Уши и хвост- вот мои документы!

Я мог бы начать эту историю с обычной патетики. Описать грохот тормозов и летящий навстречу асфальт, тихий уход в лучший мир во сне, или внезапный лифт на небеса для беседы с высшими силами, и уж тем более это не был «худший день в моей жизни». Такие затравки стали уже общим делом, почти ритуалом для рассказов вроде моего. Но я не стану им следовать. Моя правда куда проще, почти буднична, и лишена какого бы то ни было драматизма.

Все началось в один из тех безмятежных дней, которые, кажется, созданы только для того, чтобы потом жить в памяти этаким, эталоном покоя. Был конец весны или самое начало лета - точно не помню. Солнце в нашем не маленьком городке вставало неторопливо, заливая теплом кирпичные стены домов и подъезды многоэтажных зданий. Воздух пахнет скошенной травой, цветущей сиренью и свежим хлебом из булочной на углу. Здесь все знали друг друга в лицо, а новости распространялись быстрее, чем по проводам.

Мне было семь лет. Я сидел на стареньких качелях во дворе, ритмично отталкиваясь ногой от теплой земли, и смотрел, как пылинки танцуют в луче света. И в этот самый момент, между одним взмахом ноги и другим, это и случилось. Не громом с ясного неба, не ударом по голове. Скорее, как тихое щелканье замка в давно закрытой комнате. Дверь распахнулась - и оттуда хлынула память. Не обрывки, не намёки, а полная, целостная, детализированная жизнь. Чужая и в то же время моя.

Это было не похоже на вспышку или озарение. Скорее, на то, как если бы ты смотрел слегка расфокусированным взглядом на мир, а потом вдруг надел идеально подобранные очки. Всё встало на свои места, обрело глубину и второй, скрытый слой. Воспоминания пришли не как кошмар и не как благословение. Они просто были. Как яркий, невероятно детальный сон, который не растворяется с первыми лучами солнца, а остается с тобой, становясь частью твоего внутреннего мира. В нём не было ни борьбы, ни превозмогания, ни ужаса от осознания. Не было и того чувства, что «в этот день моя жизнь разделилась на до и после». Ничего героического или трагического.

Просто в один миг семилетний мальчишка на качелях стал кем-то ещё - или, точнее, осознал, что он всегда им и был. Это знание не сломало меня. Оно не принесло ни экзистенциального кризиса, ни мессианских амбиций. Оно просто поселилось внутри, как тихий, спокойный сосед, с которым не нужно даже разговаривать - просто знаешь, что он есть.

И могу сказать со всей искренностью: меня всё устраивает. Я не чувствую себя потерянным между мирами, не страдаю от ностальгии по «настоящей» родине. Эта прошлая жизнь - не груз, а скорее библиотека, к полкам которой я могу обратиться, если захочется. Она дала мне странную перспективу, способность смотреть на вещи с двух точек зрения. Хотя порой, глядя, как стремительно меняется всё вокруг - технологии, люди, сам ритм этого мира, - я ловлю себя на мысли. Мысли о том, как хрупко и призрачно время. Как одна жизнь, тихо вспыхнув в сознании ребёнка на закате, может сделать все последующие изменения такими… захватывающими.

В той, прежней жизни, я был классическим примером человека, не способного оценить момент, пока он не становится воспоминанием. Я торопился, как будто детство было досадной заминкой в пути. Мне казалось, что всё настоящее, важное и по-настоящему свободное начинается за порогом взросления. Я с презрением смотрел на свои короткие штанишки и мечтал о часах на руке, о ключах от своей квартиры, о праве принимать решения, последствия которых не будут исправлять родители. Я гнал время вперёд, не понимая, что убегаю от самого ценного дара - самого состояния «сейчас», не обременённого ни грузом прошлого, ни страхом будущего.

Затем наступила юность, и я с головой нырнул в другую крайность - в цифровые миры. Компьютерные игры стали не просто развлечением, а настоящим убежищем, параллельной вселенной, где я был кем угодно: героем, стратегом, творцом. Реальность же казалась блёклой и невыразительной на фоне этих ярких пиксельных вселенных. Так, уставившись в мерцающий экран, я незаметно для себя пропустил те самые годы лёгкости, первых влюблённостей, бессмысленных и прекрасных прогулок с друзьями до рассвета - всё то, что позже вспоминается как «самая лучшая пора».

Пытаясь, видимо, вправить мне мозги, родители не стали отмазывать меня от армии. Никакого мужества я там, конечно, не приобрёл. Зато бесценный опыт получил сполна: я научился подметать ломом плац, чтобы ни одна пылинка не нарушала идеальный в своей разбитости асфальт; я постиг таинство покраски травы в ядовито-зелёный цвет к приезду высокого начальства. Это была абсурдная, но очень наглядная лекция о том, как часто суть подменяется формой, а смысл - показным усердием. Но стоит отметить, что именно этот опыт помог мне вынырнуть из омута праздности и начать браться за голову.

Но всё это были лишь детские качели - взлёты и падения, которые казались концом света. Настоящие испытания, те, что ломают не игрушки, а душу, пришли позже. Они накатывали неспешно, но неумолимо, как прилив, вымывая почву из-под ног. Первым ударом- стала бабушка. Её память, некогда ясная и подробная, как старый семейный альбом, начала таять. Она забывала имена, события, а потом и то, зачем зашла в комнату. Её растерянный, беспомощный взгляд стал для меня первым живым воплощением человеческой уязвимости, страшнее любой физической немощи.

Затем умер дедушка. Его уход не был внезапным, но от этого пустота, которую он оставил, не становилась меньше. Это был не просто уход человека - это исчезновение целого мира: воспоминания о его саде, звука его голоса, его неповторимых историй. А следом слег второй дед, сражённый болезнью, превратившей его из могучего сибиряка, в измождённого, страдающего старика. Он мучился месяцами. Наше доблестное государство, в своей безграничной мудрости, сочло эвтаназию грехом и преступлением. И этот человек, мой дед, был вынужден «жить» - вернее, медленно, на глазах у всех, сгорать в огне невыносимой боли. В тот момент я впервые по-настоящему ощутил не детскую обиду, а взрослый, холодный гнев, смешанный с полным, парализующим бессилием.

Но и это, как оказалось, были лишь прелюдии, камерные трагедии на фоне грядущего. Началась война. Не там, по телевизору, а здесь, в моей жизни. Она пришла не гулом самолётов, а тихими, как приговор, повестками. Мои друзья, с которыми мы ещё вчера спорили о сессии, машинах или играх, один за другим ушли на фронт. А я… я остался. По иронии судьбы, по бюрократической ошибке - документы на меня затерялись в недрах военкомата. Я не знал, что чувствовать. Облегчение? Стыд? Вину? Это была странная, отравляющая неопределённость. Беззаботная пора моей жизни закончилась стремительно и окончательно - не как летний дождь, а как если бы после него внезапно ударил мороз, сковав всё льдом. Прежние проблемы, казавшиеся горами, в один миг превратились в мелкие, ничтожные камешки под ногами.

К счастью или к несчастью, память моя - вещь избирательная. Воспоминания о том, что было дальше, стёрлись, как надпись на мокром песке. Сознание, видимо, сочло ту боль непереносимой и поставило защитный барьер. Но даже того, что осталось - этих обрывочных, но оттого не менее тяжёлых картин - хватило с лихвой. Когда всё это хлынуло на меня семилетнего, я на несколько дней провалился в настоящую, взрослую депрессию. Мир померк. Утра стали не предвкушением нового дня, а серой, тягучей обязанностью прожить ещё несколько невыносимых часов. Я копался в себе, пытаясь понять, как можно жить с таким грузом.

Но детская психика - удивительно пластичный материал. Меня вытащили. Вытащили самым неожиданным и по-детски гениальным способом. Не разговорами по душам, а авантюрным шёпотом: «Пошли стащим конфет!» Это было маленькое, но настоящее приключение. Адреналин, шепот в полутемном коридоре, сладкий, запретный вкус во рту и чувство всеобщей, озорной солидарности. Этот нелепый, мелкий проступок стал тем самым рычагом, который перевернул мир обратно. Горечь прошлого отступила перед жгучим «сейчас». И вот уже назавтра утро снова пахло не тоской, а пониманием, что прошлое должно быть в прошлом.

Воистину, нет ничего более гибкого и в то же время более прочного, чем сознание ребёнка. Оно может вобрать в себя целую вселенную чужой боли, сжаться до точки - и затем, получив малейший повод, снова расправиться, как цветок после ливня, обращаясь к свету настоящего, забывая о тенях вчерашнего дня.

А теперь, позвольте мне - великому, могучему, несравненному, прекрасному, очаровательному, ослепительно гениальному, невообразимо талантливому (и, что немаловажно, кристально скромному) - представиться. Зовут меня Викт. Просто Викт. Не Виктор, не Витя и уж тем более не Викентий. Именно Викт. Я бы пошутил, что меня назвали в честь одного весьма остроумного персонажа из фанфика по «Звездным войнам», Микоре Викт, но его здесь увц нет, как и самих «Звездныйх Войн». Он был мастером стратегии, а я - мастером… ну, пока что мастером выживания в условиях восьмилетнего возраста и пребывания в детском доме «Рассвет» города Новый Эриду.

Сам город, надо сказать, прекрасен. Спорить с этим - всё равно что спорить с фактом восхода солнца. Широкие проспекты, вымощенные камнем или просто залитые асфальтом, парящие мосты удивительной архитектуры и проектных решений, фонтаны, бьющие в высоту и переливающиеся в яркой подсветке. Архитектура - смесь готической устремлённости ввысь и плавных, органичных линий Китая будущего, будто здания не построили, а вырастили. Новый Эриду - это воплощение мечты, попытка создать совершенство после падения. Но, как и любая мечта, он имеет свою изнанку - историю, которая не блестит, а тихо ноет под каменным фасадом, как незаживающая рана.

Когда-то, давным-давно - а если быть точным, одиннадцать лет назад, что в масштабах истории является одним мигом, - существовал прародитель нашего города. Просто Эриду. Старый Эриду. Говорят, он был славным и величественным. Его шпили пронзали облака, а жители его были самыми добрыми, самыми благородными и самыми прогрессивными на свете. Впрочем, учитывая, что в нашем мире, после катаклизма остался, по сути, лишь один крупный город, сомневаться в этом тезисе как-то даже неприлично - не с кем сравнивать.

Но случилась беда. Точнее, не случилась - её сотворили. Сотворили обозреваемой, вопиющей, монументальной человеческой глупостью. Нулевая Каверна, до того дремавшая на окраине, внезапно проснулась и начала… расширяться. Это не было землетрясением или извержением вулкана. Это было тихое, неумолимое пожирание реальности. Половина Старого Эриду просто перестала существовать в привычном смысле. Она растворилась, переплавилась, превратилась в первозданный, безумный хаос аномалии. То, что мы видим сейчас - это лишь вторая половина, отстроенная заново, отполированная и названная в память о погибшем.

Нам, детям, эту историю преподносят как сказку. Красивую, страшную и поучительную. С одной стороны, это гениально. Каждый ребёнок с пелёнок знает: был великий город, люди сделали ошибку, город пал, мы построили новый и больше так не делаем. Мораль ясна, история усвоена. Но с другой стороны… Сказки - это фольклор. А фольклор - живая материя. Он течёт, меняется, обрастает новыми деталями и теряет старые с каждым новым сказителем. Наши воспитательницы рассказывают одну версию, старики на лавочках - другую, а городские СМИ в официальных статьях - третью. В итоге мы знаем не историю, а её скелет, обтянутый плотью домыслов и политической целесообразности. Мы знаем лишь основные тезисы: «было хорошо - стало плохо - теперь осторожно».

И если вы, с высоты своего взрослого или просто стороннего знания, посоветуете мне взять учебник истории и прочитать раздел о катаклизме, то я, выскажу вам две свои гениальные мысли на этот счёт.

