали машины палец: «А кто не желает, тому что?». Машина опять тупо изумилась, но вскоре опомнилась и со скрежетом и хрустом палец отгрызла. Дословно выражений Физика я сейчас припомнить не могу, но, кажется, речь шла о том, что все «воспринимают сказанное как доброжелательную шутку» (ничего себе!), а только он один, (плоховатый Л.) что-то вроде «юродствует». Причём, слово «плоховатый» не употреблялось: оно относилось к разряду действительно безобидных шуток.

Другой Физиков перл – пирожки с капусткой. Стоя далеко от журнала, в который нельзя было минутным порывом влепить «неудовлетворительную оценку» и услышав неправильный ответ на мелкий вопрос (ради крупного Физик не поленился бы и дошел до журнала), он изрекал: «У-у, пло-хо-ва-тая! Ты лишаешься пирожка с капусткой!». В обратном случае: «Ну-у, ты можешь сегодня попросить дополнительный пирожок с капусткой!».

Существовало предание о единственной проделке каких-то учеников, которых Физик этими пирожками закормил. Они, якобы, скинулись всем классом по пять копеек, купили в буфете поднос пирожков с капусткой и в День Советской Армии преподнесли это Физику в большой коробке с бантом. Уж либо Физик тогда ещё не совсем спятил (пардон, не до конца запрограммировался), что решились на такое, либо просто был значительно моложе, либо это враньё или гипербола: возможно, кто-то просто подкинул ему пирожок или два в ящик стола…

Меня же всегда подмывало поднести Физику большой букет цветов. От себя лично. Я, видите ли, любительница острых ощущений.

О том, что с Физиком творилось нечто, как говорится, не совсем обычное, рассказывает ещё и такой случай с шутками. Запомнила я одно его выражение на уроке, касавшемся то ли спектра, то ли радуги, то ли просто цвета. Он тогда объяснял нам, что мир на самом деле чёрно-белый, «...и рубашки вовсе не разноцветные, да и яркий румянец у нас на щеках – всего лишь различная степень серости...».

В тот же день я совершенно случайно оказалась на таком же уроке в параллельном классе (послали с какой-то бумажкой) и, войдя в класс, замерла, услыхав: «…да и яркий румянец у нас на щеках – всего лишь различная степень серости...». Складывалось впечатление, что Физик имел особую методичку с графами: «Класс», «Тема», «Шутки».

Жутка была грозная и единственная – скороговоркой: «Поторопись!». «Поторопиться» приглашалось куда угодно – к своей парте (опоздавшему), к кафедре с дневником, для прописывания «неудовлетворительной оценки», к доске составлять схему... И это – действовало! Человек начинал суетиться и бежал бегом. И из всего, что я помню, это – самое тошнотворное.

Ведомого класса Физик, конечно, не имел, потому что в таком случае его общению с учениками волей-неволей пришлось бы выйти за рамки программы, а создать универсальную на такой случай, очевидно, не было возможности. А до нравственных трудностей Физик не снисходил.

Случаи, когда Физик проявлял какие-то эмоции, кроме истории с амперметром, такая редкость, что я еле могу припомнить одну, о которой ещё расскажу. Наоборот, он поставил всё так, чтобы не только исключить проявление каких-либо чувств самому, но и подавить их в нас. В систему Физика входило ещё и намеренное обезличивание не только учеников, но и своих отношений с классом. Он никогда не здоровался с нами в начале урока и не прощался в конце. Исходя из того соображения, что любой урок – это своего рода беседа, он лишал нас необходимого доброжелательного заряда. «Тэк. Садитесь», – слышали мы вместо «здравствуйте». Очень редко Физик говорил о себе «я», как нормальный человек. Вместо этого он употреблял такие выражения, как «вам указывалось», «неоднократно повторялось», «здесь использовалось»... И уж конечно, на его традиционное в конце урока «Есть ли какие-либо вопросы, неясности в изложенной теме?» никто не рисковал никак реагировать, хотя для большинства всё являлось одной большой неясностью.

