Усилитель 5. Дипломатическая академия

Владимир. Окраина города.

– Я не буду тебя останавливать; я с тобой, – сестра Татьяна аккуратно ступает по рубероиду, а подойдя, вкладывает мою руку в свою …

– Забавно, – говорит Татьяна, глядя на наши руки, – когда-то я могла обе твои ладони положить в свою руку. А сейчас – моей руки хватает только чтобы обхватить кончики твоих пальцев.

Поворачиваюсь к ней: – Это только мой выбор. Ты не должна это делать.

Сестра Татьяна отрицательно качает головой: – Я не смогу жить, если буду знать, что тебя больше нет. Я и так задержалась на этом свете и должна была погибнуть пятнадцать лет назад. И эти полтора десятилетия подарил мне ты. Счастливых пятнадцать лет. Как быстро они пролетели!

С изумлением смотрю на неё: – Должна была погибнуть?

– Да. Когда тебя нашли около монастыря, я сама-то в обители была всего пару месяцев… И умирала.

Увидев моё недоумения, сестра Татьяна пояснила: – Тогда, давно, тем летом, я замуж собиралась. В мединституте училась, была на стажировке, и к моим родителям приехали родители жениха и он тоже, договариваться о свадьбе. Я тоже собиралась приехать, но за несколько дней до этого в районе, где я проходила стажировку, началась эпидемия. И меня попросили хотя бы на день задержаться. Ну, я подумала, что стоит помочь, и ещё день поработала. А ночью меня разбудили: оказалось, в доме моих родителей случился пожар, и вся моя семья и семья жениха погибли. И это была не случайность, а поджог – двери дома были заблокированы снаружи, а в окна закинули бутылки с кислотой и какими-то горящими компонентами. Шансов у них не было…

– За что твоих родственников и жениха сожгли?

– Ты же знаешь, что я из мольфарской семьи. И мой отец предсказал, что моя семья воспитает владыку, который разрушит Польшу. Польские спецслужбы давно выслеживали моих родственников, и, видимо, решили действовать.

– А он не мог скрыть это предсказание? Тогда бы за вами и не охотились.

– Мольфар не может говорить или не говорить. Ведь он произносит не свои мысли и предположения, он всего лишь речеизлучатель тех слов, что вложил в него Бог. Были случаи, когда мольфары пытались уйти от выполнения своего долга, но попав в публичное место, их как будто заклинивало и они «деревянным голосом» произносили предсказание.

Вздохнув, Татьяна продолжила: – Меня ночью разбудили друзья, посадили в машину, куда-то повезли. День я провела в неведении в домике лесника; ночью меня перевезли в другое место. Оказалось, меня преследуют, и друзья отца старались меня спрятать. Так я и бежала, иногда за ночь переезжая с места на место по два, а то и три раза, меняя место ночлега. Погоня становилась всё ближе, и меня переправили через границу, в Россию. Через несколько дней я узнала, что моего проводника запытали до смерти. Из Киева меня переправили в Смоленск. Но и там было опасно; перевезли в Москву. Евич прислал машину, меня забрали и спрятали в госпитале, во Владимире. А потом переодели в монашку и вместе с несколькими сёстрами из монастыря, помогавшими в госпитале, перевезли к матушке Юлиане.

Татьяна вновь вздыхает: – И только в монастыре, за его толстыми стенами, я почувствовала себя в безопасности. Бежать больше было не нужно. Но вместе с этим пришло осознание ещё одной мысли – в моей жизни больше ничего не осталось. Для меня семья значила всё – и вдруг её не стало: родителей, бабушки, младших братьев и сестёр. Жениха. У меня пропал интерес к жизни, просто воли жить не осталось, как будто исчез стержень, на котором держалось моё будущее; и оно рассыпалось в прах. Я ходила, спала, ела, работала. Но моя жизнь стала пустой – все мысли были там, «до». Я медленно умирала и ничего не могла с собой поделать; похудела, осунулась и думала, что мне совсем немного осталось… Несколько раз матушка игуменья пыталась меня вразумить. Но ничего не помогало. Если болит душа, то ни словами, ни лекарствами такую болезнь не вылечить. И тут в монастыре появился ты. И матушка игуменья поручила мне о тебе заботиться.

– Когда тебя, годовалого, принесли, ты уже ходил, слова знал, – смахивая слезу улыбнулась Татьяна. – Всё время стоял в кроватке и когда кто-то входил, стучал ладонью по перилам, говорил: «Мама!». И возмущался, топая ножкой и разводя руками. А недели две спустя, захожу я в твою комнату, а ты лежишь, повернувшись к стене и молча, без единого писка, плачешь. Ну не плачут так дети! Меня как морозом по всему телу обдали: понял ты, что тебя бросили. Ты больше не играл и не улыбался. И не плакал – слёзы сами изредка текли из твоих глаз. Ел, но очень мало, неохотно. Просто ложится в кроватку и сворачивался калачиком. И так мог лежать пока я тебя не забирала.