Первая мысль: из архива своей прошлой жизни я вынес железное правило: «Историю пишут победители». А в нашем случае «победителями» можно считать тех, кто выжил и отстроил Новый Эриду. Значит, история будет рассказывать о их героизме, их мудрости в эвакуации, их непоколебимой воле к жизни. О том, что привело к катастрофе? О тех, кто её спровоцировал? О панике, мародёрстве, ошибочных решениях, что унесли, возможно, больше жизней, чем сама Каверна? Всё это - неудобный осадок, который оседает на дно официального нарратива. Правды в учебниках ровно столько, сколько нужно для скрепления общества страхом и гордостью. Как говорилось в том же прошлом, «у каждого своя правда». А у властей - своя, общая для всех.

Вторая мысль, более прозаическая и оттого более убийственная: а учебников-то и нет. Во всяком случае, таких, чтобы там было написано «до катаклизма». Местная цивилизация… она словно очнулась после долгого обморока. У неё есть «сейчас» и есть смутное «до». Но что это было за «до»? Какие были города, страны, технологии, идеи? Как люди жили, о чём мечтали, чего боялись до того, как их всепоглощающим страхом стали Каверны? Никто не знает. Или те, кто знает, предпочитают молчать. Мы - народ с амнезией. Народ, который построил шикарный дом на краю обрыва, но напрочь забыл, как он туда забрался и что находится на дне этой пропасти.

И вот мой личный парадокс, моя интеллектуальная зудящая рана. Моё прошлое «я» принесло с собой память о мире, полном своих собственных ужасов - войн, болезней, несправедливости. Для того «меня» это - тяжёлый, горький груз. Но для меня нынешнего, для Викта из детского дома «Рассвет», это прошлое - лишь доказательство. Доказательство того, что история была. Что она - не пустое место. Что до края обрыва была огромная, сложная, живая земля.

И если для «того» меня его история была источником боли, то для «этого» меня отсутствие истории - источник глухой, постоянной тревоги. Неприятность экзистенциального масштаба. Я осознаю, что что-то было. Я жажду это узнать, докопаться до корня, до первопричины этого странного мира. Но как это сделать, если вокруг - лишь красивые сказки, молчащие руины и целая цивилизация, которая, кажется, всеми силами старается забыть своё вчера, чтобы не сойти с ума сегодня?

Пока ответа нет. Но я, обязательно его найду. Я знаю что нужно делать.

Хотя, правильнее будет сказать, что у меня есть не понимание, а его призрак. Смутная догадка, туманная гипотеза, собранная из старых книг, записям в архивных изданиях и противоречивым рассказам стариков. Это - карта. Но карта, на которой с пугающей точностью вычерчен только один элемент: огромная, зияющая надпись «ЗДЕСЬ ДРАКОН», обозначающая каверны. Всё остальное - terra incognita, белое пятно, в которое я одержимо хочу вписать контуры истины. И в этом вся суть моего проклятия: чтобы нарисовать карту, нужно самому отправиться в путешествие. Чтобы найти сокровище знаний - нужно лезть в самую глотку дракона. И вот тут начинается проблема, упирающаяся в самую суть моего существования в этом мире.

Каверна - это не просто геологическая аномалия или пещера. Это шрам. Гноящаяся, пульсирующая рана на теле самой реальности. Иногда, глядя на их мерцающие, неестественные своды, я думаю о своем старом мире: о Хиросиме, Нагасаки, Чернобыле. Разве они не были такими же ранами? Местами, где природа навсегда содрогнулась от прикосновения невообразимой силы. Каверны - это наш Чернобыль. Только здесь «радиация» имеет имя - Эфир.

Внутри каверны он не течет, он бьёт ключом, клокочет и поёт леденящие душу песни. Эфир - основа цивилизации, краеугольный камень всех высоких технологий моей новой родины. Он - свет в наших кварталах, движущая сила передовых технологий и кровь в жилах сложнейших механизмов. Он - благословение и проклятие в одном флаконе. Ибо Эфир - это яд. Не токсин, убивающий клетки, а нечто более фундаментальное и ужасное. Он - абсолютная изменчивость, принцип хаоса, вплетенный в материю. Под его неумолимым давлением атомы забывают свои танцы, молекулы теряют связь. Вещество не просто распадается - оно мутирует, теряя форму и суть, постепенно превращаясь в часть самой аномалии, в вечный, нестабильный пейзаж каверны. Этот процесс не щадит и живое. Сознание, пойманное в эфирный поток, сначала мучается галлюцинациями, потом теряет память, затем - саму идентичность. То, что выходит в итоге, уже не человек и не зверь. Это эфириал. Блуждающая катастрофа, живая пустота, единственный инстинкт которой - найти то, что ещё сохранило цельность, и растлить, разорвать, превратить в подобие себя.

Единственная защита от этой участи - не броня и не щиты, а врожденное сопротивление, причуда биологии этого мира. У одних оно подобно толстой стальной двери: они могут часами трудиться на самых глубоких уровнях внутри каверн, их лишь изредка пробивает странная дрожь. У других - как крепкий дубовый щит: его хватает на стремительный набег за ценными артефактами, на пятнадцать минут адреналина и ужаса в зоне активной трансмутации. А у меня… У меня нет ни двери, ни щита. У меня - тонкая, шелковая завеса. Мой предел - те же пятнадцать минут, но не в пекле, а на самом пороге, там, где лишь легкий, почти неосязаемый ветерок эфира касается кожи. По всем местным канонам и медицинским справочникам я - «феноменально уязвимый», «крайний случай», «статистическая погрешность». Один на десять тысяч. В утешение мне говорят: «Ты уникален». По-моему, «обречен» - более подходящее слово.

Так рождается мой личный, изощренный парадокс. Мой разум, мое сознание, все то, что я принес из прошлой жизни, горит жаждой познания. Я одержим тайной этого мира. Что стало причиной появления каверн? Кто, или что, разбросало эти раны по планете? Что было ДО? Я жажду докопаться до корня, до истинной, немыслимой истории, сокрытой под слоями праха и пропаганды. Но мое тело, сама плоть и кровь, в которую я теперь заключен, - это предатель. Оно не хочет геройств. Оно хочет выжить. Стоит мне лишь мысленно шагнуть в сторону каверны, как по спине пробегает ледяная испарина, сердце сжимается в грудной клетке, а внутренний голос, голос чистого инстинкта, вопит «НЕТ!».

Им всем легко советовать. «Смирись, - говорят они. - Откажись от этой безумной идеи. Твой путь - библиотека, а не поле боя. Это не твоя стезя». Легко философствовать, когда твое самое заветное желание не сидит в мозгу занозой, не жжет изнутри холодным пламенем, не будит среди ночи с одним и тем же неумолимым вопросом: «ПОЧЕМУ?». Я не могу отказаться. Не потому, что я храбр — я, возможно, самый трусливый человек в этом городе. Я не могу потому, что мной движет страх. Но не страх боли или мутации. Это страх более глубокий, экзистенциальный. Страх неведения. Страх жить в доме, не зная, что за монстры скрываются в его стенах. Страх идти в будущее, не зная, какие ямы копались для тебя в прошлом.

В моей старой жизни была фраза, которая теперь преследует меня здесь: «Те, кто не помнит своей истории, обречены повторять её». А с другой стороны, более цинично, парировала иная: «История повторяется дважды: первый раз как трагедия, второй - как фарс». Их суть, их леденящий смысл, сплелись для меня в один нерасторжимый узел. Забытое прошлое - это не просто пустота. Это петля, накинутая на шею будущего. Это слепота, ведущая поколения по замкнутому кругу, где они вновь и вновь спотыкаются о те же самые, невидимые в темноте грабли незнания, принимая кровавый фарс за новую, неизведанную главу своей судьбы. Народ, утративший свою историю, ампутирует у себя завтрашний день. Он обречен вечно наступать на грабли, которые сам же и разбросал в тумане времени.

Поэтому да, я хочу знать прошлое. Я жажду его, как жаждут воздуха в подводной ловушке. Потому что жить в слепом неведении для меня несравненно страшнее, чем узреть любой, самый чудовищный ужас. Знание, даже самое горькое, дает точку опоры. Незнание - это свободное падение в бездну, где ты даже не знаешь, есть ли дно.

Черт. В минуты слабости, глядя на свои дрожащие от одной мысли о каверне руки, я ловлю себя на другой, унизительной параллели. Мое положение… оно до жути, до леденящего душу озноба, похоже на детский мультик «Атака титанов». Жажда правды, столкнувшаяся с физической невозможностью ее добыть. И осознание этого сходства не придает сил. От него лишь становится в тысячу раз страшнее. Потому что теперь я знаю, к чему в итоге может привести такая охота за истиной. И знание это не останавливает. Оно лишь делает каждый мой шаг тяжелее и осознаннее.

- Викт! Опять ты в облаках витаешь? Повтори, что я последнее сказала!

Голос, пронзивший тишину класса, был похож на скрип ржавых ножниц по стеклу. Мой личный набат. Мой бич. Фрея Ганн, преподаватель местного языка и литературы, больше известная среди воспитанников как Старая Гарпия. Её лицо, изрезанное сетью морщин, казавшихся картой всех её вечных недовольств, было обращено ко мне. Взгляд из-под густых, насупленных бровей обладал странной способностью - он не просто видел, а выискивал в тебе глупость и немедленно её находил. В такие моменты мне искренне хотелось найти поблизости что-нибудь увесистое и не очень хрупкое - толстый фолиант учебника по этикету, к примеру - и применить по прямому назначению. Но я терпел. Стискивал зубы и терпел. Потому что язык Нового Эриду был моим самым уязвимым местом, Ахиллесовой пятой, которую эта самая Гарпия отыскивала с кровавым удовольствием.

Язык этот… он был насмешкой. На слух он переливался мягкими, певучими тонами, отдалённо напоминая то ли вьетнамский, то ли тайский из моих смутных воспоминаний. Но письменность! Письменность была изощрённой пыткой. Это не были алфавитные буквы, которые ты запоминаешь раз и навсегда. Это были иероглифы. Сотни, тысячи сложных, изящных, безумно детализированных значков. И самое главное - это был не китайский, не японский и уж точно не хинди. Это была их собственная, уникальная, чертовски капризная система, будто специально созданная, чтобы свести с ума таких, как я.

- Эм… Простите, - я повинно склонил голову, изображая на лице маску раскаяния. Внутри же кипело. К сожалению, мое признание было чистейшей правдой. Я был полным, безнадёжным профаном в грамоте.

Устно я как-то изъяснялся. Слова цеплялись за ухо, фразы строились интуитивно, меня понимали. А вот письмо… Письмо было стеной из чистого бескара. Ну не давалось оно мне! Ну никак! Это было выше моих сил. Я мог запомнить значение сложнейшего термина из физики эфира, мог рассчитать траекторию падающего с крыши яблока, но попросите меня изобразить на бумаге иероглиф, означающий это самое «яблоко» - и моя рука превращалась в беспомощную тряпку.

«Ну не умею я рисовать эти ваши закорючки!» - кричало во мне. Не могу. А те немногие, что я с горем пополам запоминал и пытался вывести, всё равно получались неправильными. Потому что я рисовал их не так. А «не так» - это смертный грех в каллиграфии Нового Эриду.

И вот тут скрывалась самая изощрённая идиотия всей системы. Каждый иероглиф, даже самый простой, должен был быть начертан в строгой, неукоснительной последовательности черт. Нельзя было сначала нарисовать условный «кружочек», а потом «палочку». Нет, обязательно сначала «палочка», затем «крючочек» одним движением, и завершить всё «волнистой диагональной чертой». Нарушение порядка было чем-то сродни святотатству.

Но я не понимал!«Ну бред же!» - бушевал мой внутренний логик. - «Почему? Откуда пошло подобное? Зачем? Как? Почему?» Визуальный результат-то одинаков! Иероглиф «дерево», нарисованный мной с нарушением порядка, всё равно выглядел как «дерево»! Это было сложно, бессмысленно и невыносимо.