В своей машинообразности Физик, пожалуй, оказался большим католиком, чем Папа Римский. Например, он упорно делал вид, что не помнит наших фамилий и, вызывая кого-нибудь по фамилии (имён для Физика вообще не существовало), глядел в пространство, словно не представлял, кто сейчас поднимется. Это не совсем так. Он действительно не помнил часть фамилий, но подозреваю, что эта часть составляла ничтожный процент от общего количества. Потому что помимо взгляда вдаль, всегда случался и короткий выстрел из-под очков в сторону намеченной цели. Этот взгляд проверял наличие. Очень редко случалось, чтобы Физик вызывал отсутствующего. Зато, если ученику зачем-либо приходилось самому обращаться к учителю, то первое, что он слышал от Физика, было: «Тэк. Фамилия».

Очевидно, будь на то его воля – он заставлял бы нас на уроки физики прикреплять на грудь номера, дабы исключить вообще какое-либо упоминание о личности. Но всё-таки некоторое подобие занумерованности Физик ввёл и сделал это, на мой взгляд, остроумно.

Перед письменными опросами, о которых речь впереди, он раскладывал на столе в ряд соответствующие тетради, которые хранил у себя и за пределы кабинета не выпускал. Чтобы мы не толкались всем классом у стола, отыскивая свою, он велел каждому из нас наклеить на угол тетрадки безобидную картинку («Заиньку, например…» – забытая мной шуточка).

Многие так и делали, легко отыскивая по этой примете свою тетрадь, и это экономило, по крайней мере, пять минут урока. Я наклеила картинку один единственный раз – первую картинку на первую тетрадку по физике – и это навсегда отбило у меня охоту к такого рода дизайну. Я где-то раздобыла небольшой, четыре на три, розовый пакетик, на котором чёрным было изображено улыбающееся женское лицо в полумаске. На голове женщины – шлем с двумя небольшими рожками и – иностранная надпись.

Я отрезала картинку и, ничтоже сумняшися, наклеила на тетрадь. На следующий день я обнаружила, что картинка Физиком отодрана (слава Богу, я не догадалась по простоте душевной поинтересоваться у него – почему). Потом одноклассники объяснили мне, от чего был пакетик (от финского презерватива)… И больше – до конца школы – я уж не клеила картинок!

Физику почти всегда удавалось осуществлять свою программу размеренно и беспощадно, за исключением тех особых случаев, когда она давала сбой по причинам, от него независящим, например, исходя от нас – всё же незапрограммированных. Изредка случалось, что программа сама насмехалась над своим создателем, пугая одновременно и нас, так как мгновенно высвечивала в Физике подобие человеческих черт (увы, только подобие).

Случилось так, что одна из учениц нашего класса, будучи вызвана (уже я и сама заразилась его инквизиторской терминологией) к кафедре для составления электрической схемы (какова фразочка), что-то с чем-то неправильно соединила и нажала на кнопку раньше, чем схему проверил Физик.

Вы не прочувствуете дальнейшего, если четко не представите себе место действия. А им был длинный-длинный широкий стол, закрытый до пола с трёх сторон и стоявший на возвышении. Физик восседал примерно посередине и, чтобы обогнуть стол и оказаться у парт, преодолевал значительное расстояние, примерно одинаковое с обеих сторон. Злополучная схеме составлялась шагах в трёх правее Физика. И вот, эта-то схема, вместо того, чтобы включиться и заработать, неожиданно выдала маленький, но впечатляющий голубой взрывчик. Никто не пострадал. Но ещё не успело погаснуть мгновенное пламя, как Физик совершенно непостижимым образом и вопреки всем законам своей возлюбленной науки, оказался посередине класса. Как он преодолел свою кафедру (именно так мы называли рабочее место этого учителя) до сих пор остаётся неизвестным. Но самым удивительным оказалось то, что в руках Физик цепко держал раскрытый журнал. Будь это любой другой учитель – хоть изверг – класс бы до конца урока лежал от хохота. Но никто даже не икнул. Физик же, если происшествие на какой-то миг и выбило его из привычной колеи, быстро в нее вернулся. Стоя посреди класса и держась за журнал, он изрёк: «Тэк. Неудовлетворительная оценка». И мы оцепенели. Это стоило любой бури, которой мы уже приготовились отдать свои головы. А Физик в своём древнем, аккуратном, хотя и кое-где запачканном мелом синем костюме, размеренным шагом двинулся в обратный путь к кафедре.

