Уроки музыки

I.

Всякие занятные истории из своей жизни я уже так или этак использовала в своих рассказках, обыкновенные истории остались. Довольно нудные, такие, как у всех события. К примеру, про то, как я училась музыке: ф

У моих многочисленных родственников был странный, по советским временам, каприз — вырастить из меня настоящую леди. С чего это вдруг, не знаю. Спрашивала как-то — оказывается, «для сохранения моего физического и психического здоровья»...

Получилось, как мне кажется, наоборот, ну да ладно.

...И когда мне было семь лет, дедушка и бабушка купили мне пианино. За шестьсот четырнадцать рублей — по советским меркам, чуть ли не миллион. Потому, что воспитанная барышня — настоящая леди! — играет на музыкальных инструментах, рисует акварели и говорит на иностранных языках. Никак без пианино нельзя леди получить!

И отдали учиться музыке. Слух у меня был средний, чувство ритма тоже, но, кажется, там всех брали — лишь бы на улице не болтались, пока родители социализм строят.

И началось…

…По опыту десятка учителей музыкальных школ, с которыми я общалась (специально опрашивала, кстати), академическое преподавание, которое предлагает советская методика, подходит двум из десяти. Да, только два из десяти могут не только освоить программу советской музыкальной школы, но идти дальше. Четыре из восьми могут освоить успешно. Но только два из этих четырех прикасаются к инструменту после окончания музыкальной школы. Из оставшихся четырех несчастных, двое очень мучаются, вследствие своей неспособности, а двое страдают из-за своей лени и отсутствии смысла в занятиях. И все четверо потом рассказывают, как они мучались в музыкальной школе.

Я была посередине этой последней группы. Избалованная, привыкшая быть в центре внимания, не очень способная, зато очень ленивая, очень расстраивалась, что тут я не лучше всех (как обычно!), а хуже многих.

…Блин! Это так ужасно, правда! Ну, вот, вы может, не представляете, как это ужасно. А это просто невыносимо! Бремя обыкновенности очень тяжело нести. Бремя необыкновенности тоже, но про это другой мемуар.

Но я держалась. Потому, что мне очень нравилось, что мои пальцы могут производить прекрасное. Из ничего. Гармония, которая получалась, мне нравилась.

И мне нравилась учительница. Тридцатилетняя мать-одиночка, несчастная и затюканная блондинка в очках, с кучей проблемных мужиков, среди которых она мечтала найти «того самого»… Мне было ее жаль. Я относилась к ней как к ребенку. Она была какая-то очень маленькая, не могла ее бросить одну.

…Почему-то все взрослые люди, которые меня окружали, были на самом деле детьми. Ну, кроме бабушки, конечно… И это очень русурснозатратно — быть старше взрослых…

Учительница очень старалась. Она очень боялась, что я уйду, И перестану ее слушать. Про ее несчастную жизнь. Про ее мужчин… Она вкладывала столько страсти и боли в эти страшно занудные сонаты и сонатины, что в ее исполнении они были не такие противные и немного вдохновляли, и она так старалась вытянуть меня, чтобы на академ-концертах я не получала ниже «четверок»… Не хотела быть одна, а я слушала все ее истории, не так много слушателей у нее было.

Поскольку с музыкой получалось не очень, я ходила к ней еще дополнительно — кажется, она даже не брала за это денег. Поила меня чаем и кормила пирогами, и рассказывала про жизнь… Но музыкой мы тоже занимались, конечно. Иногда я делала ей одолжение — старалась, неудобно было отказать, хотелось хоть как-то порадовать.

И даже сейчас, если я сажусь за инструмент, то в правильную позицию — у меня автоматически выпрямляется спина, а кисть становится в правильное положение — само собой получается, прямо удивительно… Значит, толк от ее занятий все-таки был. И она была не только человеком хорошим, но и педагогом.

…Короче, я бы продержалась до конца, если бы не сольфеджио.

Вот уроки сольфеджио остались в моей памяти одной из самых жестоких детских травм, я мало что ненавидела так сильно в жизни, как это сольфеджио. И учительницу сольфеджио. Ее, пожалуй, даже больше. И даже сейчас ненавижу, хотя обычно другие детские враги уже стерлись в памяти.

Ладно, что мне было недоступно вот это: «Ля-ля-ля! А теперь запишите, дети!» — да ну не тот у меня был слух, чтобы «ля-ля-ля» разместить на нотных линейках!

Ладно, что я вообще не понимала, в чем смысл сольфеджио, но понимала, что тут не помогут ни старание, ни прилежание — я просто не могу и все!

Но эта омерзительная сольфеджистка переходила на личности. Я ей тоже не нравилась, она придиралась, хамила и вела себя мерзко и не по взрослому: мне не хватало стула — она меня подсаживала к кому-то, спрашивала больше других, спрашивала именно то, что я не могла сделать, нарочно… Ну, и все такое, мелкое, но разрушающее… Мне было лет девять. Или десять. Или девять. Не помню…

Конечно, я жаловалась дома.

— Слушай, что учитель говорит, — отвечали на это мои вечно занятые родители. У них не было сил и времени во все это вникать и в сольфеджио они не разбирались.

Принцип «Слушай, что учитель говорит» — это прекрасный принцип, конечно, но работает только с порядочными людьми и хорошими учителями.