Да, я понимал прагматичный смысл такой строгости для машин. В своих прошлых воспоминаниях я видел, как на клавиатурах или в телефонах вбивали иероглифы по составляющим - строгий порядок был нужен алгоритмам для корректного подбора символа. Это была логика железа и кода.

Но зачем это МНЕ? Зачем это моей РУКЕ с РУЧКОЙ? - вопрошал я пустоту. Моя рука не была компьютерной программой! Она хотела свободы! Она видела целостный образ и стремилась его воспроизвести, а не собирать по деталям, как идиотский конструктор!

И самое смешное, самое горькое и ироничное извращение ситуации заключалось в том, что никто и не отличил бы. Покажи я готовый, уже высохший иероглиф случайному прохожему на улице - он бы кивнул и сказал: «Да, это "солнце"». Но в классе… В классе под прицельным взглядом Фреи Ганн с её орлиным зрением, отточенным на поиске ереси в детских тетрадках, мое преступление всплывало мгновенно. И тогда начиналось. Её скрипучие тирады о «традиции», «уважении к культуре», «почерке, отражающем душу». Меня не просто ругали. Меня, казалось, собирались привязать к позорному столбу и сжечь как ведьму, пойманную на кощунственном искажении священных символов. За неправильную черту - на костёр. Вот такая здесь лингвистическая инквизиция.

Я глубоко вздохнул, готовясь к новой порции уничижительного скрипа. Война с иероглифами только начиналась, и пока что все победы были на их стороне.

- Хватит постоянно отвлекаться! Итак, вернемся к теме...

* * *

Урок, к моему глубочайшему облегчению, наконец истёк. Время под звонким, как удар хлыста, голосом Фреи Ганн текло странно: каждая отдельная минута казалась вечностью, заполненной скрипучими наставлениями и моими собственными провалами, но в сумме они проносились как один сплошной, мучительный миг. Итог был предсказуем и печален: я почти ничего не понял.

Нет, я запомнил, как изобразить три новых иероглифа. Я мог механически повторить их очертания, как попугай. Но я не уловил принципа. И в этом корень всей моей каши в голове. Мне не дают ключа, не объясняют внутренней логики, не показывают системы. Нам просто показывают идеальный образец и говорят: «Делай так. Это - правильно. Любое отклонение - ошибка». И всё. Ни «почему», ни «откуда», ни «как это связано с тем, что мы учили вчера». Просто слепое, беспрекословное копирование.

Для моего ума, настроенного на поиск причинно-следственных связей, это не просто сложно. Это противоестественно. Это как если бы в математике тебе сказали: «Запомни, что дважды два -зелёный. Никаких вопросов». Моё прошлое «я», тот внутренний скептик, тут же возмущается: «От перемены мест слагаемых сумма не меняется!» - кричит он, апеллируя к железной логике чисел. Но здесь - не математика. Здесь - язык. А язык, как я с горечью вынужден признать, - это не всегда царство строгой логики. Это джунгли, где царят привычка, история, случай и чистая, ничем не обоснованная условность. Правила здесь могут быть причудливыми, абсурдными, не имеющими под собой никакого рационального основания. Их не нужно понимать. Их нужно просто принять и запомнить, как запоминают неправильный глагол или род существительного.

И если в моей старой жизни это вызывало раздражение, то здесь, в Новом Эриду, это ощущение усугубляется в тысячу раз. Потому что я - чужой. У меня нет врождённого чувства этого языка, той самой «интуиции носителя», которая другим детям позволяет схватывать правила на лету, даже не задумываясь. Мне каждый раз приходится прокладывать тропу через эти джунгли с мачете логики, которое постоянно ломается о капризные скалы местной грамматики.

Правда, есть одна вещь, которая заставляет меня хихикать про себя, сбиваясь на очередном иероглифе. Меня безумно радует, что в этом языке нет… всей той синтаксической чертовщины, что выносила мне мозг в русском. Здесь нет деепричастных оборотов, от которых нужно было держаться подальше, чтобы не создать нелепую смысловую пирамиду. Нет этих вечных мук с согласованием, обособлением, сложносочинёнными и сложноподчинёнными предложениями, где можно запросто потерять главную мысль в лабиринте придаточных. Нет падежей, которые меняются по непонятным правилам, а потом ещё и исключения из этих правил.

Здесь всё иначе. Здесь, как бы в насмешку над моим облегчением, на всё это есть отдельные иероглифы. Целые концепции, грамматические отношения, оттенки чувств - всё упаковано в один отдельный, уникальный символ. Нужно передать условие? Вот тебе специальный иероглиф «если», который выглядит как запутанный лабиринт. Нужно выразить сожаление о прошлом? Пожалуйста, вот символ «жаль, что», напоминающий плачущее дерево. Это одновременно и проще, и в миллион раз сложнее. Проще, потому что не нужно строить хитрые конструкции. Сложнее, потому что нужно запомнить огромное количество этих специализированных значков, каждый из которых - уникален и может быть употреблен с новым эмоциональным окрасом.

Так что моя война на два фронта продолжается. На одном - сражение с бессмысленными, с моей точки зрения, каллиграфическими догмами. На другом - попытка запомнить целую энциклопедию в картинках, заменяющую всю сложность синтаксиса, которой у них попросту… нет. Иногда мне кажется, что создатели этого языка были либо ленивыми гениями, либо садистами с очень своеобразным чувством юмора. А я, оказался их главной жертвой и экспериментальным кроликом.

О! Знакомый хвост…

Я буквально налетел на него - большой, мощный, покрытый мелкими, чешуйками, и без тени сомнения уткнулся в него лицом, обхватив руками. Родной… Прохладный на ощупь, как мрамор у фонтана в летний вечер, и одновременно шершавый, словно самая деликатная наждачная бумага. Моя прелесть. Я даже про себя мурлыкнул от удовольствия, вдыхая едва уловимый запах морской соли и чего-то свежего, океанического.

Спустя секунду меня мягко, но неотвратимо оторвали от земли. Сильный, но аккуратный хвост чуть приподнял меня, а на макушку опустилась миниатюрная, удивительно нежная ладошка. Сначала она просто почесала мои волосы, запустив пальцы в непослушные пряди, а потом, как будто по давно заведённому ритуалу, переместилась к основанию моих ушей. Её ногти скользнули по самой чувствительной коже, и…

Мррр…

Звук родился где-то в глубине грудной клетки сам собой, без моего ведома. Громкое, раскатистое, вибрирующее мурчание, настоящее кошачье блаженство, вырвавшееся наружу. Я обожаю, когда она чешет за ушами. Это не просто приятно - это мгновенное растворение всех забот, возвращение в состояние абсолютного, безмятежного покоя. В такие моменты мир сужается до точки под её пальцами.

- Привет, котёнок. - Её голос был низким, бархатистым и тёплым, как какао в промозглый день.

- Эллеееен… - выдохнул я, даже не пытаясь артикулировать чётче. Находясь на этой вершине блаженства, мне не нужно было подбирать слова или строить фразы. В одном-единственном растянутом, блаженно-ленивом произнесении её имени я заключил всё, что мог. Всепоглощающее удовольствие, граничащее с нирваной. Тепло от встречи, радостное щемление в груди от того, что меня не забыли, помнят. Лёгкую, сладковатую грусть от долгой разлуки. И ту особую, безоговорочную любовь - как у младшего брата к крутой старшей сестре, которая, ворча, всегда прикроет тебя спиной перед воспитателями и защитит от дворовых забияк.

В ответ на моё приветствие я услышал лишь короткий, сдержанный смешок. Но я научился считывать эти нюансы. В этом звуке было всё: и забава от абсурдности ситуации (где ещё восьмилетний мальчишка будет обнимать акулий хвост на улице?), и искренняя радость от встречи, и та самая попытка сохранить маску равнодушия, будто ей не нравится, что я использую её хвост как подушку для объятий. Она всегда так - снаружи лёд, а внутри… ну, внутри тоже прохладно, но в этой прохладе есть своё, надёжное уютное местечко, зарезервированное для меня.

Нас с Эллен связывает многое, хотя со стороны это вряд ли кто поймёт. Мы - два острова из разных архипелагов, которые по воле течений оказались рядом. Я всегда был приютским ребёнком, одиноким котёнком на подоконнике чужого мира. Но мне удалось вцепиться когтями в призрачный шанс - пробиться в программу престижных городских школ. Сейчас я не стипендиат, чьи таланты поражают, но моё обучение оплачивает город, видя во мне… какой-то потенциал. А Эллен? У неё есть родители. Настоящие, живые, любящие. Но они, как и она сама, - морские тирены. Их стихия - побережье, глубины, простор. Поэтому они живут у самой кромки воды, в доме на сваях, а Эллен, чтобы учиться в той же престижной академии, снимает крошечную квартирку-студию недалеко от кампуса. Она - мост между миром суши, который я знаю, и миром океана, о котором могу лишь догадываться.

Познакомились мы задолго до моей школы. В тот день мне было смертельно скучно, и я, отдавшись на волю кошачьего любопытства и врождённой непоседливости, отправился в самостоятельное путешествие по городу. Забрёл и в торговые ряды, и в тихие парки, и на шумные строительные площадки. В итоге проголодался так, что в глазах начало рябить. И вот тогда я увидел его: большой, величественный рыбий хвост с переливающимися бирюзово-серебристыми чешуйками. Он плавно раскачивался из стороны в сторону, гипнотизируя. Я даже не заметил, как начал играть с ним: приседал, делал ложные выпады, пытался поймать его на лету, словно это была самая увлекательная добыча в мире.

Вывела меня из этого почти транса сама хозяйка хвоста. - Чем ты, собственно, занят? И что ты делаешь с моим хвостом? - её голос прозвучал ледяными осколками, а лицо было абсолютно бесстрастным, как гладь озера в безветренную погоду. Внутри у меня всё сжалось в один комок: «Всё, котёнок, отбегался.».

Но… я вспомнил свой главный козырь. Прижал уши, опустил глаза в пол, позволив нижней губе дрогнуть. Выдавил из себя одну-единственную, блестящую слезинку. Прошаркал ногой по мостовой. Полное накрытие по всем фронтам, игра на жалости и умилении.

И - о, чудо! - уже через минуту её пальцы (уж не знаю, как это вышло) чесали меня между ушами, а я, быстро придя в себя и пользуясь моментом, уже пытался выторговать мороженое или иную вкусняшку. Правда, Эллен отходила быстро. За попытку наглого вымогательства моё ухо ухватили её мягкие, но цепкие пальчики. Больно не было, но урок я усвоил: её доброту нужно ценить, а не пытаться эксплуатировать.

Однако, вспоминая сейчас нашу первую встречу, я понимаю - возможно, она была судьбоносной. Именно после того дня, после этой странной, смешной, неловкой и такой важной встречи с Эллен, во мне что-то щёлкнуло. Появилась мысль: «А почему бы и нет?». Если уж я смог растопить лёд в её сердце одним жалобным взглядом, то, может, смогу и пробиться в эту крутую школу? Может, и для меня найдётся место в мире, который кажется таким недоступным? Эллен стала той первой точкой опоры, которая позволила мне поверить, что я - не просто никчёмный котёнок из приюта. Что я могу быть кем-то бо́льшим. И ради этого стоит бороться - даже с ненавистными иероглифами.

- Эль, а Эль, а можно я сегодня с тобой после школы пойду? Не хочу в приют идти, по крайней мере, до вечера.

Вопрос вырвался сам собой, мысли о возвращении в казённые стены, пахнущие дезинфекцией и тушёной капустой, вызывали лёгкую тошноту. Мне нужна была нормальность. Её тишина, её прохладная квартирка с видом на одну из многочисленных площадей Эриду, где можно просто наслаждаться тишиной и приятной компанией, а не изображать образцово-показательного воспитанника.