И до сих пор не оставляет меня сумасшедшая мысль: а вдруг тот эпизод был не насмешкой программы, а тоже частью её?!

Школа есть школа. И в учебном процессе неизбежны свои маленькие забавные казусы, которые потом вспоминаешь с умилением и нежностью. Я бы покривила душой, если бы не призналась, что и об уроках физики у меня есть одно такое воспоминание.

Нашему классу «Б» повезло больше, чем заклятым «ашкам», которым, зато, во всём остальном везло гораздо больше. На протяжении предпоследнего школьного года уроки физики у нас регулярно шли через урок после «ашек». И, если они сообщали нам о том, что Физик спрашивал домашние задачи или же собирал тетради, то мы в течение следующего урока (истории) благополучно всё друг у друга списывали и выходили на перемену с чистой совестью и задачами в тетрадях. Надо ли говорить, что Физик, как и любой хорошо смазанный автомат, два раза, на одном и том же уроке в разных классах, дословно повторял одно и то же, не меняя ни одного знака препинания? И, если «ашки» сообщали, что Физик задачи не спрашивал, то никто ничего и не списывал.

Тот день именно таким счастливым и оказался. Урок физики благополучно подбирался к концу, я мирно дремала над снежно-белой тетрадью, блаженствуя от мысли, что до конца нелюбимого урока остаётся три минуты... Но то ли Физик случайно всё-таки поторопился с нами, то ли «ашки» на своём уроке его чем-то задержали, но последние три минуты оказались лишними, и где-то в организме нашего обожаемого сработал сигнал: заполнить. Раздалось абсолютно непредвиденное и потому сокрушительное: «Тэк. Проверим правильность и качество выполнения домашнего задания». В ушах было зазвенело, но звон быстро оборвался, потому что низко спускаться по списку Физик не возжелал. Прозвучала моя фамилия – вторая от начала. А до звонка оставалось уже чуть больше минуты.

Я поднялась, опуская, якобы в тетрадку, глаза и ясно сознавая, что минуты вполне достаточно для «неудовле­творительной оценки».

- По закону Менделеева-Клайперона... – вдруг прошипел кто-то сбоку.

- По закону Менделеева-Клайперона... – обреченно повторила я.

И вдруг – удача! Кл-ай-перон оказался Кла-пей-роном! До конца жизни запомню эту фамилию. К такого рода оговоркам Физик относился чрезвычайно болезненно, потому что не только знак, но и каждая совершенно чуждая для него фонема всё равно должна была стоять на своём месте. Иначе могло разрушиться – всё.

- Подожди, - остановил меня Физик, – Почему Клайперон? Вот Менделеева всегда правильно называют...

Я, про себя: «Ещё бы, он отец жены Блока!».

- ... а вот Клапейрону вечно достаётся...

И в этот блаженный миг на класс обрушился звонок, на который Физик реагировал примерно так же, как зажжённая люстра – на щелчок выключателя.

- Тэк. Садись. Урок окончен.

После этого урока меня отпаивали водой.

Школьники, как всем известно, большие насмешники. Усердно отлучаемые от внешнего мира Физиком, мы всё равно оставались людьми. Ещё Набоков открыл мне глаза на то, что тирана можно истребить – смехом. Этим мы с Лизой и занимались у себя на «Камчатке» с большим успехом все последние два года напролёт. Велика, скажете, доблесть, тихо издеваться над старым бедным учителем, но ...

У любимого учителя имелась странная манера сидеть во время письменных опросов или «самостоятельного изучения материала» за своей высокой кафедрой, ссутулясь и спрятав под неё плечи и руки, оставляя торчащей лишь голову. Так ведь одним из самых приличных измышлений насчёт того, чем он там занимается, было: «Онанизмом, чем же ещё – с такой-то рожей!».