И я сообщила родителям, что на сольфеджио ходить не буду. И если меня выгонят, то значит такая немузыкальная у меня судьба.

— Нельзя бросать, все нужно доводить до конца — отвечали мне родители.

И это очень похвальный принцип, но только в данном случае он причинял мне значительные страдания.

— Как вообще можно жить с людьми, которые меня настолько не понимают! — возопила я.

И поняла, что до восемнадцати лет я с ними не продержусь. Они дети. Дети, которым я принадлежу безраздельно. Дети, которые хотят мне показать, что они взрослые.

… Блин! Я как вспоминаю себя в возрасте девяти лет — восхищаюсь собой неимоверно. Я была умнее всех детей (правда!) и умнее большинства взрослых (тоже правда!): грамотная, самоорганизованная, очень изобретательная, изворотливая и совершенно бесстрашная. Это был пик моего интеллектуального и психического развития… А теперь противно на себя смотреть просто, сильно сдала… Sic transit gloria mundi.

…Так вот, я решила переместиться на постоянное проживание к бабушке. Я не знала других взрослых, а бабушка все могла решить и понимала меня всегда.

Но поскольку никто на это не согласился, включая бабушку («Делай, как родители говорят» — все время трындела она), то пришлось всех поставить перед фактом.

Собрав вещи в портфель, я попрощалась с родным домом, и отправилась к бабушке за пятьсот километров. Чтобы не поймали меня в пути, выбрала сложный, обходной автобусный маршрут с пересадками, сначала специально поехав в другую сторону. Добиралась почти сутки…

…Нет, ну вы представляете, что может сделать с людьми музыкальная школа! До чего довести!

…Добрые люди покупали мне билеты в кассе, пирожки и кефир, я рассказывала всем разные правдоподобные сказки, почему маленькая девочка путешествует одна без еды и денег. Никто не усомнился. Никто меня ни о чем не спросил… Добралась благополучно. Отличное было путешествие, очень много узнала о мире. Обычно, меня не отпускали никуда — кабы чего не натворила. И тут, когда я натворила, мне это очень понравилось. Роуд-муви можно снять…

Но коварная бабушка вернула меня родителям.

— Слушай родителей, — этот идиотский принцип всегда меня бесил, — Так не делается.

А как делается? Вот, скажите, как делается?!

Ответа я так и не получила, просто поняла, что чем больше ты кого-то любишь, тем меньше надо тому доверять. Полезный опыт, но весьма травмирующий.

…И началась битва титанов — меня и моего обожаемого папочки (эдипов комплекс у меня еще тот).

«Доводить все до конца» и «слушать родителей» скрестилось на шпагах с «на сольфеджио не пойду» и «никто мне не указ».

И, конечно, эта драма не совсем относится к теме — о том, как я училась музыке, но может быть прекрасной иллюстрацией и учебнику про психопатологию власти и искусство манипуляций…

Мы издевались друг над другом пару месяцев. Потом мне это надоело и я обратилась к матриарху за посредничеством.

Сообщила ей, что если это не прекратится, то я вынуждена буду принять меры и удалиться туда, где такая бессердечная семья меня никогда не найдёт. Я много лет выписываю «юный натуралист» и «юный техник», прочитала всего Фенимора Купера и Сетона-Томпсона, отлично смогу жить одна в лесу… или еще где-нибудь.

Я с пяти лет веду автономное существование с ключом на шее и отлично справлюсь без всяких там родителей… Или сольфеджио или я!

Матриарх решила вопрос, придумала что-то, позволившее папе сохранить лицо, а мне избавиться от сольфеджио. Но, увы, и от прилагавшейся к сольфеджио музыкальной школы. Моя блондинка в очках прямо плакала, пришлось к ней в гости приходить каждый месяц, чтобы не расстраивалась сильно. А потом она нашла себе наконец подходящего мужчину и успокоилась. Так себе мужичонка, на мой вкус…

Я посетила парочку занятий фортепиано в музыкальном кружке при каком-то доме культуры, но это была такая халтура! Уж точно никто не вкладывался в меня, неспособную, так, как та очкастая несчастная блондинка.

И пианино за шестьсот четырнадцать рублей начало покрываться пылью и заваливаться хламом…

А потом у меня что-то случилось с головой и я начала заниматься сама, упорно и часами. И с моим весьма средним слухом и плохим чувством ритма, я выучила, полагающиеся девочке из хорошей семьи: «к Элизе», первую страницу «Лунной сонаты», начало «Аве Марии», и половину полонеза Огинского… Потом добавилась музыка из «Профессионала» и «Семнадцати мгновений весны».

— Видал? — торжествующе я заявила папочке, — Что хочу, то делаю. Чего не хочу, того не делаю. И никто мне не указ!

К счастью, у папочки был такой же плохой слух, он не видел грубейших ошибок, он был счастлив, что его дочь умеет играть на пианино. Он значительно меня переоценивал, он не видел во мне недостатков, он хотел, чтобы я была совершенной…

Представляете, как тяжело нести груз совершенства? Подумайте об этом и оставьте своих детей в покое — не вешайте бремя необыкновенности им на шею.