- Работа. Посторонних водить нельзя. - Ответ был быстрым, чётким и не оставляющим пространства для манёвра, как удар тупой стороной клинка. Вот за что я её люблю - за эту немногоголовость. Эллен действительно мастер краткого, веского сообщения. В ней чувствуется спартанский мотив, который я где-то вычитал в прошлой жизни: «Ты говоришь дело, но не к делу». Не знаю, как называется такой тип речи - лаконичный? Афористичный? - но кому кому, а мне он точно не грозит. Я - существо болтливое. Мои мысли текут бурным, извилистым потоком, и если дать им волю, они вырываются наружу бесконечным монологом. Правда, окружающие это не очень любят, считая то занудой, то чудаком. Поэтому мне приходится вести диалоги с самим собой или с воображаемой аудиторией будущих читателей моих мемуаров. Вот вырасту и как напишу! Столько, что даже Лев Толстой от зависти начнёт совершать обороты в гробу. Хотя, признаюсь честно, до его уровня пока далеко. Я всё ещё не дорос до описания одного- единственного дуба на два листа рукописного текста. Но кто не стремится к совершенству? Вот и я иду к нему… правда, мой навигатор имени Сусанина явно сломан и ведёт меня не туда, куда нужно, а куда получится.

- Тогда я обижусь и не дам мои уши гладить. А ещё за хвост укушу. Вот! - заявил я, надув щёки и изобразив самую грозную гримасу, на какую был способен.

Ещё одно неоспоримое преимущество бытия ребёнком: даже если ты городишь чушь, полную абсурда и шантажа, никто не станет воспринимать это всерьёз. Это даёт поразительную свободу. Но, как я уже понял, важно вовремя этот поток сознания останавливать. Ибо язык, как известно, до Киева доведёт, а там уже придётся отвечать за свои слова по всей строгости, без скидок на возраст.

Почесушки между тем продолжились. Теперь уже двумя её прохладными ладошками, работавшими синхронно у обоих «локаторов». Идеал удовольствия.

МРРРР…

Из моей груди донеслось ещё более громкое, вибрирующее урчание. На самом деле, в теории этот рефлекс можно контролировать. Мышцы гортани и диафрагмы подчиняются воле, если очень постараться. Но… зачем? Это же чистый, ничем не разбавленный кайф. А звук этот, оказывается, нравится многим. Он действует как своеобразный социальный катализатор, сигнализирующий о полном расслаблении и доверии, что провоцирует ещё больше ласки. Потому никто из тиренов- котов и не стремится его заглушить в безопасной обстановке. Хотя, конечно, есть нюансы. Если ты охотишься или скрываешься, это мурлыканье может выдать с головой. Контроль в такие моменты - вопрос выживания.

Честно говоря, особенности кошачьей природы - это целый пласт для изучения. Они проявляются в мелочах, формируя личность. Вот, к примеру, я могу «мурлыкать», выражая целую гамму положительных чувств. Мне передалось кошачье любопытство в гипертрофированной форме - я должен всё потрогать, залезть на самый высокий шкаф просто потому, что он есть. Охотничий инстинкт, к счастью, можно довольно легко подавлять в мирное время, но он никуда не исчезает. И в критических ситуациях он способен выручить. Правило простое: когда рациональный мозг впадает в ступор от адреналина - доверься инстинкту.

Причина кроется в устройстве нашего мозга. Он развит иначе, чем у людей или обычных животных. Наши инстинкты - это не просто древние программы выживания. Это буквально второй канал восприятия мира, доставшийся от нашей звериной половины. Из плюсов - просто невозможная, молниеносная скорость реакции, интуитивное, почти физическое ощущение опасности (шевеление шерсти на загривке, которого нет) и способность к ограниченному предсказанию действий оппонента в стычке, словно ты видишь его микродвижения в замедленной съёмке.

Но есть и обратная сторона. Мы заимствуем не только преимущества, но и недостатки, причуды поведения. Мы можем, забывшись, подолгу лежать на солнце, ловя каждый луч, или умываться чуть смоченным кулачком, тщательно вылизывая каждый палец. Мы всё ещё разумны, но нужно помнить: наши реакции на раздражители становятся более простыми, примитивными в своей основе. Пресловутое «бей или беги» - это не метафора, а реальный, жгучий инстинкт. И зачастую «бить» мы предпочитаем больше, особенно если застигнуты врасплох. Но при этом, если мы сталкиваемся с кем-то заведомо сильнее, опаснее, доминантнее, мы можем ретироваться, даже не успев осознать страх. Это не трусость. Это животная простота и скрость неосознанных действий, вшитая в подкорку. Инстинкты в такие моменты просто обходят сознание стороной. Поэтому тирены в обществе всегда находятся на тонкой грани: либо жёстко подавлять эти порывы, либо, в контролируемой среде, сознательно давать им волю.

Я же выработал для себя личную философию: инстинкты полезны и уместны в двух крайностях - в любви и в экстремальной опасности. Всё, что между - территория для разума.

Причины таковы: мы, тирены, так или иначе всегда подсознательно защищаем уязвимые, «звериные» места. Живот, шея, основание хвоста, уши - это наши ахиллесовы пяты. Прикосновение к ним без разрешения - акт агрессии или глубочайшего доверия. Если ты доверяешь человеку безоговорочно, ты можешь открыть ему эти места. Как у нас с Эллен. Я свободно позволяю ей трогать мои уши, чесать их, и даже в воспитательных целях она может их оттянуть - потому что я знаю, её намерения чисты. В свою очередь, Эллен знает, что я могу обнимать её хвост, слегка покусывать его в игре или валяться на нём, как на самой удобной в мире подушке, и вреда от меня не будет. Это своеобразные жесты доверия. Не каждому, даже самому близкому другу, тирен доверит уход за этими частями. В приюте я, к примеру, мою уши и чищу свой хвост строго сам. Полного, безоговорочного доверия там ни к кому нет.

Вообще, это забавный и печальный парадокс нашей психологии. Такого рода доверие может отсутствовать даже внутри семьи. Мы можем доверять матерям (это идёт из самого глубокого детства), но далеко не всегда отцам. Можем без колебаний открыть уязвимые места чужаку, который спас нас, но никогда - родственнику, с которым есть неосознанная конкуренция. Корни этого - в тех же инстинктах. В дикой природе детёныши в одном помёте конкурируют за место у груди матери, за лучший кусок, за внимание. У тиренов, с нашим развитым интеллектом и социальной структурой, такой конкуренции в прямом смысле нет. Но тень её, этот древний, рептильный страх, что ресурс ограничен и его нужно делить - никуда не уходит. Поэтому мы можем искренне, преданно любить свою семью, но при этом инстинктивно не давать брату или сестре касаться своего хвоста. Любовь - в сердце. Доверие - в инстинктах. И далеко не всегда эти две реки сливаются в одну.

Эллен, кажется, уловила мои мысли. Её пальцы на секунду замерли, а потом почесали особенно старательно, прямо за самыми кончиками ушей, вызывая новый, срывающийся в писк виток мурчания.

- Нет, мелкий. У меня работа важная, нельзя отвлекаться.

Ну вот, опять этот её тяжёлый, терпеливый вздох, который я знал как свои пять пальцев. Но в нём, как тончайшая серебряная нить, прорезалась довольная, чуть гордая интонация. Видимо, ей и правда нравилось там, куда она устроилась. Эллен была из тех, кто слишком ленив, что бы переделывать одно дело много раз, поэтому ее решением было сделать все за раз и на отлично..

- Надеюсь, что ты работаешь не в каком-нибудь мейд-кафе. С твоим слишком эмоциональным лицом это было бы странно.

В её взгляде и правда можно было утонуть, если бы не стальная воля, державшая все чувства под холодным контролем. Мне показалось, или у неё сейчас чуть дрогнула бровь? Нет, определённо показалось. Она оставалась невозмутимой, как поверхность глухого озера в безветрие.

- Сарказм - низшая форма юмора. И не тебе шутить про излишнюю эмоциональность с твоей-то ветреностью и любопытством, которое способно завести тебя в самую пасть Нулевой Каверны просто потому, что «там красиво светится».

О, попала в точку. Но слава богу, что меня не подпустили к каверне СОБеЗ-овцы.

- Торжественно клянусь, что замышляю только шалость! - выпалил я, вскинув руку в подобии клятвы. Ещё одна классная, вычурная фраза, которую я мечтал ввернуть в разговор! Она звучала так солидно, так… по волшебному авантюрно.

- Ох… И откуда ты только берёшь все эти новые и новые странные высказывания? - в её голосе послышалась лёгкая, почти неуловимая усталость от постоянной необходимости расшифровывать мой внутренний словесный вихрь.

- Сам выдумываю. Во сне приходят. Двуцветный медведь говорит, - невозмутимо сказал я правду, делая самые невинные глаза, какие только мог изобразить. Обожаю говорить людям правду, никогда не верят.

- Дай угадаю, «двуцветный медведь» как-то связан с очередной культурной отсылкой на найденную в глубине каверн вещицу. И не лень тебе всё время рыскать по архивам и сводкам археологов?

- Ты знаешь, что я мечтаю написать Всю Историю Нашего Мира! - воскликнул я, и поток слов хлынул сам собой, сметая все преграды. - Вот увидишь, когда-нибудь я буду тем, кто создаст самый настоящий, честный учебник истории! От древнейших времён и до современности! И вообще… как можно не интересоваться нашим прошлым? Раньше ведь наверняка произошли какие-то события, и мы оказались здесь и сейчас. Как появились каверны? Когда? Почему вокруг Нового Эриду нет других больших городов? У меня сотни вопросов!

Я сделал драматическую паузу, ловя дыхание. Эллен смотрела на меня, и в её глазах читалось привычное сочетание раздражения и что-то более мягкого, возможно, след того самого одинокого, глубоко спрятанного, любопытства.

- А самое смешное, - продолжал я, понизив голос до конспирологического шёпота, - что сколько бы я ни узнавал, я получаю лишь предположения, а не факты! Вот, слушай, интереснейший факт. Ещё до Старого Эриду, задолго до всех каверн, на земле существовали города, которые сейчас считаются мифами даже для учёных. Например, подводный город Атлантида! А вдруг мы сможем его найти? Вдруг его руины хранят ещё более древнюю историю, историю до падения? А вдруг… - я наклонился к ней почти вплотную, - в самом центре Атлантиды находится крепость Р’льех, в которой спит Великий Древний Ктулху?

- Всё. Всё. Всё. Хватит. - её ладонь мягко, но неумолимо легла мне на рот, эффективно глуша поток сознания. - Я поняла тебя ещё на прошлой твоей «лекции» в столовой, когда ты пытался доказать, что мир сошел с ума из-за того, что в квадратной коробке, лежит круглая пицца, нарезанная на треугольники. У тебя хорошая фантазия, Викт. Очень живая. А теперь - слезай. Мне пора.

Меня аккуратно, но твёрдо спихнули с её великолепного, прохладного хвоста на «грешную землю», как я мысленно окрестил скучный асфальт тротуара.

В ответ на столь резкое пресечение моей пламенной речи мне не оставалось ничего иного, как совершить маленькую, изящную пакость. Я сделал максимально скорбную мордашку, опустил ушки и проводил удаляющийся хвост взглядом побитого, промокшего под дождём котёнка, которого только что лишили последней радости.

- Прощай, миленький хвостик… - прошептал я, вложив в эти слова столько драмы, чувств и театральной тоски, сколько только могла вмесить душа восьмилетнего драматурга-неудачника.

Но в чём же была соль шутки? А она, как и всё у нас, тиренов, крылась в инстинктах. Инстинкты кошачьих, как и многих других хищников, содержат чёткую программу: удаляющийся объект, особенно если он похож на добычу (например, виляет), - это цель. Мозг подаёт сигнал: наброситься, прижать к земле, обездвижить. Организм в ответ выделяет коктейль из гормонов - адреналин для действия, дофамин для предвкушения успеха. Лёгкая эйфория охоты.

Но мои слова были ей диаметрально противоположны. Я изображал не агрессию, а печаль, не погоню, а прощание. Получался когнитивный диссонанс на биологическом уровне: тело готовилось к прыжку, а язык выговаривал элегию. И это было смешно.