Такого человека, как Физик, очень хотелось представить за пределами школы. Ко всеобщему удивлению, в один прекрасный день от нашей словоохотливой англичанки нам стало известно, что Физик благополучно женат и имеет двух взрослых дочерей, одна из которых занимается парашютным спортом. Англичанка в институте училась в одной группе с Физиковой женой и даже приносила нам её фотографию – так, ничего, даже приятная блондинка. Невозможно было представить себе Физика, пусть молодого, но – признающегося в любви!

«Посмотреть бы, как он с женой любовью занимается!». «Сложный вопрос...». «Начинает, наверное, вот как: "Тэк. Приступим''».

И «Камчатка» плакала от смеха. Такими были зелёные лужайки радости в глухом и тёмном лесу опросов устных и менее страшных, но более странных, опросов письменных.

Последние имели, конечно, одну цель: малыми усилиями выставить недостающие оценки. Но одно до сих пор ставит меня в тупик: почему Физик, за долгие годы работы, конечно, разобравшийся в том, как пишутся эти опросы, намеренно давал себя одурачить и гордо принимал это очевидное всем надувательство.

Письменные опросы проходили таким образом.

После обычной вступительной фразы – «Тэк. В течение первых двадцати минут урока кратко изложите содержание такого-то параграфа» – он замолкал, сидя за своим знаменитым столом, или же шёл в конец класса и становился спиной к стене так, чтобы просматривались все парты – что у кого там лежит. А мы, предоставленные на двадцать минут самим себе, выкручивались, кто как умел. Я, например, приноровилась выдирать нужный лист из учебника, класть его на колени под передник и со скоростью света переписывать, отлично понимая при этом, что моя работа не нужна никому и, в первую очередь, нам с Физиком...

«Тэк. В течение минуты допишите до точки».

Никто не поднимает головы.

«Тэк. На счёт "три" все работы должны быть сданы. Раз».

Все пишут.

«Два».

Шелест бумаги.

«Три».

Топот ног. В воздухе что-то начинает вибрировать. По чужим портфелям, ногам, дипломатам, папкам…

«Тэк. Приём работ закончен».

Знал ли Физик, что называет слово «работа»? Конечно, знал,

Проверял он написанное следующим образом: поворачивал свой увенчанный очками нос с одного листа на другой и сразу произвольно ставил оценку. Проверка тетрадей в общей сложности занимала у него пять минут, после чего он тут же объявлял оценки. Если опрос кто-то написал не в тетради, а, за неимением оной, на листке, то после выставления оценки Физик неповторимым движением швырял листок на пол, себе под ноги. В эти минуты я его уважала. То, что Физик не читает работ, знали все. Один из моих товарищей рискнул здоровьем и во время одного такого опроса переписал каждое предложение слово в слово по пять раз, чтобы достичь необходимого объёма, и получилза свою галиматью «четыре».

Твёрдо зная, как и что делается. Физик всё же иногда устраивал небольшой террорчик, жертвой которого случилось однажды оказаться и мне. Я очень увлеклась списыванием со своего выдранного листа, не заметила, что Физик давно уж смотрит на меня в упор, и опомнилась только тогда, когда Лиза, ткнув меня локтем, дала знать что Физик направляется ко мне.

Я успела накрыть листочек передником и принять целомудренный вид, который, впрочем, всё равно никого провести не мог.

- Тэк. Что у тебя в парте?

Я светло глянула:

- Ничего, – и отодвинулась, давая Физику возможность оценить мою правдивость.

- Тэк. Встань.

Я почувствовала «неминучий конец»: сейчас листочек, выдранный из казённого учебника, выскользнет из-под передника на пол и... Это уже не медная пластина в машине, а целый кирпич! Я поднялась с тем лёгким чувством в душе, которое всегда некстати возникает в самых неподходящих ситуациях. Но вопреки закону Ньютона, вопреки теории вероятности – листочек не падал! Я стояла, боясь заурчать животом или моргнуть – только не спугнуть прекрасный миг! А секунды шли!