И, вроде бы как, все. Но, если вникнуть, то, вроде бы как, не все. Потому, что потом выяснилось, что у меня редкое (действительно удивительное, мало у кого такой мощный оперный голос) низкое контральто, очень сильное и выразительное, и вообще мне нужно учиться петь…

II.

В рамках программы воспитания настоящей леди, меня регулярно водили в оперу. В Одессе у меня родня, вот в одесский оперный театр меня и водили.

Свой вклад в мое воспитание вносил мой дядя — мужчина совершенно немузыкальный и считающий все это оперное пение «архаичным искусством».

Но он делал, что велено матриархом. Покупал целую ложу. Потому, что там в углу был диванчик, дядя укладывался на и прекрасно отдыхал от работы и семьи, пока я окультуривалась, Все были довольны.

Потом мы с дядей шли в ресторан — он прилагался к опере, как элемент красивой жизни, вилки там всякие дурацкие, ножи…

Сами песни в опере были разные — некоторые очень крутые, некоторые редкостная нудня, но в целом мне очень нравилось ощущение праздника и того, что это так шикарно. Круто. Ресторан, опять же… Вилки всякие модные, ножи…

Короче, опера хорошо пошла.

А потом, в игре, когда я пыталась пародировать оперу, выяснилось, что я могу «не хуже». Так же громко, так же сильно, так, как другие не могут, так как в опере… И это возбуждало, и это нравилось — большинство людей так не могут, а я могу. Признаюсь в слабости — люблю быть лучше других.

Сначала азвлекала всех пением романсов, очень была довольна собой. И случайно, когда я была в старшей школе, то мои «Очи черные», что я распевала девочкам в школьном туалете, были услышаны специалистом.

Это был руководитель школьного хора — мужчина за сорок, со смешным еврейским именем и такой же характерной, просто даже карикатурной, еврейской наружностью.

Все было очень театрально: когда я вышла из туалета, он стоял в коридоре, прижав руку к груди и закатив глаза, и без слов, схватив меня за руку, поволок в хоровой зал.

И я узнала, какая я удивительная и замечательная, какие у меня редкие вокальные данные — редчайшие просто, что талант нельзя закапывать в землю, что я обязана петь в его хоре. А то, что у меня слух не очень — совершенно неважно, медведей учат…

Про хор и его руководителя отдельно надо рассказать.

Это была обыкновенная школа, самая простая, совсем не первого десятка. И там с самого начала работал простой кружок хорового пения. С дурацким, пафосным, пионерским названием. Худо-бедно, кружок кое-как занимал время детей и выдавал парочку пионерских песен на последнем звонке. Тоска, короче.

До тех пор, пока хором не занялся этот еврейский мужчина. Он как раз был увлечён какой-то новой уникальной методикой, что научить можно всех, набрал детей и кардинально изменил репертуар.

Это уже перестройка была, вот, молодая директриса и пошла у него на поводу.

Ну, вот, представляете вы, чтобы обыкновенный, невыдающийся школьный кружок невыдающейся школы, пел Стабат Матер, композитора Перголези.

И представляете мои чувства, когда я пришла на первое занятие и вместо бодрого «вместе весело шагать» услышала

— Стабат Матер, — пели сопрано.

— Долороза! — вторили альты.

Производило впечатление. И удивительный руководитель производил впечатление.

Ему пришла в голову идея сделать из обыкновенных детей настоящий хор — и он это сделал!

Редко, когда увидишь такого увлеченного человека, увлеченного такими исключительным вещами.

Блин! Да я так люблю исключительных людей, они так влюбляют, вдохновляют, ведут вперед, да им поклоняться хочется. Да я все, что угодно сделаю, если они мне скажут, на что угодно пойду — ведь они знают больше и умеют лучше. Я люблю быть лучше других, да. Но тех, кто лучше меня, я люблю еще больше.

Мало таких людей, но мне попадалось несколько. Я очень везучая.

И ходила я на тот хор, старательно распевалась по новой методе. Довольно долго, как для меня, держалась и занималась регулярно.

Но потом выяснилось, что не смотря на все мои редкие данные, мой голос не для солиста в этом хоре…

Вот, вам, может, смешно, а для некоторых просто невыносимо не быть солисткой!

…И мой слух, не смотря на новую методу, не очень улучшился. Нам давали нотные партии, а я страшно страдала и чувствовала себя ущербной — я вообще не могу петь с листа. Я могу только повторять на слух. И, поскольку основной мелодией была партия сопрано, то я, только как они могла петь.

Вот черт! Это было страшно тяжело — стоять со своим басом где-то в углу и стараться слушать не хор, а только одну девочку, что стояла со мной рядом и могла петь с листа.

Ох!

Я преследовала руководителя, которому поклонялась, я хотела индивидуальных занятий, я хотела пробиться в солистки, не хотела стоять сбоку…

Я изучила в библиотеке, что мой голос непопулярный и в опере главных ролей нет, но ведь учитель утверждал, что всех можно всему научить, пусть по другому петь научит.

Не знаю, что там было: может он подумал, что к нему пристаю (это не так!), может, разобрался, что научить меня не так просто, но только перестал оказывать мне индивидуальное внимание. Я просто стала способной девочкой из вторых альтов.

Но мне-то нужно, чтобы мною восхищались!

...И какая, к чертям собачьим, Стабат Матер! Сначала, оно, прикольно было, ну а потом… Это же редкостная нудня! Ну какая в шестнадцать лет может быть долороза!

