Уставшие от времени оковы

У двери лавки сидела старуха. Она сидела прямо на раскаленном солнцем камне дороги, поджав под себя одну ногу, а вторую согнув в колене и уперев в неё локоть руки с зажатой трубкой. Кто был старше: старуха или трубка, или много веков подряд они переживали друг друга, не знал никто. Казалось, что ничего живого в этой неподвижной фигуре нет. Лишь дымок курящегося табака и теряющие, время от времени, неподвижность зрачки, сжавшиеся в точку и следящие за суетой города, выдавали все еще теплящуюся жизнь в этом старом теле.

– Ниши! Зайди в лавку. Ты уже высохла на этом солнце, и скоро я продам твою мумию. – Голос за спиной сидящей женщины был тверд и спокоен. Говоривший явно был в своем праве приказывать, и он это делал, не демонстрируя власть. Но старуха не шевельнула даже пальцем. – Давай, заходи уже. Пора. Гость пришел, – уже мягче, ворчливее прозвучал затихающий голос, который был оборван перезвоном дверных колокольчиков и хлопком двери.

Легкая улыбка тронула растрескавшиеся губы. Старуха отмерла и откинулась спиной на стену, пыхнула пару раз, оживляя тление табака, и выпустила ароматный дым сквозь сложенные трубочкой губы, на которых продолжала блуждать улыбка. Сощурилась, оглядывая улицу. Еще пару минут назад полупустая площадь наполнялась людьми: сновали мальчишки-разносчики; кричали зазывалы у лавок; спящий под старой оливой дервиш вдруг сел и наклонил голову к плечу, словно внимательно слушая, шепчущего ему на ухо. Повеяло. Резко. Порывом. И Ниши встала. Тоже резко, и юбки обвились вокруг её ног, а ветерок понёс по улице песок и пыль.

– Неужели?.. Показалось? Надо же, а он прав. Кажется, пора.

В лавке было пусто. Только хозяин и его гость сидели на мягких подушках перед разделявшем их низким столом. Луч солнца падал ровно в середину, оживляя маркетри1 столешницы, собранной казалось из всех пород деревьев мира. Изящный бронзовый чайник, лукумница и пара простых стеклянных стаканов, повторяющих изгиб женского тела, стояли в удалении от солнечных бликов.

Старуха уже прошла мимо мужчин и вдруг остановилась, снова к чему-то прислушиваясь, скользнула взглядом по столу и пошла дальше, огибая расставленные в каком-то замысловатом порядке: столы с медной, серебряной, золотой утварью; разбросанные и сложенные стопками подушки, расшитые яркими нитями; расстеленные или перекинутые через свисающую на цепях деревянную перекладину, ковры; сложенное навалом оружие. Она шла легкой походкой юной девы и маленькие колокольчики-подвески переговаривались на её босых лодыжках. Ниши скрылась в полутьме арочного свода и мужчины, не сговариваясь, синхронно поднесли стаканчики с чаем к губам, сделав по глотку.

– Молчит? – Скосил глаза гость. – И скажи, уважаемый, как я буду с ней говорить? Как мне ей объяснить, что мне от неё надо? Я хочу, чтобы девушка, на которой я завтра женюсь, любила меня вечно. Как мне это ей втолковать, уважаемый Хаста-бей? Как сказать Ниши, чтобы любви Айши на всю мою жизнь хватило?

– На всю жизнь твою? – Тихий голос прошелестел за спинами мужчин. – Можно и так.

Гость вздрогнул и обернулся. Старуха стояла у него за спиной и раскачивалась с пятки на носок и обратно, пристально глядя в глаза мужчины. Даже больше – её взгляд парализовал сидящего, он боролся, пытаясь отвести его, но невидимый поводок удерживал на месте. Ниши вдруг сорвала со своей шеи нить с единственной яркой бусиной и протянула гостю. – На, наденешь на шею женщине, и она будет любить… пока не истлеет нить, но до конца твоей жизни. А теперь уходи. Нет тебе дороги под этот кров.

Старуха качнула рукой, будто отгоняя муху, и отпустила нить с бусиной. Хаста-бей подхватил её налету, виртуозно завязывая узел на нити и опуская амулет в, невесть откуда взявшийся, бархатный мешочек и подавая с поклоном гостю.

– Двадцать золотых, как оговорено. Не обрезать и не развязывать. Длины нити хватит, чтобы надеть через голову. Снять будет невозможно. Прощайте уважаемый.