- Тэк. Садись, – скрипнуло надо мной. – Продолжай работу.

И Физик, ни разу не обернувшись, гордо удалился.

Я знаю одно: как бы человек ни стремился омашиниться – это не может пройти для него безболезненно, в любом случае это насилие над личностью, и Физик, скорее всего, за пределами кабинета превращался в человеческое существо. Конечно, «с личностными осо­бенностями», но в человека. Чуть-чуть эта завеса начала приоткрываться передо мной на празднике «последнего звонка». «Ашки» сделали тогда очень остроумный музыкальный коллаж, сочинив на мотивы тогдашних шлягеров забавные пародии на всех учителей. Физика тоже не забыли. За давностью лет я не помню всего, но выступление, ему посвящённое, звучало на мотив известной тогда песенки: «Вдруг как в сказке скрипнула дверь – Всё мне ясно стало теперь – Столько лет я спорил с судьбой – Ради этой встречи с тобой». В интерпретации десятого «А» с намёком на письменные опросы, это звучало так:

Вдруг как в сказке

Скрипнул портфель.

Всё мне ясно

Стало теперь,

Пол урока спорил с судьбой

Не напрасно было!!!

Дальше под другую музыку кто-то из класса выкрикивает: «Кто сейчас пойдет к доске?!!». Хор: «Пло-хо-ва-тень-кий!». И что-то вроде «добры молодцы в печали, красны девицы в тоске» – не помню, кто – в печали, а кто – в тоске, да и дальше – намертво забыла, а помню только, что все до колик смеялись, и пародия на Физика получилась самой яркой (благодаря обширному материалу).

Во время исполнения я очень близко находилась к Физику и могла наблюдать его непосредственную реакцию. Бедняга сразу как-то весь уменьшился, сидел, чинно положив руки на колени, нервно притоптывал ногой и пылал как закат, а уши его стали уж и вовсе цвета клубничного варенья и странно оттопырились. Весь вид Физика казался настолько трогательным и умори­тельным, что я искренне удивилась про себя: «И чего, о, Господи, я так боялась пять лет?!». И именно этот, так по-детски смущавшийся человек, несколькими днями позже на выпускном экзамене по физике собственноручно обыскал мою Лизу – взрослую уже девицу – выискивая шпаргалки. Просто, не говоря ни слова, распахнул ей пиджак – и...

Приподнявшаяся было завеса тяжело рухнула уже навсегда.

Я рассказала обо всём этом вовсе не для того, чтобы облить грязью человека, и теперь, когда он, несчастный, даже в суд на меня за этот очерк подать не может (фамилию я не указала, да и он не захочет связываться), безнаказанно наговорить о нем возможно большее количество гадостей. Я ставила своей целью только одно: разобраться. Просто понять человека, которого помню незамутнённо спустя вот уже пять лет после школы, который не только стал притчей во языцех среди своих учеников, но о котором в своё время ходили легенды по всему району. Я своими ушами слышала тогда в райкоме комсомола, как Физик – и особенно пирожки с капусткой – горячо обсуждались учащимися не нашей школы.

Для всего этого, несомненно, существовали какие-то свои причины, их неустанно искали с одной целью: оправдать. Был даже пущен слух (говорилось в то время об этом шепотом, с испуганными глазами), что Физик в молодости успел побывать в сталинском лагере, где «немного тронулся» – это добавляли совсем уж беззвучно. Вездесущие школьники, конечно, нашли бы доказательства, если б это в действительности было так, потому я склоняюсь к мысли, что всё это кем-то впечатлительным выдумано.

Но, может быть, может быть, хоть и шансов – один к тысяче, так правда и было...

И кто, Боже Милосердный, кто простит мне тогда этот рассказ?

Мои книги на Литрес:

https://www.litres.ru/author/natalya-aleksandrovna-veselova/

На Ридеро:

https://ridero.ru/author/veselova_nataliya_netw0/