Сейчас да, могу прочувствовать. А тогда «очи черныя, очи страстныя» были куда ближе по смыслу и темпераменту, а обожаемый руководитель считал это все «кабацкой музыкой „.

В общем, начала я халтурить, пропускать, а потом и вовсе хор покинула. И руководитель не выразил особого сожаления, ну и я не страдала особо.

И вообще я тогда придумала отличный способ избавиться от личной ответственности за все — влюбиться.

Что там… Любовь покрывает все…

У меня драма. У меня любовь.

Какие занятия, в самом деле, отвяжитесь, я страдаю!

…Хор существует до сих пор, даже отделился в отдельную вокальную школу.

Благородный еврейский мужчина по-прежнему руководит — сейчас у него не смешная наружность учителя пения, а седобородая солидность ветхозаветного патриарха.

Они поют всякую духовную музыку, страшно нудную, на мой взгляд, но поют хорошо, до определённых событий во многих мировых фестивалях участвовали.

И, когда знаешь, с чего все начиналось — с кружка, с десятка человек, с затхлого класса, то очень воодушевляет — человек может. Многое может, если цель поставит.

И я была частью этого. Чего-то большего. Приятно.

…Потом я уехала, в институт поступила.

И на первом курсе, благодаря своей представительского внешности и подвешенном языку, была отправлена на конференцию по фольклору.

III.

Вообще-то странно, что я на конференцию по фольклору попала. Там старшие курсы были и аспиранты, первокурсница смотрелась неуместно. Но институту нужно было послать кого-то приличного, да еще, чтобы смог прочитать доклад, написанный тетенькой-доцентом, на украинском языке…

Увы, так бодро начавшаяся украинизация, заглохла в самом начале и, на мой взгляд, эта одна из причин той катастрофы, которая случилась сейчас.

…Главой делегации был четверокурсник Паша Т. Он был завидный жених. У нас с мальчиками было не густо, разве, что странные какие-то попадались. А Паша был взрослый парень из села, чуть ли не тракторист, который почему-то после армии поступил на филфак. Тоже странный, получается.

Ему лет двадцать пять было — крепкий, плечистый, рыжий красавец. Он повсюду ходил с пакетом. Ну, помните, такие были пакеты, с рыжеволосыми и зеленоглазыми красавицами?

Паша утверждал, что девушка с пакета очень похожа на его девушку и все завидовали этой девушке, ну и Паше тоже завидовали — уж очень хороша была девушка с пакета.

С отличником и фольклористом Пашей Т. ехала я — совершенно невыдающаяся студентка первого курса семнадцати лет. Я оказалась единственной, кто мог прочитать доклад на украинском языке и солидно выглядел одновременно. Без начеса, джинсовых юбок, ярких свитеров и других примет моды того времени. Без косметики, выщипанных бровей и всего прочего, что руководительница считала «несолидным». Зато у меня был рост, правильные черты лица, длинные волосы, приятный голос и идеальные манеры.

Короче, семейная программа сработала — меня приняли за настоящую леди и отправили представлять институт.

У меня был единственный костюм, шитый на заказ (папе выдали зарплату полосатой тканью и хорошая портниха пошила мне шикарный двубортный костюм), и костюм отлично сочетался с моей герцогинской внешностью. Я хорошо смотрелась на сцене, улыбалась и кланялась. И память хорошая.

Тетенька-доцент поставила нас вместе на сцене актового зала — репетировать доклад. Тракторист Паша на все занятия ходил в костюме и при галстуке, выглядел чрезвычайно импозантно, и я, в образе герцогини, ему подходила в пару. Тетенька-доцент чуть не прослезилась, умиляясь. Будто это не научная конференция была, а собачья выставка, где главное — экстерьер.

Это был первый раз, когда я отправлялась куда-то сама. Моя консервативная семья считала меня придурошной, никуда не отпускала и беспокоилась, что натворю чего. Ну, а тут вроде, как научная конференция… Мои родители сомлели от слов «научная конференция», расслабились и отпустили. Еды с собой надавали. Потому, что у меня был тяжелый гепатит недавно и я диеты придерживалась.

Конференция началась бодро. Когда я теряла фольклорную нить, отличник Паша ловко мне подсказывал, сам задавая вопросы из зала, я элегантно трясла кудрявыми волосами, миленько покрывалась красными пятнами, и все мои дилетанские косяки сходили за «девочка маленькая, нервничает»…

…вот, черт, это же про музыку рассказ! Затянулась вводная часть, пардон!

Так вот, в качестве приглашенного гостя на конференции была Нина Матвиенко. Пела там разное, народное, и рассказывала про свою судьбу.

Сейчас про нее пишут разное, ругают за реакционность. А вот я вступлюсь — она еще тогда, чуть больше тридцати лет назад, была уже как не в себе. С приветом, в общем.

Но, как же талантлива, такой голос! Из зала попросили что-то спеть, какую-то фольклорную фигню, которую нашел какой-то активный участник в глухом селе, и дали ей ноты.

И она спела, да так, что мороз по коже, без всякого микрофона, без всякой распевки… Производит впечатление, да.

И, возможно, что одаренная такими легкими, такой музыкальностью и чувствительностью, Нина Матвиенко, вполне может обойтись и без части мозга. Нельзя от природы получить все.