Но по-настоящему веселило другое. Эллен, будучи акулой-тиреном с её тончайшим обонянием и восприятием, прекрасно чувствовала эти микроскопические изменения в моём гормональном фоне. Для её хищной натуры это был конфликт сигналов: её собственные инстинкты улавливали во мне всплеск «охотничьего настроения» и начинали тревожно звенеть, готовя её к обороне или контратаке. А перед глазами - этот несчастный, плачущий котёнок, который горюет об ушедшем хвосте. Её мозг, такой же раздираемый противоречиями, как и мой, каждый раз сбоил на этой несостыковке. Я видел, как её пальцы непроизвольно сжимались в попытке то ли сжать кулак, то ли обхватить рукоять несуществующего оружия. Микродвижение уголка глаза, почти невидимое напряжение в челюсти - её тело требовало дать отпор мнимой угрозе, в то время как сознание прекрасно понимало, что это всего лишь моя маленькая, немного чёрная игра.

Она боролась с собой. И это зрелище было бесценно.

- За уши оттаскаю, - бросила она мне через плечо голосом, в котором смешались угроза, раздражение и та самая, тщательно скрываемая, уставшая нежность. И, не оборачиваясь, зашагала прочь, её мощный хвост плавными, решительными движениями унося её к сияющему входу в метро.

Я смотрел ей вслед, потирая улыбающееся лицо. Игра стоила свеч. Даже если следующим вечером мне действительно придётся отдуваться за свои выкрутасы.

А что до вопроса об инстинктах… Честно говоря, я и сам не до конца понимаю механизм своей внутренней двойственности. Как получается, что я могу осознанно говорить одно, а моё тело в это же самое время на гормональном и нервном уровне готовится делать прямо противоположное? Обычно такой разлад между словом и плотью - прерогатива маленьких детей. Они ещё не научились возводить плотину сознания между первобытным импульсом и социальным действием. У них искренняя улыбка может мгновенно смениться яростным рёвом, а объятия - царапанием. Их инстинктивные порывы прорываются наружу, как пар из перегретого котла, выдавая все истинные намерения.

Когда тирен взрослеет и берёт свои звериные начала под жёсткий, тотальный контроль - этот эффект исчезает. Инстинкт либо подавлен и загнан в самую глубь, либо, наоборот, интегрирован в личность настолько, что становится её неотъемлемой, но управляемой частью. Такое слияние - высший пилотаж. Его могут достичь лишь единицы после долгих лет изнурительных тренировок, обычно в рамках боевых искусств. Ученик учится не бороться со своей природой, а подчинять её, превращать в тонкий инструмент, направляя чудовищную мощь в нужное русло. Но это - редчайший дар, почти искусство.

А тут есть целый я. Викт. Который умеет в эту фишку - либо невинного ребёнка, либо просветлённого мастера - не прилагая к этому, кажется, никаких сознательных усилий. Мой внутренний зверь и мой разум существуют будто в параллельных реальностях, которые лишь иногда, вроде бы случайно, накладываются друг на друга, создавая этот странный, сбивающий с толку диссонанс.

Жаль только, что я умею лишь создавать этот эффект. Использовать его по-настоящему, как те мастера, - направлять в нужное русло, усиливать свое восприятие - мне недоступно. Официальная формулировка, вынесенная мне после психофизиологического тестирования в школьной комиссии, гласит: «Чрезмерное потакание инстинктам, несовместимое с дисциплиной боевых искусств».

Что же скрывается за этой сухой бюрократической ширмой? Вы думаете, государство - эта огромная, всевидящая машина - не в курсе особенностей тиренов? О, оно в курсе. Ещё как в курсе. Оно изучило нас вдоль и поперёк, препарировало наши реакции, классифицировало наши слабости. И оно сделало свой вывод.

Государство не любит тиренов, которые умеют пользоваться своими инстинктами.

Почему? Потому что мы становимся непредсказуемыми. Потому что в нас просыпается то, что так старательно вытравливают из «цивилизованного» гражданина Нового Эриду: неконтролируемая ярость, молниеносная реакция, не опосредованная логикой, и - самое страшное - отсутствие врождённого страха перед применением грубой силы. Мы становимся больше похожи на животных. А животное в городе из сияющего кварца и эфирных фонтанов - это угроза порядку, сбой в отлаженной программе. Нас опасаются. Нас маргинализируют. И на то есть свои, железобетонные, причины, вписанные в городской устав где-то между правилами утилизации эфирных отходов и налогообложением.

Ко мне же это неприятие относится в стократ большей степени. И причина - в моей природе. Я не просто тирен. Я - хищник. Кошачьих кровей. И эта кровь диктует свои правила. Во мне природно, на уровне нейронов, заложена склонность к жестокости. Не к садизму, нет. К эффективной, безжалостной, целесообразной жестокости хищника, добивающего пищу. Это прослеживается в мелочах, в реакциях, которые я порой ловлю в себе уже постфактум. Там, где обычный человек или даже тирен-травоядной породы постарается уйти от конфликта, сгладить углы, - я чувствую прилив странной, холодной ясности. Если я уверен в своей правоте, я не отступлю. Я буду идти вперёд, отстаивая своё слово с упрямством бульдозера, даже если это абсурдно, даже если это нерационально. Это не принципиальность. Инстинкт, кричащий, что уступка - это слабость, а слабость в дикой природе ведёт к смерти.

В школьных спаррингах по этой причине меня не хотят видеть. Тренер, человек с лицом, высеченным из гранита, однажды сказал мне прямо, без обиняков: «Ты не умеешь биться. Ты умеешь драться. А драка и бой - это разные вещи». И он был прав. Для меня спарринг - не упражнение т не игра. Это конфликт. А в конфликте есть только одна цель: нейтрализовать угрозу. Мне сложно остановиться на условном ударе, сложно принять «поражение». Включается тот самый хищник. Я могу, получив удар, не сдаться, а, стиснув зубы, продолжить атаку с удесятерённой, слепой яростью, превратив учебную схватку в грязную, опасную потасовку, где правила забыты, а остаётся только желание победить, дожать, заставить другого отступить. Пока меня не остановят физически - я не отстану. Это кажется дуростью, неконтролируемой агрессией. Но в этом есть своя, извращённая логика выживания. И даже призрачный шанс на победу в таком диком замесе всех и каждого оказывается достаточным, чтобы все, от учеников до наставников, предпочитали держаться от меня подальше.

Поэтому система вынесла свой вердикт. Только те тирены, что научились подавлять свою звериную натуру, заковать её в кандалы железной воли, могут быть допущены к изучению единоборств. Они безопасны, предсказуемы, управляемы. Они - солдаты, а не звери.

А такие, как я - дикие, необузданные, с душой, разорванной между детской непосредственностью и природной жестокостью, - нам путь туда заказан. Нам оставляют только эту странную, бесполезную «фишку» - способность обманывать чужие инстинкты, играя в невинного котёнка с когтями боевого ягуара, спрятанными в мягких лапках. Ирония в том, что это, пожалуй, самое опасное и непредсказуемое оружие из всех. Но попробуй объясни это гранитному лицу в комиссии по допуску.

Но не всё так безнадёжно. По крайней мере, мы, тирены, по-прежнему можем вести внешне нормальную, даже благополучную жизнь. Заниматься спортом - хоть тяжелой, хоть лёгкой атлетикой; получать образование; строить карьеру; устраиваться на работу - в том числе и в такие структуры, как СОБез или армия. Да, с рядом оговорок: обязательные психологические тестирования, регулярные проверки на уровень контроля инстинктов, усиленный надзор со стороны кураторов. Но, если честно, всё это - мелочи. Бумажная волокита, рутина, которую можно терпеть ради возможности быть частью общества.

Проблема кроется глубже. Гораздо глубже.

Всё общество - и мы сами, в первую очередь - живёт в состоянии хронического напряжения, будто под тонким слоем цивилизованности постоянно бурлит кипящая магма. Каждый день все чувствуют это скрытое напряжение: взгляды от правоохранителей, которые чуть дольше задерживаются чем нужно; неловкие смены темы, когда обсуждают что-то связанное с противостояниями. Люди не говорят прямо, но все понимают: мы - потенциальная угроза. И не потому, что хотим зла, а потому что в нас заложено нечто, что может вырваться наружу в самый неподходящий момент.

Если подводить итог всей этой системе ограничений, проверок и недоверия, становится очевидным: по сути, это расизм, только завёрнутый в форму «мер безопасности». Это дискриминация, прикрытая якобы заботой о всеобщем благе. Но что с этим делать? Ничего. Потому что причины, увы, слишком реальны.

История знает немало случаев, когда тирены - особенно те, кто с детства обучались боевым искусствам, обладали высоким интеллектом и при этом почти не контролировали свои животные позывы - превращались в нечто, выходящее за рамки человеческого понимания. Они не просто теряли контроль. Они сознательно отказывались от него, выбирая путь хищника, а не человека.

Возьмём хотя бы одного из последних тигриных тиренов. Его имя давно стёрлось из официальных отчётов - либо по приказу, либо потому, что никто не хотел, чтобы его легенда стала вдохновением для других. Но в закрытых кругах, среди тех, кто сталкивался с подобными случаями, о нём до сих пор говорят презрением.

С детства он проходил подготовку - не просто тренировки, а настоящую школу бойца. Его учили не защищаться, не побеждать в соревнованиях, а выгрызать победу. Но самое страшное было не в том чему его учили. Самое страшное жило в его голове. Он не просто терял контроль в моменты стресса. Он гордился своей способностью отключать человеческое. Он считал, что именно в этом - его истинная сущность. Он хотел доказать миру, что является Альфа-хищником - не метафорически, а буквально. Венцом эволюции. Существом, стоящим над всеми: над людьми, над другими тиренами, даже над законами морали.

И он начал охоту.

Сначала - на своих. Особенно на тигриных. Он считал их «конкурентами», «недостойными» носителями гена. Он выслеживал их, ломал, уничтожал - не ради мести, не ради денег, а ради доказательства собственного превосходства. Почти истребил всю локальную популяцию своего вида.

К счастью, он не стал проповедовать свою философию. Не создал культ, не завёл последователей, не пытался внедрить свою идеологию в массы. Иначе… кто знает, во что бы вылилась его идея? Возможно, мы увидели бы возрождение нацизма в новой, ещё более жуткой форме - не на основе расы или национальности, а на основе биологического превосходства, инстинктивной доминации и права сильнейшего.

И вот в чём главный парадокс: если бы был только один такой случай - все списали бы его на «патологию», «индивидуальное отклонение», «редкое психическое расстройство». Но реальность куда сложнее и мрачнее.

Десятки, менее громких инцидентов происходят ежегодно. В армии, в спецподразделениях, даже в гражданской жизни. Например: сержант командует взводом, а в этом взводе - рядовой-тирена. На бумаге всё выглядит нормально: чёткая иерархия, устав, дисциплина. Но на практике… тирен может просто перестать подчиняться. Не из вредности, не из непонимания приказа - а потому что внутри него сработал, эволюционный код: «Ты слабее. Ты не лидер. Я не обязан слушать тебя».

И это не исключение. Это системная проблема. Именно поэтому в СОБезе и армии тиренов стараются ставить либо под командование харизматичных, сильных личностей (желательно - с доминантными чертами, способных подавить инстинкт сопротивления), либо - что ещё лучше - под руководство других тиренов, желательно более опытных, устойчивых, прошедших все этапы социальной адаптации.

Таким образом, то, что массы называют «расизмом», на деле оказывается техникой безопасности. Жёсткой, несправедливой, болезненной - но необходимой. Только вот объяснить это «стаду» невозможно. У стада - коллективный мозг размером с горошину. Оно не видит разницы между предупреждением и притеснением. Оно требует равенства, не понимая, что равенство в данном случае - это не справедливость, а самоубийство.