Лишь только когда перезвон дверных колокольчиков стих окончательно тот, кого назвали Хаста-бей, поднял глаза на стоящую неподвижно женскую фигуру. Очень медленно взгляд скользил снизу-вверх, отмечая про себя изменения и вдыхая горький запах предчувствия скорых перемен. Ему не нужно было оглядываться на вход в лавку – дверь была закрыта, но легкий ветер уже шевелил шелковые нити бахромы ковров, играя с пылью в воздухе, и обвивал тканью многочисленных юбок женские ноги.

– Ни…

– Тшшш… – прошипела в ответ женщина, которая стояла, закрыв глаза, и всё также раскачивалась с пятки на носок. – Ты слышишь?

Хаста-бей вдруг сделал шаг назад и упал на колени, склонив голову.

– Нет, скорее вижу знаки.

– Сходи на площадь и приведи мне дервиша. С ним говорили. Хочу знать, что было произнесено…

Слова еще звучали, а невысокий пухленький лавочник уже выбежал на улицу. На площади в ритуальном белом платье кружился тот, за кем он был послан. И к нему присоединялись один за другим такие же, одетые в ритуальное платье нищие. Сама начался. Суфии читали стихи. Звуки множества флейт и нервный ритм бубнов завораживали. Дервиши кружились, раскинув руки и склонив голову к правому плечу. Обрывки слов, читающих одновременно стихи суфий, долетали до бегущего Хаста-бея.

«Глазам была видна ты…

а я не знал…

таилась в сердце свято, а я не знал…

искал по всей вселенной твоих примет…

Вселенною была ты, а я не знал.»2

Вдруг, кто-то из танцующих вскрикнул и упал. Тут же раздался глухой звук лопнувшей кожи3, а следом один за другим, словно плоды с дерева под порывом ветра, стали падать монахи – отшельники, волею проведения, собранные в одном месте.

– Неужели? Неужели?.. Реальность рвется? Беда! О, Отец наш, как ты допустил это? Может показалось? – бормотал Хаста-бей, подбегая к застывшим в нелепых позах людям. – Пусть это будет глупое совпадение… Пусть я ослеп и оглох за века… Пусть лишился ума…пусть.

– Азамат4, подними меня. Мне нужно к Орхану5.

– О, ты удивишься, когда его увидишь, Ирэк6, – сказал Хаста-бей, ничуть не удивившийся тому, как его назвал дервиш. Имя было названо. Имя было принято. Имя открыло суть. И уже, признавших своё истинное имя, Азамат взвалил на плечо побратима, одного из девяносто девяти оков, становясь выше и шире в плечах. И пошёл к лавке, оглядывая периметр площади, фиксируя детали взглядом опытного бойца.

Ирэк молчал и безжизненно свесившиеся руки, качались из стороны в сторону в такт шагам воина. Зажатый в кулаке бубен звенел колечками, сея уверенность – время пришло.

Ниши стояла на том же месте, раскинув руки и раскачиваясь, словно на ветру. Её тело, то пригибало этим невидимым потоком к самой земле, то резко распрямляло, то качало из стороны в сторону… Одно было неизменно: прижатые к полу, неподвижные ступни. Азамат снял свою ношу с плеча и положил у этих ног. Разжал пальцы дервиша, освобождая обруч бубна. Колечки звякнули и Ниши открыла глаза. Протянула руку и забрала бубен себе, разглядывая, оглаживая, пытаясь стянуть обрывки кожи.

– Хорошо выглядишь, Орхан. – Прозвучал голос с пола.

– Ты не лучше. Чем с тобой поделились?

– Знанием.

Она уже взошла и скоро явит лик

Прекрасный, как вода – он бледен, но велик.

Любовь её сильна и девственный разрыв

начала бытия вернет с улыбкой вмиг…

– И? Что ты понял? – Ниши наклонилась над лежащим у её ног мужчиной.

– Ты – что услышал? А? – дервиш перевернулся на спину и забросив руки под голову, уставился во все ещё женское лицо Орхана.

– Он уже пришёл.

– Кто он в этот раз? Свет или тьма?

– Не пойму. Я не могу понять кто Ахат7?

– Поэтому и не снял с себя Ниши?

– Да. Будем ждать.

– Да и Азамат не спешит расставаться с Хастой-беем.

– Да. Мы – оковы, но что мы должны сдержать? Кого мы должны сковать? Ахата? Или доверенный нам мир? И понадобятся ли нам остальные? Я. Не. Слышу.