Но я помню, вот это свое восхищение и зависть. То, что человек может то, чего хочется мне для меня.

Вторыми знаменитостями, которых я там видела, были «Брати Гадюкіни». Вот, даже не скажу кого из них конкретно, потому, что все как в тумане было, в неформальной обстановке. Без галстуков.

…Когда мы вечером пришли в какое-то очень приличное общежитие, где остановились, Паша Т. снял свой галстук и костюм и велел мне отправляться спать. А у него тут еще дела.

Восемь вечера, Паша, какое «спать»?!

Паша Т. был очень ответственный. Он считал, что должен заботиться о, доверенной ему несовершеннолетней, и все время командовал, заставлял есть по режиму и следил за диетой. Пароксизм патриархата во всей красе!

В общем, я сделала вид, что сплю, а когда Паша убрался, пошла гулять. Не буду я спать, вот еще! Никто мне не указ!

Но когда я вернулась, на том этаже черти-что творилось — все были какие-то буйные и нетрезвые.

В моей комнате, в моей кровати, спали какие-то голые люди, девушка и юноша, а на Пашиной лежал какой-то неизвестный дядька.

— Ой! — вот, кодекс настоящей леди нигде не упоминал о такой ситуации.

— Паша! Паша! — начала я звать своего совершеннолетнего опекуна. Я бродила по шумным коридорам, заглядывала в прокуренные комнаты и нигде не могла его найти.

Там было то, чем меня все время пугали — «бедлам и клоака», где скромных девочек из приличных семей разрывают на части, насилуют и продают на органы…

И я одна, в своем парадном костюмчике, посреди этого всего.

Наконец я наткнулась на Пашу, он был очень недоволен тем, что я не сплю. Рассказала ему про кровать. Он не смог решить вопрос — голые любители фольклора послали его туда же, куда и меня.

Вздохнув, Паша поволок меня с собой. В просторном помещении, вроде бы как, в столовой, на полу сидели люди и проходил стихийный рок-концерт.

Мне всегда запрещали сидеть на полу, Паша видимо знал все эти деревенские, старорежимные правила, поэтому, с лицом мученика, опекун снял свой свитер в английском стиле, и подстелил под мою попу.

…Вот там я и видела «Братов Гадюкіних», больше никого не запомнила. Они очень отличались от других — и музыкой, и вообще. Я не слышала ничего подобного, такого драйва, такой энергетики, никогда настолько не вовлекалась внутрь музыки, никогда… Вот сейчас вспоминаю и щеки горят, как будто температура.

Я сидела очень близко, кто-то из музыкантов хотел потрепать по щечке маленькую девочку в костюмчике, но Паша строго запретил трогать меня руками. Опозорил меня первый раз.

Потом там все распивали. Паша опозорил меня второй раз, выпив мою порцию сам — «у нее диета!»

Когда все раскуривали, Паша опозорил меня третий раз, объявив всем, что мне «нельзя жирного и жареного». А потому и курить тоже.

…Я вообще люблю быть центром внимания, конечно, но тут я была просто посмешищем — намного младше всех, в костюмчике этом солидном, полосатом, под охраной сурового рыжего бодигарда, который все выпивал и скуривал за меня.

Это первый раз у меня был такой… эээ… как сейчас говорят — «когнитивный диссонанс». Меня всегда учили, что когда в компаниях вот так курят и пьют, то это хулиганы, наркоманы и антисоциальные элементы, глупые, необразованные дураки.

А тут, в этом дыму, я увидела, что эти все люди умные, начитанные, очень интересные.

Пожалуй, некоторые даже умнее меня. А это, как уже упоминалось, для меня катарсис просто — встретить того, кто умней меня. Обожаю таких людей!

Я лежала на полу, слушала музыку и засыпала странным сном. Ко мне начал приставать какой-то усатый пожилой мужчина лет двадцати семи. Он все время рассказывал мне, что приехал из города Хуст. Предполагалось, что я буду смеяться от названия города — Хуст, но я не понимала что тут смешного…

Некоторые глупые дети в нашем дворе, смеялись, когда я рассказывала им, что отдыхала в городе Саки. Но это же не глупый ребенок, а усатый научный сотрудник!

…Паша Т. решительно удалил от меня усатого со словами «Не нужно мешать даме слушать музыку!»

Нет, ну вы представляете, какие в наших местах были трактористы!

В общем, после того концерта моя жизнь стала другой. Я приняла и переварила все чувства, которые несла музыка, неформальная обстановка делала все интимней и ярче, это был удивительный опыт, удивительный.

…Так вот, возвращаемся мы глубокой ночью с Пашей в нашу комнату. Кровати по-прежнему заняты, только голые люди, кажется, другие были. Забрали вещи, пошли искать себе койку. Нашли одну свободную наконец.

Паша Т. положил меня к стенке — «чтоб никто не украл», сам с краю лег. Потом подумал, и еще ногу на меня положил — там с торца не было бортика --"чтобы никто из этих алкашей не подкрался и не вытащил за ноги…»

На следующий день, после наших нудных, квазинаучных занятий, Паша отправился в очередь за итальянскими сапогами для своей невесты — с термосом и общежитовским одеялом, весна была прохладная. Нужно было с вечера очередь занимать, чтобы после открытия с утра, сапог хватило…

Проинструктировал меня, чтобы я была осторожна и гуляла только по приличным местам.