Смахнув ещё одну слезинку, сестра Татьяна продолжила: – Я брала тебя и часами носила на руках, убаюкивала, пела песни, что-то рассказывала, гуляла по улице. А ты воспринимал всё равнодушно. Твой румянец исчез, и ты тихо и молча таял, как восковая свечка.

– А потом, по прошествии многих дней, не знаю почему, я тебя кормила с ложечки, и ты улыбнулся, я взяла тебя на руки, и ты обнял меня. Я от счастья проплакала всю ночь. И подумала, что ты сделал первый шажок от пропасти, на краю которой уже стоял. И после этого ты по чуть-чуть стал оживать. Игрушку в руки взял… Снова пошёл, стал мычать, а потом и заговорил. Так и выжил. А с тобою выжила и я. А дальше ты всё уже знаешь.

– Да, знаю, – согласно кивнул я. – И вот всё закончилось!

– Андрей…, – попыталась заговорить Татьяна.

– Татьян, знаешь, когда я поднимался по лестнице, много о чем успел подумать, и одна забавная история вспомнилась: – В Древней Греции и Древнем Риме не было понятия «нуля». Они не могли прийти к мысли, что «ничто» существует и что его нужно как-то измерять. Вот и я «ноль». Меня не существует. Изначально. И этот прыжок – лишь акт справедливости, возвращение к равновесию, устранение ошибки. Я не ухожу от судьбы, я иду ей навстречу. Это просто исполнение неизбежного. И это только для меня. Тебя я не возьму – это только моя неизбежность. У тебя другая жизнь и другая судьба. Для надёжности я тебя даром укутаю, чтобы ты двинуться не могла.

– Как только тебя не станет, дар рассеется, и я шагну следом. Мы будем вместе. И, думаю, и отец Игнатий к нам вскоре присоединится.

– Он-то с чего?

– Он умирает. У него опухоль в желудке.

– Мне почему не сказали? – оторопело-возмущенно спросил я. – Да и смотрел я его недавно, перед Новым годом.

Татьяна сокрушённо вздохнула: – Это уже после новогодних праздников началось, а тебе он говорить запретил. Сказал, что тебе нельзя от триатлона отвлекаться. Ну, а, желудок – это такое место, где онкология очень быстро прогрессирует. Там метастазы уже пошли. Медики только руками возводят – даже Евич сказал, что сделать ничего невозможно.

– Как так-то? Как можно сравнивать триатлон с отцом Игнатием? Как можно меня с моим духовником сравнивать? Это же несопоставимые величины! – возмущённо говорю я. Перехожу на энергетическое зрение, бросаю его к монастырю… – Отца Игнатия там нет, – растерянно оглядываюсь вокруг.

– Он внизу, – говорит Татьяна.

Точно, вижу его. Осматриваю: у отца Игнатия в районе желудка большое сине-фиолетовое пятно. Бросаю ему обезболивающий, начинаю выстраивать преграду из подушечек дара, чтобы остановить болезнь.

Тяну Татьяну за руку: – Пошли быстрее вниз, мне ближе надо быть, на таком большом расстоянии подушечки сложно держать; там запущено всё… Пока вылечу...

Выйдя из подъезда, делаю несколько шагов к стоящей группе, и ноги буквально подламываются. Падаю на колени перед Игнатием: – Прости отче. Я так стремительно упал в своё горе, что не вспомнил ни об одной из опор, что держат меня в этом мире: ни о вере; ни о тех, кто меня любит; ни о тех, кого я люблю; ни о людях, что зависят от меня и на меня надеются; ни о моих кресте и даре…

Отец Игнатий осторожно, не сильно гладит мою голову: – Молись Господу и проси прощения. Бог человеколюбец, он простит. И я прощаю. Поднимись, Андрей.

Я поднимаюсь, духовник обнимает меня: – В жизни бывает всё. И это – лишь одно из испытаний на твоём пути. Дай Бог, чтобы другие были легче; и пусть Бог поможет тебе вынести остальные.

От отца Игнатия попадаю в объятия заплаканной Оксаны Евгеньевны Перловой, которая зацеловав и потискав меня, отступает, давая место игуменье Юлиане: – Сохранил тебя Господь! – улыбается настоятельница монастыря, и, перекрестив, целует.

Анатолий Дмитриевич и Геннадий Алексеевич Перлов, крепко, по-мужски, стискивают меня, и Геннадий Алексеевич задаёт полувопрос-полупредложение: – Может, сегодня у нас заночуешь?

Отрицательно кручу головой: – Заеду непременно завтра. Но сегодня в монастырь надо – для лечения отца Игнатия мне необходимо рядом находиться…

Крым. Южное побережье.