Общество хочет простых решений. Оно хочет верить, что «все равны», что «все могут контролировать себя», что «инстинкты - это миф». Но реальность не такая удобная. Инстинкты - это не миф. Это простая программа, заложенная в нас миллионы лет назад. И она не исчезает от того, что мы носим костюмы, платим налоги и голосуем на выборах.

Пока общество не научится различать потенциальную угрозу и личность, пока не поймёт, что некоторые формы «неравенства» - это не дискриминация, а простые правила, - напряжение будет расти. А вместе с ним - и риск нового взрыва. Потому что, как бы ни хотелось верить в лучшее, инстинкт не исчезает. Он лишь спит.

За длительными размышлениями о природе общества, дискриминации и недолекости разумных, я тихо и незаметно для самого себя пропустил добрую половину урока... Чёртова кошачья лень, разлитая в крови теплее самого эфира. Да, быть тиреном - это не только милые ушки и пушистый хвостик, на которые с умилением смотрят девушки. Это ещё и хреновые, неподконтрольные привычки, доставшиеся в наследство от животного предка. Они въелись в плоть глубже, чем любая память.

У меня это сильнее всего проявляется в умении спать с открытыми глазами. Это не метафора. Мой разум просто... отключается от тела, как пассажир от шумного поезда, а тело тем временем продолжает своё автономное существование. Оно что-то само мутит, двигается, ищет удобное место, повинуясь только простым программам. Это состояние похоже на лёгкий транс - тело на автопилоте, а сознание витает где-то в смутных преддвериях снов, где обрывки мыслей смешиваются с первобытными ощущениями.

В данный момент я обнаружил себя не за партой, украшенной каракулями-иероглифами, а на плоской, прогретой солнцем крыше одного из учебных корпусов. Ну... что ж, могло быть и хуже. Хотя бы не на макушке самого высокого дерева в парке - это уже безусловный плюс. Видимо, тело, устав от спёртого воздуха класса, самостоятельно совершило побег по пожарным лестницам, инстинктивно устремившись к теплу и высоте.

Я медленно потянулся, как это делает каждое уважающее себя кошачье существо. Суставы приятно хрустнули, а по всему телу пробежала волна мелких, щекочущих мурашек. Они докатились до самых кончиков ушей, заставив их несколько раз отрывисто дёрнуться, будто ловя невидимый звук. Мой хвост, обычно аккуратно подобранный, мгновенно вспушился, став в два раза объёмнее и пушистее, превратившись в настоящее опахало из серебристой шерсти. Сознание, наконец полностью вернувшись в тело, зафиксировало ощущение: тёплый камень под спиной, ласковое солнце на лице, лёгкий ветерок, несущий запахи далёкой кухни и цветущих где-то садов.

Я улыбнулся - и погоде, и этому странному, безмятежному моменту одиночества на высоте, и тем смутным, красивым обрывкам, что мелькнули на самой границе сознания, пока я был «в отключке». Откуда-то из глубин памяти, поднялась строчка, а за ней и остальные, сложившись в знакомый, бунтарский и тоскующий мотив:

Я пью до дна
За тех, кто в море,
За тех, кого любит волна,
За тех, кому повезёт.

Слова ложились на душу, как отзвук далёкого, но родного дома, где впервые я услышал эту песню. Я представил себе не туманы Нового Эриду, а настоящую, солёную, бескрайнюю воду. Ту, о которой Эллен иногда говорит с таким непривычным для неё блеском в глазах.

И если цель одна
И в раю, и в горе,
То тот, кто не струсил
И вёсел не бросил -
Тот землю свою найдёт.

«Свою землю»... Не город, не приют, не место в социальной таблице. А именно землю. Точку опоры в мире, который сам потерял почву под ногами, провалившись в каверны. Ту самую, крепкую скалу, к которой можно причалить после всех бурь. Наверное, это одна из моих мотиваций, что бы узнать что скрыто за туманом прошло.

Я замолчал, дав последним словам раствориться в тихом шелесте ветра над крышами. Эта песня была не отсюда. Она была как артефакт из каверны - чужая, древняя, хранящая в себе дух мира, которого больше нет. Но в её простой и яростной правоте было больше правды, чем во всех учебниках по истории Нового Эриду. Она пела о том, что важно на самом деле: о верности, об упрямстве, о поиске. О том, чтобы не бросать дела на половине пути, о том что бы двигаться вперед и в конце концов прийти к цели.

Я полежал ещё немного, глядя в безупречно синее, чуждое для облаков небо. Хвост медленно улёгся, шерсть пригладилась. Но внутри осталось тихое, настойчивое эхо того напева. Оно было как клятва самому себе.

Что ж. Значит, придётся искать. И не бросать дела и не опускать руки. Даже если мир, в который я попал, состоит из невежества, глупости и забытых истин.

Нет невежества - есть знание.

Нет страха - есть могущество.

Я - сердце Силы.

Я - путеводный огонь Света.

Я - таинство Тьмы.

В равновесии с хаосом и гармонией,

Бессмертный в Силе.

- Викт, хватит балду пинать. Пойдем, ты и так пропустил урок физики. Осталась последняя физкультура.

Голос донёсся снизу, пробиваясь сквозь мою солнечную нирвану. Знакомый, ровный, с лёгкой, неизменной ноткой превосходства в интонации. Максимильян Август, он же просто Макс. Мой вернейший (и единственный) друг, а также неофициальный глас разума, дипломат и мастер по выходу из сложных ситуаций в нашей маленькой компании. У нас негласное разделение обязанностей: я отвечаю за генерацию приключений, безумных идей и ситуаций, из которых нельзя выпутаться честным путём. Макс - за то, чтобы мы из этих ситуаций всё-таки выпутывались с минимальными потерями для репутации, здоровья и школьного имущества.

Макс - круглый отличник, сын кого-то очень важного и неприлично богатого (детали он опускает, но качество его пенала и невидимая охрана, иногда маячащая вдали, красноречивее любых слов). По характеру - язвительный и слегка высокомерный сноб. По крайней мере, именно такое впечатление он производит на всех с первого взгляда: безупречная форма, холодный взгляд, фразы, от которых учителя сыплют похвалами, а одноклассники чувствуют себя неучами.

Но если пройти это минное поле язвительности, переплыть океан снобизма и не сгореть от сарказма, то в глубине обнаруживается... просто пацан. Одинокий, с вечным, беспокойным «шилом» в одном известном месте. Он отчаянно хочет приключений, настоящего общения, дурацких игр и той простой, чумазой дружбы, о которой читал в книжках. Но он панически боится, что его снова обманут. Он уже однажды «обжёгся на дружбе за деньги», как сам это называет, когда его окружили подхалимы и льстецы. Теперь его скорлупу - из язвительности и сарказма, пробить задача не для слабонервных. Зато, если проявить терпение и не испугаться первых колкостей, можно приобрести друга, который за тебя в огонь и в воду, а в случае чего - вытащит тебя и из огня, и из воды с помощью папиных связей и собственной изворотливости.

- Нихатю! - огрызнулся я по-детски, играя на публику из одного человека. Для пущего эффекта я начал молотить пятками и ладонями по прогретой, мягкой кровле, катаясь по ней на спине, как разъярённая, но ленивая гусеница. Солнце было таким тёплым, а мысли - такими гладкими... Не пойду! Физ-ра - это принудительный труд под видом оздоровления нации! Я объявляю забастовку!

- Надо. Давай, подъём. - Макс стоял, заложив руки в карманы идеально отглаженных коротких штанов, и смотрел на меня с выражением лица учёного, наблюдающего за интересным, но слегка неадекватным экземпляром фауны. - Или ты хочешь, чтобы я брызгалку принёс?

Его глаза сощурились, и в их голубой, обычно холодной глубине блеснул подозрительно знакомый, озорной огонёк. Появились те самые «бесенята», которых я видел лишь пару раз - когда он предлагал взорвать школьный туалет или натереть доску мылом. В эти редкие моменты Макс сбрасывал маску наследника империи и становился просто Максом - любителем розыгрышей с доступом к недетским ресурсам.

- Хшш! - я зашипел для солидности, приподнявшись на локтях. Мои уши, которые я никогда не прятал под волосами, наверняка прижались к голове. - Только попробуй. Ты меня знаешь, я тот ещё злопамятный кот с извращённым чувством юмора. Просто нассать в туфли мне будет мало. Я найду твою заначку печенья и схомячу все в одно лицо, а после еще что-нибудь придумаю.

Макс на секунду замер, лицо его оставалось непроницаемым, но я уловил лёгкое подрагивание уголка рта.

- Это была дискриминация, - констатировал он сухо, снова надевая маруску оскорблённой невинности.

- Нет, - парировал я, окончательно поднимаясь и отряхивая с формы прилипшие кусочки гравия с кровли. - Я - тирен. Мне можно так шутить. Это как толстые могут шутить про толстых, рыжие - про рыжих, а дворяне - про свою вырождающуюся аристократию. Это внутреннее право угнетённой группы на самоиронию. А твои туфли - это символ угнетающего класса. - Я закончил речь с важным видом, хотя половину терминов вытащил из прошлой жизни, не особо вникая в смысл.

Макс смотрел на меня секунд десять. В его взгляде бушевала внутренняя борьба: желание найти логическую уязвимость в моей тираде, раздражение от её абсурдности и... та самая, скрываемая, дружеская снисходительность.

- Умываю руки, - наконец произнёс он, делая изящный, отстранённый жест, будто сбрасывая с пальцев невидимую пыль. - Твоя логика странная, и вероятно, где-то незаконная. Но кто я такой, чтобы её осуждать? Он повернулся и зашагал к пожарной лестнице, бросив через плечо: - Идём. Если опоздаем, заставят мыть весь спортинвентарь.

Я фыркнул, но послушно поплёлся за ним, в последний раз окинув взглядом своё солнечное убежище. Приключения ждали. А с Максом они, по крайней мере, редко заканчивались в кабинете у директора. Чаще - где-нибудь на крыше другого здания или в заброшенном тоннеле метро, с пиратской добычей. Это того стоило.

Я в последний раз осмотрел крышу - свой мимолётный трон из солнечного света - и наконец поднялся на ноги. Отряхнул тонкую куртку и штаны от мелкой присыпки гравия и городской пыли, которая вцепилась в ткань. Затем направился к спуску.

Здание школы, надо отдать ему должное, было построено с определённой долей извращённой логики. Оно напоминало перевёрнутую букву «Т». Два парадных входа располагались на концах верхней перекладины, обращённой к главной улице. Со стороны «ножки» буквы зиял единственный, более утилитарный проём, служивший одновременно пожарным выходом и входом прямиком в спортзал. Но самый интересный портал находился на стыке перекладины и ножки - узкий тамбур с массивной железной дверью, откуда начиналась лестница. Она была в середине здания: с выходом на все три этажа, доступом в подвал, где хранилось старое оборудование, в чердачное помещение с зияющими трубами и, конечно, сюда - на плоскую крышу, мой личный небесный остров. Архитектор, должно быть, был большим поклонником лабиринтов или бегства от реальности.

- Физ-ра в зале или на территорию пойдем? - спросил я, нагоняя Макса, который уже ждал у лестничной клетки с выражением лица, говорящим «я каждый раз удивляюсь твоей способности находить самые нелепые места для отдыха».

- Учитель Чжан передала через старосту, что занимаемся на территории. Сегодня должен быть зачёт по полосе препятствий и выносливости, - отрапортовал он, с явным неудовольствием поморщившись. Полоса препятствий под майским солнцем означала жару, пот и высокую вероятность порвать свою форму.

- Отлично! Разомнёмся заодно! - моё настроение, напротив, взлетело до небес. Всё, что связано с движением, лазаньем и преодолением препятствий, было моей стихией.

- Чёртов кошара… - тихо, но с отчётливой долей зависти буркнул Макс и первым шагнул в прохладный полумрак лестничного пролёта.