И я отправилась на концерт органной музыки. Что уж приличней?

IV.

Это был единственный раз, когда я была на концерте органной музыки. Эффектно, конечно. Но слишком для меня строго, слишком торжественно… В церкви — да, для души и удовольствия не очень.

Вот это все я рассказала своему новому знакомому — молодому человеку, который сидел рядом со мной на концерте. Он учился на какой-то инженерной специальности, но органную музыку очень любил, на каждый концерт ходил.

Идем, мы, значит, обратно пешком второй час, без всякого метро, разговариваем — необыкновенно приятный собеседник.

Как тут, вдруг, в каком-то сквере он начинает лезть ко мне целоваться и хватать меня руками. Ну, знаете…

Нет, не то, чтобы подобное было мне совсем уж в новинку. Но именно таких ситуаций — когда меня начинали хватать без спроса, не было раньше. И позже, кстати, тоже…

И никогда бы не подумала, что такой приличный мальчик — любитель католических хоралов, будет ко мне лезть, не получив чёткого приглашения.

Нет, ну, возможно, нечеткие приглашения были, конечно. Иногда (ну уж не всегда точно!) я могу увлечься подмигиванием, хихиканьем и демонстрацией своих кудрей, что некоторых может ввести в заблуждение.

Но это же приличный человек. Джентльмен. Любитель органной музыки.

И от этого когнитивного диссонанса (уже второго за время этой конференции) моя реакция была самой идиотской из всех, которые могли быть:

Я онемела, замерла и вообще потеряла связь с реальностью. Стояла, как истукан и все тут.

Не делайте так, девочки. И, мальчики, тоже не делайте.

…Кататонический ступор — кажется, это так называют в психиатрии и, кажется, у меня был именно он. Так я растерялась от того, что у любителей органной музыки, тонких и музыкальных мужчин, оказывается, столь низменные инстинкты

Блин! Ну никогда не вела себя так глупо.

Но, к счастью, любитель органной музыки, может был маньяком, но не являлся некрофилом. Поэтому страшно испугался вот этого моего ступора, немедленно прекратил свои дикие знаки внимания, видимо решил, что я ненормальная.

Провел меня к общежитию, где я жила, раскланялся, извинился, «если, что не так», и исчез в ночи.

Я тут же пришла в себя. Вот, как включилась.

Руководителю группы, Паше Т., ничего не рассказала. В лучшем случае, он читал бы мне проповеди, что с малознакомыми мужчинами по темным скверам не ходят, а в худшем — пошел бы искать того органиста, чтобы морду набить. У них в селе так принято.

Паша упаковывал две пары сапог в сумку, а третью оставил. Он договорился, что ему обменяют сапоги на французские духи в парфюмерном магазине — очень был хозяйственный, этот Паша Т.

На следующий день мы вообще на конференцию не пошли — Паша отправился в очередную очередь, теперь за туфлями, а я прогуляла потому, что начальник мой не пошел. Ну, что я там не видела, весь фольклор уже изучила, всех стран и народов…

И пошла по городу слоняться. По центру и не только, в монастырь хотела записаться (спойлер: не взяли), сувениры покупала…

А на мосту, когда я пыталась сделать селфи своим фотоаппаратом «Вилия-авто» и чуть не уронила его в реку, познакомилась с двумя импозантными мужчинами хорошо за тридцать. Они меня фотографировали, а я их…

И вот будете смеяться, эти дядьки оказались музыкальными продюсерами, правда-правда.

И мы стали гулять втроем.

Я никогда не видела таких весёлых дядек. Тогда еще не было слова «прикольный», а вот они были именно такие — очень прикольные, редко, когда такая компания попадается.

Один был местный киевлянин, армянин с яркой наружностью и активным темпераментом, а другой — холодный и тормозной прибалт, с очаровательным, буржуазным акцентом. Прибалт приехал к этому армянину по поводу организации концерта, Лаймы Вайкуле, что ли… А армянин мог организовать все.

Они между собой болтали о делах.

Блин, да они из совсем другого мира были — ничего общего ни с фольклором, ни с органной музыкой. Мир этот был мне неизвестен, я подслушивала с интересом.

…В моей голове мелькало множество идей, идеи дрались друг с другом и противоречили сами себе…

У меня вообще идеи мгновенно возникают, но после обработки и просчета обычно все отвергаются.

Потому, что я самый ленивый человек на земле.

А что такое лень, вы же знаете — это когда мозг просчитывает затраты ресурсов и выгоду от реализации какого-нибудт дела, плюсы и минусы. И, если решает, что затрат больше (почти всегда), то отказывается браться за дело.

У меня этот процесс доведён до совершенства. Хотя понимаю, статистически, иногда случайно можно выиграть. Но не играю.

…В кафе, где мы обедали (конечно же, мне не дали ни за что заплатить) они разложили свои бумажки и что-то там обсуждали, а я рассматривала картинки, что в армянской папке лежали. В папке у армянина лежала большая, а-пятого формата, фотография голого Кости Кинчева. Он там молодой такой был, подкачанный, татуировок умеренное количество… Эта фотография заканчивалась на самом интересном месте: вот кубики пресса, потом косые мышцы живота — и все. Как-то чувствуешь себя обманутым…

Потом они продолжили развлекать меня интересными экскурсиями, этот армянин отлично знал город и был очень артистичен.