Цесаревич Александр Владимирович, стоявший на невысоком мысу уютной бухты, оглянулся, услышав приближающиеся шаги. Его помощник остановился в нескольких метрах: – Ваше императорское высочество, по плану сегодня Вы награждаете моряков-подводников, вернувшихся из дальнего похода. Если Ваши планы изменились или есть необходимость перенести или отменить мероприятие, надо сообщить сейчас, чтобы Вас к началу не ждали.

– Едем, – коротко бросил цесаревич. – Там сдвигать некуда, у них отпуска начинаются.

И сразу задал вопрос: – Форма в машине?

Помощник согласно кивнул головой.

– Ну, на ходу переоденусь, – цесаревич начал спускаться к автомобилям, и ещё не подошёл к ним, как сопровождение забубнило в рации о предстоящем выезде колонны.

Владимир. Квартира дворян Шиманских.

Ужин в семействе Шиманских проходил, на удивление, тихо. Отец Филипп Анжеевич, не спеша нарезая свиную рульку, тепло отозвался о кулинарных способностях супруги, но его никто не поддержал. Кроме жены, улыбнувшейся в ответ. Сын и дочь тихо ели, каждый глядя в свою тарелку. Глава семьи удивился такому необычному поведению обычно оживлённых детей: – Стас, Эля, вы какие-то притихшие сегодня. Вы не поссорились? Или что-то случилось?

– У меня всё в порядке, – раздражённо ответил сын.

– А у тебя, Элечка? – поинтересовалась мать, Галина Мартиновна.

После этих слов дочь уронила голову на руки и тихонько заплакала.

– Что ты плачешь, доченька? – Филипп Анжеевич в недоумении отложил столовые приборы.

– Потому что она дура, – раздражённо ответил Стас.

– Станислав, не ругайся. Веди себя прилично, – Галина Мартиновна даже пару раз не громко стукнула ножом по краю тарелки, призывая детей к порядку.

– Я не ругаюсь. Она полная и законченная дура. Я просто констатирую медицинский факт. Эту дуру лечить надо, и не уверен, что доктора помогут. Такое не лечится, – стал настаивать на своём сын.

Филипп Анжеевич отложил нож и вилку и сурово спросил: – Что у вас произошло?

– Андрей Первозванов… – начал Станислав.

– Директор твоего холдинга и который чемпион? – уточнил отец.

– Да. Он быстро закончил все дела в Москве, поступил в Дипакадемию и вернулся во Владимир. А эта – замутила с шахматистом. Андрей Первозванов ей билет на «Бал чемпионов» принёс и этот, талон, который на пошив бального платья императорскими портными… А в её комнате – все стены в портретах этого очкарика! Как же! Вничью сыграл с чемпионом мира! Е-2 – Е-4: претендент, нет стопроцентно – будущий владелец шахматной короны мира! Император пешек и ладей!

Насупившись и тяжело вздохнув, Стас продолжил: – Андрей увидел. Понял всё, и из квартиры выскочил, а Эля на улице, около подъезда, с этим уродом обнимается, и тот её тискает и слюни пускает.

– Аааа… дальше? – Галина Мартиновна замерла в напряжённом ожидании

– Я вообще удивился, как он их тут же не убил. И правильно бы сделал! А он просто как робот пошёл со двора.

Всё время, пока Стас рассказывал о дневном происшествии, Эля тихонько поскуливала на своём месте, шмыгая носом, теребя салфетку и уставившись в тарелку.

– Эльвирочка, может ещё всё нормализуется. Помиритесь, по молодости бывает…

– Исключено, – ответил сын. – Андрей такого не простит. Она для него больше не существует. Он вообще, настолько был… вне себя, что чуть жизнь самоубийством не покончил.

– Ты откуда знаешь? – ужаснулась мать.

– Когда он со двора зашагал, переставляя ноги и почти не сгибая их, я за ним пошёл: видел же, что с ним творится. Из-за этой дурёхи малолетней! Он как в беспамятстве был – смотрит и не видит ничего. И просто идёт, механически двигая ногами и руками. Я правильно сделал, что за ним пошёл: я его три раза из-под машин вытаскивал, на светофорах притормаживал. Он, по-моему, меня даже не заметил. Так, бормотал что-то, когда на автомобили натыкался или его толкали. Когда он через парк проходил, там длинная прямая аллея, я немного отстал и Перлову позвонил, Геннадию Алексеевичу; сообщил, что Андрей не в себе. А Первозванов дошёл до окраины, стоял-стоял… минут десять смотрел на солнце, потом развернулся и на крыши многоэтажек озирается… И в подъезд пошёл. Но к тому времени уже и Перловы подъехали, и его воспитатели из монастыря… Я ждать не стал, ушёл – это дело личное, семейное: если бы они не справились, я бы точно не помог. Но мне потом Перлов позвонил, поблагодарил, сказал, что всё в порядке…

– Элечка, так-то мы дворяне, а он по статусу простолюдин, – начала излагать свои мысли Галина Мартиновна. – Если мы подадим в суд, нам больше веры будет. И за примирение договориться о женитьбе. Или виру с него затребовать.