– Не слышишь и не слышишь. Идите чай пить. Я свежий заварил. Время еще есть? Время еще есть. Чай будем пить. Да. Сладкое кушать. Ждать будем. И спокойно ждать. Не прислушиваясь. Не присматриваясь. Не занимаясь призывом. Успеешь услышать, дорогой. Успею увидеть. И ты, брат, успеешь призвать братьев, а они прийти. Пейте чай, братья. Радуйтесь тому, что ветер перемен подул и мы за одним столом. Радуйтесь, что скука будней закончилась. Радуйтесь переменам.

Неожиданно спокойный Азамат, все еще с лицом Хаста-бейя, разлил чай и сделал приглашающий жест. Казалось произнесенное истинное имя смыло личность стареющего лавочника, оставив его привычки и голос. И Орхан, и Ирэк послушались этого уверенного в своей правоте спокойного человека. Сели к столу и разделили с ним хлеб.

Постепенно напряжение в лавке начало спадать. За столом зазвучали голоса, а через немного и сдержанные смешки. А еще через какое-то время и громкий безудержный мужской хохот время от времени хозяйничал за столом. Именно его очередной взрыв прервал перезвон дверных колокольчиков. Трое сотрапезников мгновенно вскочили и развернулись к вошедшим.

На пороге стояли двое. Старая уже женщина сжимала в руке ладошку маленькой девочки. Малышка потянула на себя пальцы, освобождаясь, и посмотрела на старшую. Та кивнула, давая согласие, и девочка пошла по лавке, рассматривая предметы. Иногда она замирала на одном месте, приближала своё сосредоточенное личико к источнику своего любопытства, но не брала в руки и не касалась предмета. Да и руки её были сложены за спиной, а пальцы переплетены в замок. Взрослые в молчании и неподвижности наблюдали за девочкой, не мешая и не поощряя.

Девочка вдруг оглянулась на свою спутницу и спросила:

– Одну вещь? – Та кивнула молча и не двинулась с места. – Тогда я хочу эту куклу.

Четыре головы взрослых людей повернулись туда, куда указывал палец. Фарфоровая статуэтка девочки, идущей по канату с завязанными глазами так давно здесь стояла, что о её существовании уже и не помнил никто. Пыль веков легла на хрупкую девичью фигурку, удерживающую равновесие. Хаста-бей протянул руку и снял её с полки. Ниши перехватила и отёрла пыль подолом одной из юбок. Ирэк взял порванный бубен в руки и присел на корточки, становясь одного роста с малышкой.

Девочка улыбнулась протянутой статуэтке и погладила её по голове и на фарфоровых щеках заиграл румянец.

– Дай, – девочка протянула руку к бубну Ирэка.

– Одну вещь. – Бесстрастно произнесла спутница. Девочка кивнула и просто погладила его кожу в местах разрыва. Рука Ирэка дрогнула и колечки радостно звякнули.

Четыре пары призрачных крыльев развернулись, смыкаясь вокруг ребенка, ограждая его от мира вокруг, а мир от его дитя. Бездомная сила Ахат пришла в этот мир, нуждающийся в равновесии. Нельзя порвать мир, когда он нужен ребенку для счастья. Нельзя сделать мир игрушкой ребенку. Должно сохранить их друг для друга. Должно спасти их друг от друга. И оковы защелкнулись, защищая.

Но никто этого не видел. Хаста-бей заваривал чай. Дервиш поклонился и ушёл спать под старую оливу, по дороге покачивая бубном, вещающем "Спокойно. Здесь всё спокойно". Ниши, проводив гостей и подарив старой няньке на прощанье книгу, села у двери лавки. Выбила из трубки остатки табака и набила её новым. Подожгла. И, сощурив глаза удовлетворенно пыхнула… девочка, прижимала к груди свободной рукой фарфоровую фигурку девочки, идущей по канату.

Мир пребывал в равновесии.

——————————————————————————————–

1Маркетри — изящное старинное искусство инкрустации шпоном деревянных поверхностей.

2 – суфийские стихи Джами.

3 – «Круг бубна, согласно трактовке суфиев, это круг земного бытия, а натянутая на обруч кожа — это абсолютная, чистая, истинная реальность. Каждый удар по бубну – это «вступление божественного воодушевления, которое из сердца, внутреннего и сокровенного, переносится на абсолютное бытие» (Ахмед бен Мохаммад Альтавуси)

4Азамат – арабское имя, переводящееся как «воин, рыцарь»

5Орхан – тюркское имя, перевод смысла которого – «полководец», «военачальник».

6Ирек (Ирэк) – татарское имя, которое в переводе означает «свободный», «вольный», «независимый».

7Ахад (Ахат) – арабское имя, означающее «единственный», «уникальный».