Да, с чисто физическими нагрузками у меня отношения были куда более гладкие, чем с иероглифами. Моё тело, было удивительно послушным и гибким. Оно не просто делало движения, а примешивало в них ловкость и грацию. В сравнении с человеческим восприятием, моё было просто другое: быстрее, острее, больше завязанное на рефлексы, чем на обдумывание. Это имело и побочные эффекты: среди детей-тиренов, особенно хищных пород, диагноз СДВГ - синдром дефицита внимания и гиперактивности - был не редкостью, а почти нормой. Наш мозг был настроен на скачки, а не на монотонное сидение. Школа же требовала как раз обратного.

Чтобы ускорить спуск, я, выйдя на середину первого пролёта, без раздумий перепрыгнул через перила - невысокие, но всё же - и приземлился на ступеньки этажом ниже, мягко пружиня на носках. Продолжил спуск этим рискованным, но эффективным методом, используя лестничные клетки как своего рода парковый тренажёр. Макс же, не желая отставать, но и не рискуя ломать шею, избрал более консервативный, но не менее запретный способ - съехал вниз по гладким, отполированным годами перилам, как по рельсам.

Внизу, в предбаннике спортзала, царила тишина, нарушаемая лишь эхом наших шагов. Мы оказались последними. Все наши одноклассники уже переоделись и ушли на спортивную площадку за зданием. Воздух в раздевалке был тяжёлым от запаха пота, дешёвого мыла и старого дерева.

Переодевание заняло у нас считанные минуты. Я скинул школьную куртку и штаны, натянув вместо них простые тёмные шорты и свободную борцовку. Макс же, облачился в классический спортивный костюм из какой-то умной, отводящей влагу ткани, которая стоила, наверное, как полмесяца моего содержания в приюте.

- Форму всё ещё не приобрёл? - бросил он, завязывая шнурки на идеально белых кроссовках. - Могут с урока выгнать. Чжан на этом помешана.

- Не выгонят, - флегматично ответил я, проверяя, удобно ли лежит хвост. - Я в соревнованиях от школы участвую. По гимнастике. Для неё я - потенциальная медаль, а не нарушитель дресс-кода.

- Зачем драконить Чжан? - Макс поднял бровь. - Она и так злая как тролль, разбуженный посреди зимы, а ты своим пофигизмом ей настроение портить будешь. Она же потом на всех сорвётся.

- Не наговаривай на эту почтенную старушенцию, - парировал я, хотя внутри с ним соглашался. Учитель Чжан была живой легендой, способной одним взглядом заморозить кровь. - Она неплохая бабка в душе. И знает она, что меня в ваши стандартные костюмы не обрядишь. Хвосту неудобно, в синтетике душно, ткань не дышит и всё жмёт. А в этом - я потягиваю ткань борцовки, - мне норм. Свободно.

Макс замолчал на секунду, его взгляд скользнул по моей простой, местами поношенной одежде, а затем перешёл на его собственный, наряд.

- Ты не думал, что это вообще-то плохо? - спросил он неожиданно тихо, без привычной язвительности. - Что у тебя такая… реакция на обычную одежду? Что это не просто неудобство, а ещё одна черта, которая тебя отделяет?

Вопрос повис в воздухе, неожиданно острый. Я пожал плечами, стараясь сохранить беззаботность.

- Макс, ну честно, даже если думал… Что с того? Что я могу поменять? - я посмотрел ему прямо в глаза. - Если скажешь «купить подходящую», то вспомни, где я живу. Мой бюджет на одежду - это то, что перестало нравиться другим воспитанникам или что удалось выпросить у спонсоров. Не до жиру мне.

- Эх… – Макс не очень громко, но продолжительно выдохнул, и в этом звуке было разочарование - не мной, а ситуацией. Он покачал головой, словно отгоняя неприятные мысли, а потом отмахнулся рукой, резко закрывая тему. Разговоры о деньгах и приюте всегда были для него минным полем - между его миром и моим лежала пропасть, которую не всегда получалось перепрыгнуть даже дружбе.

- Ладно. Пойдём, а то опоздаем на построение.

Он махнул рукой и направился к выходу на залитую солнцем спортивную площадку. Я потянулся за ним, чувствуя лёгкий укол той самой «отдельности», о которой он сказал. Но тут же отогнал это чувство. Сейчас предстояло не рефлексировать, а бегать, прыгать и карабкаться. А это я умел лучше, чем кто-либо в этом школе. По крайней мере, я так считаю.

Спортивная площадка, залитая безжалостным апрельским солнцем, встретила нас уже сформировавшимся строем одноклассников и зорким, как у стервятника, взглядом учительницы Чжан… Знаете, на секунду отвлекусь. Для меня, носителя обрывков культур из прошлой жизни, это имя звучит дико забавно. «Джан» у некоторых народов с Кавказа — это «душа», ласковое обращение, что-то вроде «родной», «милый», «душечка». Тёплое, почти нежное слово.

А теперь взгляните на нашу Чжан.

Это не душа. Это — кремень. Монумент несгибаемой воли и педагогического садизма. Ей, по слухам, сто лет, и в её жилах течёт не кровь, а яд. Она выглядит так, будто её выкопали из древнего кургана, отряхнули от земли и поставили преподавать — и не абы что, а физкультуру. Каждый её урок — это маленький ад для лентяев, жирничей и меня, хотя я сам нарываюсь.

Так вот, выйдя на площадку, мы с Максом увидели эту самую картину: вымуштрованный класс, замерший в почтительном молчании, и эту самую старушку, которая безмерно любит преподавать «физическую культуру» и «спорт» в их самом суровом, спартанском понятии.

Зная эту «милую» бабулю, нас ждал не урок, а очередная сессия под кодовым названием «сделай и сдохни». Вообще, это ходячее ископаемое прославилось на всю школу умением нагрузить подростков так, что к концу занятия они не ноги волочат, а ползут на брюхе, мечтая о блаженстве небытия. У неё есть какое-то шестое чувство для выявления последних резервов организма и безжалостного их опустошения. (И живые позавидуют мертвым).

Но у нас с ней — особые отношения. Непримиримая, тихая (пока что) война. Хотя, назвать это войной — сильно погрешить против истины. Это скорее эпическое противостояние между моей кошачьей упоротостью («не сдамся, даже если сдохну, потом воскресну и доделаю») и её, с позволения сказать, садистскими наклонностями в педагогике.

Она — вечный двигатель усложнения. Каждую новую тренировку, каждый зачёт она превращает в личный вызов, специально для меня добавляя какую-нибудь адскую деталь: прыжок выше, дистанцию длиннее, время меньше. А я, проклиная всё на свете, этот вызов принимаю. И не просто выполняю, а стараюсь сохранить при этом жизнерадостную улыбку и видимость лёгкости, даже когда лёгкие горят огнём, а мышцы кричат о пощаде. Для неё это игра в кошки-мышки, где она — опытная кошка, а я — нахальная мышка, которая никак не хочет понимать, что её должны съесть.

У нас даже ведётся негласный счёт. Она выигрывает очко, когда я, выполнив её сверхнорму, всё же падаю без сил или не могу скрыть гримасу боли. Я забираю очко, когда прохожу её адскую полосу с шуткой на устах и блеском азарта в глазах, заставляя её едва заметно хмыкнуть или сурово кивнуть — что равносильно бурным овациям.

На данный момент счёт, увы, не в мою пользу: 32:12. Двенадцать моих маленьких побед против тридцати двух её безоговорочных триумфов. Но мой дух не падает! Врагу не сдаётся, и наш гордый варяг — то есть я, Викт, кот-тирен из приюта — не сложит лапки! Я буду уворачиваться, прыгать, карабкаться и улыбаться. Потому что в этой абсурдной борьбе есть свой, странный смысл. Это мой способ доказать — ей, одноклассникам, а в первую очередь самому себе, — что моё «не такое» тело, мои «неудобные» инстинкты и моя упрямая «природа» — это не недостатки. А против древней, как мир, Чжан — это, пожалуй, самое подходящее оружие.

Чжан, заметив наше опоздание, медленно, со скрипом несмазанных суставов, повернула голову. Её взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по Максу в его безупречной форме, а затем утяжелился и опустился на меня, в моих потрёпанных шортах. В уголке её тонких, бескровных губ дрогнуло нечто, отдалённо напоминающее усмешку охотника, увидевшего долгожданную дичь.

«Начинается», — подумал я, чувствуя, как по спине пробегает знакомый, бодрящий холодок адреналина. И тихо, про себя, добавил: «Держись. Сегодня счёт будет 32:13».

* * *

- Бабка Чжан - джан!

Я, в своём обычном, нагло-игривом стиле, увидев эту не в меру активную бабулю, сделал стремительный разбег в её направлении. Мой план был прост: подлететь, поддеть ее и завопить что-нибудь дурацкое. Но Чжан была не из тех, кого можно застать врасплох.

Я даже не понял, как это произошло. Не было ни видимого движения, ни взмаха. Просто в один миг я мчался к ней, а в следующий - мир резко перевернулся, и гравий площадки стремительно приближался к моему лицу. Лишь на последнем издыхании рефлекса я успел отвернуться, подставив под удар не нос, а ухо и щеку. Бум. Впечатался в землю с глухим стуком, подняв небольшое облачко пыли.

- Шантрапа! - прозвучал над моим ухом высокий, сухой, как скрип старого дерева, голос. Он был тихим, но от него вздрогнули, казалось, все камни на площадке.- Никакого уважения к старшим! Ничего, сегодня снова буду его прививать. А ты, шалопай, - её взгляд, колючий, как ёж, впился в меня, - сегодня занимаешься по усиленной программе.

От этой фразы меня прошиб не просто холодок. По моей коже, пробежала целая стая ледяных мурашек, сделав её бледной и гусиной. Пипец, котёнку. Вашпе пипец. «Усиленная программа» у Чжан означала что-то среднее между каторжными работами и тренировкой спецназа.

На лице этого живого, просроченного сухофрукта проступила откровенно садистская, довольная ухмылка. Казалось, она только этого и ждала - моего дурацкого выпада, чтобы с чистой совестью устроить ад.

Нас построили, и весь класс, бросив на меня полные то ли жалости, то ли облегчения взгляды, отправился на так называемую «лёгкую» пробежку. Пять кругов по четыреста метров - итого два километра в спокойном темпе. Мне же, под одобрительный кивок Чжан, был назначен ускоренный темп и дистанция в три километра. Потом были общеразвивающие упражнения, от которых у обычных смертных тряслись руки: отжимания, приседания, пресс, подтягивания, брусья, подъёмы ног на перекладине. К моему «стандартному» набору Чжан милостиво добавила берпи - это адское упражнение, где ты падаешь в упор лёжа, отжимаешься, потом подскакиваешь и выпрыгиваешь вверх, - и, в качестве апогея милосердия, прохождение полосы препятствий на время. Не один раз. Три.

Урок для класса давно кончился. Ребята, красные и запыхавшиеся, поплелись в раздевалки. А я всё ещё находился на залитой закатным солнцем площадке, превращаясь в одну большую, ноющую мышцу, и продолжал заниматься под индивидуальным, неусыпным присмотром садюги. Она сидела на скамейке, попивая воду из старой армейской фляжки, и наблюдала за моими мучениями с видом знатока, оценивающего работу сложного, но перспективного механизма.

- Значит так, шалопай, - наконец нарушила она тишину, когда я, закончив очередную серию берпи, просто рухнул на спину, глотая воздух ртом, как рыба. - На соревнованиях чтоб не смел позорить школу своими выходками! Видела я запись, что ты вытворял на прошлых. Словно не гимнастику показывал, а с невидимым врагом дрался. Ты вообще с кем занимаешься? Кто тебя так «ставит»?

- Сам… - прохрипел я через силу, поднимаясь на дрожащих ногах для нового подхода. Воздух обжигал горло.

- Тогда понятно, почему столько технических ошибок, - констатировала она, и в её голосе не было насмешки, а лишь суровая констатация факта. - Ты вообще хотя бы понимаешь, что смог пятое место взять исключительно благодаря природным кондициям? Благодаря тому, что ты - гибкий, быстрый и не в меру упрямый? Или уже возомнил себя мастером, которому техника не нужна?