На скамейке в парке прибалтийский гражданин очень мило напевал мне джазовые песни на английском языке, в духе Луи Армстронга, и прибалтийский буржуазный акцент был очарователен даже в английском варианте.

Ну, тут, понятно, я не выдержала, залезла на стульчик (фигурально выражаясь, конечно леди не пачкала ногами ту скамейку) и выдала этим мужчинам все, что могла, все свои песни.

Они были в полном восторге. Ну, первый раз от меня были в полном восторге такие шикарные мужчины, музыкальные продюсеры. Я от этого в восторге была.

У меня были билет в оперетту, что пару дней назад купила, но в оперетту я не пошла, а пошла с этими мужчинами в модный ресторан.

Там они меня кормили всякой модной едой — не жареной и нежирной, едой, уже полностью исчезнувшей в других местах, и все рассказывали, какая я талантливая, и какая я красавица, и какое счастье со мной познакомиться… А я все кивала, и кивала, ловко орудовала ножами и вилками…

… А потом я пошла в туалет, вылезла там в окно и убежала. Хорошо, что в курточке была, отопление уже отключили и было прохладно…

Ну этим я совсем не горжусь. Леди так не делают, конечно. Леди стоило бы объясниться с такими приличными людьми, которые потратили на меня время и деньги.

Но другая семейная программа — спасаться сразу же, как в голове прозвенел «звоночек», победила.

Я несколько раз в жизни вылазила в окна и всегда очень вовремя.

…Тем не менее, я испытываю странную неловкость от того, что вот эти два господина могут обо мне плохо подумать. Типа я их корыстно продинамила или что-то в этом роде.

Но я, честно, не со зла или корыстных соображений.

Просто я привыкла, что все взрослые мужчины, которых я знала — папа, дедушка, дяди, друзья семьи, — вот так всегда мною восхищались и уделяли время, и дарили подарки, я к этому привыкла. И, в силу своей инфантильности и задержки психосексуального развития, не видела ничего странного в том, что два незнакомых мужчины средних лет уделяют мне внимание.

А потом почему-то вдруг в голове зазвенел «звоночек» и я увидела.

И вылезла в окно.

Очень неудобно.

И билета в оперетту было жаль, деньги пропали.

… А иногда, признаюсь, думаю: не вылези я в окно, то была бы наташейкоролевой. Или анилорак. И была бы денег куча… Я, хоть и ленивая, но очень хозяйственная.

Но как бы я тогда смогла воплотить свой принцип «Что хочу делаю, что не хочу — не делаю»?

А уж остаться леди вообще было бы невозможно.

На следующий день мы уехали. Уставший Паша Т. вез полный чемодан товаров, добытых им в столичных магазинах, ну а я вообще совершенно ошалела от этого путешествия. Мы не спали толком все это время, вообще общаться не было сил…

— Ну, пока! — сказал мне Паша Т. на вокзале, — Ты береги себя.

— Пока! — ответила я ему. И больше мы никогда не разговаривали. Он намного старше меня был и общего у нас не было ничего.

Но после этой поездки я совершенно спятила — я разрисовала обои у себя в комнате всякими креативными картинами и мотивирующими надписями. Обзавелась очень странным гардеробом (к счастью, тогда уже появились секонд-хенды), задачей которого было бы выглядеть как можно хуже, чтобы на меня оборачивались.

Потому, что у меня не было возможности выглядеть лучше всех, а потребность, чтобы оборачивались, была всегда.

А еще изменился мой репертуар.

Еще до всего этого, когда вся западная рок-музыка стала доступна, мой тогдашний парень взялся за мое окультуривание: он записывал мне кассеты — по группам, по альбомам, по годам, я должна была прослушать.

Редкий зануда! Вот это его препарирование музыки — что, типа, хорошая музыка, а что плохая, лишала то, что он записывал, всякого рокнрольного духа. Это так не по-настоящему было, так фальшиво, лишь бы за модного сойти, и, типа, «в музыке разбираться». Тьфу!

…Дружище! Я в хорошем смысле, рокнрольного духа ради, не обижайся.

А теперь я все эти кассеты прослушала с единственным взрослым критерием оценки всего в моей жизни — нравится/не нравится. И жизнь стала другой.

А потом у меня появился «мальчик из группы»…

V.

Хотела развлечь публику пикантной историей про себя и «мальчика из группы», но вовремя вспомнила, что «мальчик из группы» жив еще (весьма импозантный мужчина, кстати)и это будет уж совсем неэтично…

Дружище! В музыкальном контексте — только хорошее! Да и вообще — каждый получил свое…

…поэтому оставлю пикантную историю для художественной любовной драмы, но некоторые особенности отношений, касательно только себя, хотелось бы отметить.

Так, тщеславная особа, которая залезает на стульчик, поет и пляшет при хоть каком-нибудь количестве зрителей, вообще никогда не проявляла этих своих склонностей и слабостей в общении с профессиональными музыкантами.

Боялась ли я негативной оценки или критики?

Боялась ли, что эта негативная критика повлияет на отношения?

Конечно. Я знала, что восхищаться мною не будут, а, значит, и смысла нет.