– Мама, ну ты фантазёрка! – раздражённо покачал головою сын. – Ты думаешь, Андрей в суд придёт и будет с нею там отношения выяснять? Дело вести поручат Дитерихсам, а они порвут нас и наших адвокатов, как Тузик грелку! Или Дитерихсы других юристов подтянут – запросто наймут какую-нибудь контору, специализирующуюся на семейном праве. Хотя – нафига кого-то нанимать? Вызовут этого очкарика, вытянут ещё несколько парней из бывших Элиных ухажёров, с которыми она по-плохому рассталась. А она со всеми расстаётся примерно так же, как с Андреем. И опа! Сериал «Секс в небольшом городе», сорок серий; смотрите ежедневное шоу, уважаемые владимирцы, прямо из зала суда! Не только «Элечку», нас всех с грязью смешают так, что не отмоемся и из Владимира придётся уезжать.

Ещё раз тяжело вздохнув, Станислав продолжил: – Вы мне вот что объясните. Когда я маленьким был, мне частенько от вас влетало. В основном, по делу; в принципе, сам косячил. И в юности вы мне постоянно свою точку зрения высказывали, порой просто продавливали и на мои аргументы внимания не обращали. Но на Элю за все годы вы голос даже раза не повысили, чтобы она ни творила и какие бы капризы ни разводила. Всё «доченька» да «доченька». Вы что, весь воспитательный запал на меня потратили? Или эксперимент проводили – старшего держим в чёрном теле, а младшенькой потакаем? И смотрим – что вырастет? Ну вот – получите: выросло – что выросло! Или какая-то другая была задумка?

Владимир. Монастырь.

Я проснулся от звука колокола. Отца Игнатия уже не было – он, видимо, поднялся чуть свет и сейчас должен в соборе читать «часы», а потом – служить заутреню. Вчера мы с ним и с Татьяной сходили на ужин в трапезную, где, увидев меня, монашки подходили с приветствиями. Потом несколько часов проговорили, параллельно я его лечил.

Ночной разговор был долгим. Хотя, скорее, это бы мой рассказ, и по мере того, как меня «отпускало», я вспоминал какие-то новые подробности. А что-то вообще представлялось в другом свете. И самое начало…

– А самое начало, – рассказывал я отцу Игнатию, – знаете, как у больных с позвоночником бывает: начинаешь разгибаться … и щелчок. И ты уже пошевелиться не можешь. Вот и у меня в мозгу как будто раздался такой «щелчок», который просто перемешал все мои мысли и думать логически я уже не мог. И страшно, конечно, было, когда там, у многоэтажки, я заглянул вглубь, в бездну. И моё лицо отражалось в этой чёрной нефтяной жиже. И на миг мне показалось, что это не отражение – что это я сам смотрю на себя. И того, второго, я боялся сильнее всего на свете.

– Ад и рай – это не только где-то там, – поразмыслив, отвечал отец Игнатий. – Каждый человек несёт в себе частицу божественного света, но и для малой толики тьмы в нём находится место. И в процессе жизни мы или разогреваем в себе этот божественный свет и увеличиваем его, уменьшая тьму внутри нас. Или наоборот. Даже самый сильный человек слаб. И для любого эта борьба с тьмой внутри себя – тяжёлая. А если человек, наоборот, потакая худшему в себе, увеличивает тьму, то постепенно она захватывает человека, поддавшегося ей.

– И вот здесь, – продолжал Игнатий, – мы как раз попадаем в сферу, где люди могут быть нулями. Или даже меньше, чем нули – отрицательными величинами. Как оценить человека? Есть только одна объективная оценка – его вклад в развитие общества, цивилизации. Куда он двигался сам и двигал остальных. Скромный врач или учитель зачастую сделал больше для человечества, чем увешанный орденами чиновник. А если этот чиновник ещё и казнокрад – то он примером своей неправедной жизни развращал других, закрывал дорогу талантливым и продвигал недостойных за деньги или по блату. Какой от него вклад? Отрицательный. И он не просто «ноль», он меньше нуля, потому что не привнёс ничего в этот мир, а для себя забрал немало…

***

Меня радовало, что буквально за три дня удалось подавить развитие болезни, а потом началось восстановление здоровья отца Игнатия.

На второй день из Москвы приехала машина с моим конём. Ветер, увидев меня, резво подбежал, остановился в паре шагов и негромко всхлипнул. Я шагнул вперёд, обнял его за шею и так, молча, мы простояли, неверное, минут десять.