Её слова, как ледяная вода, окатили моё разгорячённое сознание. Я замер в нижней точке жима, чувствуя, как жжёт в мышцах.

- Никто не станет обучать тирена, если он склонен к использованию инстинктов, - выдохнул я, поднимаясь и начиная последний, уже чисто на воле, подход. - Это официальная позиция. Я - неконтролируемый элемент.

- Так возьми их под контроль! - её голос прозвучал резко, почти как удар хлыста. - Не давай им вести себя. Веди их сам!

- Не хочу! – вырвалось у меня с неожиданной горячностью. Я закончил упражнение и выпрямился, глядя на неё. - Без них… мир кажется тусклым. Плоским. Как будто одну краску из картины вымарали. Инстинкты - это не шум. Это… цвет жизни. Запах молодости. Острота ощущений. Я не хочу жить в чёрно-белом мире ради мелких поблажек от государства!

Чжан долго смотрела на меня. Нескончаемые секунды. В её старых, глубоко посаженных глазах что-то мелькнуло - не гнев, не раздражение. Что-то похожее на усталое понимание.

- Дитя… - тяжело вздохнула она, и в этом вздохе было больше возраста, чем во всём её теле. - Не будь максималистом. Послушай эту старуху.- Она намеренно сделала ударение на слове, и уголок её губ дрогнул. - Жить так, как живёшь ты, - проще. Инстинкты диктуют тебе шаги, подсказывают решения, берут на себя часть нагрузки… Но, дитя моё, проще - не значит лучше. Часто как раз наоборот. Мастер - не тот, кто идёт по течению, даже если это течение в его собственной крови. Мастер - тот, кто может повернуть реку вспять, когда это нужно.

- Я следую духу охоты! - заявил я вдруг с новой силой, высоко задрав подбородок и выпятив грудь колесом. Мои уши встали торчком, а хвост поднялся трубой, пушистой трубой. - А дух охотника пробуждается лишь в том, кто готов довериться самому себе целиком и полностью! Без остатка!

Чжан смотрела на мой театральный, наигранно-героический вид. Потом медленно, снова превращаясь в сгорбленную старушку, покачала головой.

- Обормот. Упрямый, глупый обормот. - Она махнула на меня ладонью, словно отгоняя назойливую муху. - Свободен. Можешь идти. И завтра - без опозданий. А то добавлю утяжелители.

И, деланно кряхтя и жалуясь на старые кости, она поднялась со скамейки и поплелась в сторону коморки спортзала, оставив меня одного на пустой, остывающей площадке.

Я стоял, чувствуя, как адреналин спадает, оставляя после себя пустоту и лёгкое головокружение. Её слова висели в воздухе, тяжёлые и неудобные, как чужие гири. «Проще - не значит лучше». Я поднял взгляд к небу, где зажигались первые звёзды. Может, она и права, эта старая садюга. Но как объяснить ей, что для меня «лучше» - это не чистая техника и медали. «Лучше» - это чувствовать себя живым. Даже если это больно, неудобно и глупо. Даже если за это приходится платить пятыми местами и индивидуальными «усиленными программами». Пока что эта цена казалась мне справедливой.

Я преклоняюсь перед её возрастом - не как перед цифрой в паспорте, а как перед целой эпохой, отложившейся в её характере пластами мудрости, терпения и спокойной силы. Этот возраст принёс с собой не просто морщины, а своеобразную карту пережитых бурь и тихих радостей, прочитанную в морщинах у глаз и в манере держать спину. В её присутствии чувствуешь связь с чем-то большим, кем-то кто видел старый город, узрел его падение в первых рядах и прожил достаточно, что бы передать эту мудрость нам.

Но что восхищает меня ещё больше - так это то, как она сумела сохранить внутри этого почтенного возраста неугасимую искру молодости. Не ту легкомысленную, ветреную юность, а огненную, волевую молодость духа. Где-то глубоко под слоями опыта и суровой дисциплины в ней всё ещё живёт та самая девушка, которая когда-то впервые взяла в руки свою судьбу и больше не опускала ее хвост. Она редко позволяет этой своей части показаться наружу - разве что в мгновенной, молниеносной реакции на мои выходки или в редкой, почти неуловимой ухмылке, когда кто-то преодолевает себя. Но сам факт, что этот огонь не погас, что он всё ещё греет её изнутри и питает её невероятную, почти нечеловеческую энергию, - это чудо, перед которым я снимаю шляпу.

Её забота о нас, её «шалопаях» и «шантрапе», не кричащая, но оттого не менее настоящая. Она не балует нас сладкими речами. Нет. Её забота - жёсткая, как горный гранит, и требовательная, как долг родины к рядовому срочнику. Она видит - когда у кого-то дрогнула рука на последнем подтягивании, когда кто-то пришёл с потухшим взглядом. И тогда в её глазах, обычно холодных, как сталь, может мелькнуть что-то похожее на понимание. Она не станет жалеть вслух - она просто подойдёт и поправит технику, бросив на ходу: «Не горбаться, дышы глубже. Всё у тебя получится». И эти простые слова, сказанные её скрипучим, но твёрдым голосом, порой значат больше, чем все одобрительные речи других учителей.

Её крик, замечания, способность «прививать уважение» через суровость - это не проявление злобы. Инструмент. Такой же, как гантели или турник. Она шлифует нас, сбивая ребром ладони нашу лень, наше разгильдяйство, наше юношеское «и так сойдёт». Она требует от нас не просто выполнить норму, а преодолеть себя - и в этом, возможно, и заключается самая большая забота, которую только может проявить наставник. Она верит, что мы способны на большее. И её гнев - это гнев разочарования, когда мы сами в это не верим.

Наверное, если мне суждено дожить до её седин и не потерять по дороге себя, я хотел бы быть именно таким. Не обязательно крикливым или саркастичным, но таким же цельным. Таким же несгибаемым. Способным, несмотря на годы и усталость, каждое утро выходить к людям - к детям, к таким же упрямым и неудобным, каким являюсь сам, - и своим примером, своей неугасимой внутренней активностью показывать им: смотрите, жизнь - это движение. Это борьба с ленью и с собственной слабостью. И её можно прожить не тихо доживая, а громко, ярко, до последнего вздоха оставаясь в строю.

Но всё это - дела далёкого, туманного будущего. А пока что я, восьмилетний ребенок с памятью прошлого и кучей проблем, просто стою под тёплыми лучами заката на пустой площадке и чувствую странную, согревающую грудь благодарность. Благодарность за то, что на моём пути встретилась именно такая «джан» - не «душа» в сладком смысле, а душа-учитель. У которой есть чему поучиться не только мышцам, но и сердцу. И даже если завтра она снова опрокинет меня лицом в гравий за очередную глупость, это уважение от этого не станет меньше.

* * *

«Я буду жить и буду брать от жизни, всё что могу и даже что нельзя,
Пока я молод, я хочу бодриться, ведь жизнь одна и к моей радости одна,
Пока есть силы буду их нещадно тратить, концерты, водка, пляски до утра,
Ночные пьянки и с гитарою на кухне и 3 аккорда снова на ура!»

Напевая незамысловатую, но до невозможности запоминающуюся мелодию Йерша, я шагал по тротуару, подставляя лицо тёплому, почти летнему солнцу. Воздух пах нагретым асфальтом, цветущей где-то в палисадниках сиренью и свободой — той особой, послешкольной, когда впереди целая куча ничем не занятого времени. Макс шёл рядом, легко подхватывая мелодию и создавая почти профессиональный второй голос. Если быть до конца честным, то певцом из нас двоих был именно он. Мои собственные вокальные способности, мягко говоря, оставляли желать лучшего, и это было очевидно не только мне — прохожие порой оборачивались с удивлённо-сочувствующей улыбкой. Интересно, откуда Макс знал слова? Я сам когда-то научил его — правда, нецензурной версии, за что мы оба однажды получили строгий выговор от классного руководителя. Наш «креативный подход к народному творчеству», как она это назвала, не был одобрен.

Куда мы идём? Прекрасный вопрос. Чёткого маршрута не было вовсе. Мы просто шагали вперёд, доверяясь извивам улиц, собственному любопытству и капризу судьбы. Рюкзаки за спиной были подозрительно лёгкими — пара тетрадей, пеналы, никаких кирпичеобразных учебников. В местных школах, к счастью, давно внедрили удобную, почти американскую систему с индивидуальными шкафчиками. Шкафчик в рост человека. Внизу — отсек для сменной обуви, чуть выше — для спортивной формы и самого рюкзака, затем длинное отделение с вешалкой для куртки или пиджака, а на самой верхней полке аккуратно стояли книги. Удобно, практично, но и здесь не обходилось без странностей. Домашние задания стали почти мифическим понятием — их или не задавали вовсе, или задавали так редко, что все успевали забыть.

И вот, казалось бы, живи и радуйся. Но расслабляться не приходилось: учёба здесь была делом плотным и основательным. Занятия начинались ровно в восемь утра и тянулись до четырёх дня — к концу недели от такого графика в голове гудело, а ноги сами несли домой. С двенадцати до часу тридцати был перерыв на обед и передышку, а вот обычные перемены между уроками длились всего десять минут — едва-едва хватало, чтобы добежать до нужного кабинета, не то что перевести дух. Школа, по крайней мере, кормила нас дважды в день — завтраком и обедом, что было серьёзным подспорьем для семейного бюджета. Ужин уже оставался на откуп дома. У большинства ребят после занятий начиналась своя «вторая смена» — кружки, секции, клубы по интересам. Я же обходил их стороной. Меня туда не особо тянуло, да и принимали без восторга — моя гиперактивность и вечное СДВГ слишком часто приводили к казусам: то что-нибудь уроню с грохотом, то не вовремя перебью, то просто не могу усидеть на месте. Это создавало стойкую репутацию неудобного, проблемного ребёнка, с которым проще не связываться.

— Читал недавние новости? — внезапно нарушил тишину Макс. — Говорят, что Секция 6 будет тестировать новейшее оборудование для виртуального погружения. Интересно, что за зверь такой и потянет ли оно Мияби.

— Не фанат Мияби, — пожал я плечами. — Знаю, что она сильная, но она уже… старовата для такого, нет? Мне Сосаку как-то ближе по духу.

— А как же твоя ненаглядная Эллен? — глаза Макса коварно сузились, а в уголках губ заплясали знакомые бесенята. — Что, бросишь её? Разобьёшь любящее девичье сердце? И останется она с глазами, полными неизбывной печали, которая будет точить её душу вечность.

Эта язвительная сволочь пакостно лыбилась. Прекрасно же знал, что Эля для меня — друг, кент, старшая сестра по духу и вообще почти член семьи. Я же не Таргариен, в конце концов, чтобы заводить романы с близкими родственниками!

— Это тебе она голову откусит, если проголодается среди ночи, — парировал я. — Проснётся от запаха твоего дорогого одеколона и цап тебя за ногу. Сочтёт за изысканную закуску.

— Ха! А ты думаешь, они чем-то принципиально отличаются? — Макс развёл руками, изображая философа.

— Ксенос и ксенос. Я не в Империуме живу, чтобы всех ксеносов подряд искоренять, — фыркнул я. — У меня подход более индивидуален.

— Империум? — Макс резко остановился и уставился на меня с неподдельным, интересом. В его голосе прозвучала та самая нота, которая означала, что он учуял что-то новое, странное и а потому невероятно занимательное. — Это что ещё такое?

Внутри у меня что-то ёкнуло — смесь предвкушения и лёгкой мстительности. Он ввязался, и отступать теперь поздно. На лице сама собой расцвела медленная, мстительно -торжествующая улыбка.

— О-о-о, друг мой, — протянул я, смакуя каждый звук. — Это очень и очень правильный вопрос. Стоило его задать. Так вот, слушай и внимай, ибо познание начинается с основ. В начале был Он… Бог-Император Человечества…