Психологи советуют искать не внешние смыслы, но внутренние. Но какой же смысл купаться в этих внутренних смыслах, не выпуская их наружу, не получая ответной реакции… Да сколько можно уже!

…Так вот, опуская пикантности о личном, расскажу, что я никогда не видела человека музыкальней, чем фронтмен той группы, он же автор и композитор. Он закончил всего лишь музыкальную школу, но из нескольких данных ему нот, мог удивительно импровизировать, мог сочинять мелодии на лету, записывать то, что придумал, на коленке, без всякого инструмента, из головы… На такую жертву сольфеджио, как я, производило впечатление.

Но с ним произошло то, что частенько случается с талантливыми людьми — пытаясь… эээ… монетизировать свой талант, он потерял себя. Упорный и настойчивый, он нашел продюсеров, он стал выходить рынок… И получилось так, что их композиции на концертах были (ну, как на мой вкус) куда проще, хуже, бесстрастней и бессчувственней того, что они играли на репетициях.

В качестве «девушки мальчика из группы» я присутствовала почти на всех репетициях, видела ребят в любом виде, даже самом…эээ… непрезентабельном и это было так… вдохновляюще, что ли. Это заводило (в том числе и сексуально)). А на концертах… Ну, было что-то вроде группы «Секрет» — бодрое, массовое, тили-тили, трали-вали… Не было таинства. А ведь главное в музыке — это таинство, независимо от жанра.

Такой был главный урок музыки — тогда я это поняла первый раз, .

И поняла, что в музыке я разбираюсь, не смотря на плохой слух и то, что мой список «того, что надо прослушать» был так полностью и не пройден. Таинство чувствуют. А это я могу куда лучше других и не только в музыке…

…Тем ребятам даже удалось пробиться на «первую кнопку» тогдашнего ТВ и парочка их клипов вертелась довольно часто. А потом — все. Талант не выдержал этого всего — капиталистического подхода к таинству, группа развалилась, фронтмен пропал.

Сейчас он, по слухам, где-то в Москве звукорежиссером работает обычным, иногда даже дает концерты престарелым фанаткам. Плохой ли это результат?

Смотря откуда смотреть — мог бы и спиться, если бы всего лишь таинство чувствовал и даже не попытался ухватить удачу за хвост. А так… Сделал все, что мог.

Бремя одаренности — невероятно тяжелое, ты всем должен за тот дар, который получил случайно. Нелегко нести.

А еще тяжелее нести эту ношу одаренности тому, кто никак и ничем не одарен, но все почему-то так думают.

Всякие прочие нудные подробности моих музыкальных проб опущу — и без того восхищаюсь теми героями, что добрались до конца этой саги! — перейду к итогам всех этих уроков:

К нашему электронному пианино прилагается книжка с нотами всяких хитов, поделенных по сложности на A.B, C,D. Я прошла всю категорию А, и даже освоила несколько рождественских песен и вальсов из категории В, чем очень горжусь.

У моего мужа очень хороший слух, хоть и нет музыкального образования…

…Свекровь жалуется, что он упрекает ее периодически за подобное упущение в образовании. И его нытье, как и мое, может служить отличной иллюстрацией того, что учи музыке, или не учи — выросшему младенцу все равно будет о чем порассказать психотерапевту.

…Так вот, кажется логичным, чтобы у нас был супружеский дуэт, но нет — я из тех, кто все делает тяп-ляп — пока интересно, а он из тех, кто все делает хорошо и доводит до конца, поэтому наши репетиции заканчиваются его раздраженным шипением и моими рыданиями (люблю порыдать!)

Хотя у нас есть свой репертуар для вечеринок. И, если хорошенечко войти в раж, то получается очень неплохо — в азарте и творческом угаре аккомпаниатор не кажется певице жутким занудой, а певица не бесит аккомпаниатора безответственностью и малым старанием.

Блин! Да ничего лучше нет вот этого чувства сцены — когда краснеют щеки, учащается дыхание, течет пот по спине… Это что-то вроде секса, только бесконтактно, в одежде и с большим количеством людей.

Очень бодрит, всем рекомендую!

…жаль, давно не было у нас гостей, не время сейчас для гостей.

Все мои дети учились музыке, даже та, которой достались мой бас и плохой слух, но без всякого принуждения, для удовольствия — я учла свой опыт.

У нас в доме пианино, саксофон, флейта, барабан, бубен, а гитар наверное штуки четыре.

До недавнего времени наш оркестр составлял семь человек, мы записывали на Рождество музыкальные открытки и рассылали друзьям и родственникам в разные части света.

Начало концерта, конечно, так себе — худрук орет, как полоумный, собирая всю свою банду, запрещая болтать по телефону, болтать без телефона, запрещая чесаться, сморкаться, в туалет… Банда отбивается — орет в ответ или ревет… Но потом наступает какой-то момент, когда увлекаются все, когда ничего больше нет, кроме общей задачи, общего сешна… И потом я лежу на полу, раскинув руки и ноги, потная и красная…

— Неплохо повеселились, да? — спрашивает меня худрук.

— О, да! — отвечаю я, едва дыша.

Ну? В этом-то и смысл всех уроков музыки!

Я могу не только чувствовать таинство, я могу создавать его сама!

Круто, правда?