Усыпляющий газ по ночному маршруту «Минск – Лоев», или Удивительная крипофауна Беларуси

Геннадий Михайлович был водителем от Бога, из тех, про кого говорят, что он родился с баранкой в руках. Или говорят как-то иначе, но подразумевают именно это. Геннадий Михайлович, Михалыч для гаражных, небезосновательно подозревал, что мог бы возить саму английскую королеву, если бы та, к его лёгкой досаде, не померла в каких-то 96 лет. А могла бы ещё подождать, сколько там от должности водителя частного перевозчика «Сандей» до бронированного лимузина в Лондоне? Всего ничего, если ты такой ас за рулём, как Геннадий Михайлович.

Михалыч положил на колени респиратор, кинул беглый взгляд в зеркало заднего вида: все расселись? После штурма маршрутки с обязательной склокой: «Уступите мне отдельное место, я с ребёнком!», «Пустите вперёд, меня сзади укачивает! – Меня саму укачивает, я инвалид 2-й группы!», после изгнания сильно похмельного пассажира: «Иди-иди! Ты ещё пьяный!» «Шеф, дда я ж тха… Я ничо…» «Дышать он мне тут перегаром будет» «Я не буду дышать, шеф! Чесслово…», - пришло время выезжать.

Геннадий Михайлович не слишком любил предновогодние рейсы, особенно вечерние. Эти скандальные штурмы, студенты, везущие к мамке шмотки чемоданами на постирушки, забивающие микроавтобус до крыши, в нарушение всех правил перевозок; навещающие родственников коренные минчане, возвращающиеся на праздники домой, усталые, озлобленные, готовые удавить ближнего своего за место у окна; пенсионеры, которым жарко, и пенсионеры, которым холодно, - все они утомляли куда больше, чем неотрывных 5 часов за рулём. Сам Михалыч характер имел спокойный, флегматичный, помнил, что на дороге главное собранность и безопасность, поэтому не выносил суетливых вмешательств в годами обкатанный маршрут Минск – Хойники – Брагин – Лоев (и обратно). Честное слово, по сравнению с его пассажирами все, кто ещё мог встретиться на пути, были какими-то ангелами небесными. Прости Господи.

Михалыч ещё раз неодобрительно – в воспитательных целях – оглядел салон, с сожалением покосился на пассажира рядом. Старенький «Мерседес Спринтер» был рассчитан на 15 человек, но в обычное время там всегда оставалась пара-тройка пустых мест. А перед Новым годом все как с ума посходили, вынь да положь им Хойники, да Брагин, да Лоев, город вообще на краю света, а не то – наоборот, Минск. Маршрутки битком, очереди на бронь билетов, так что один из пассажиров уселся даже на святая святых – двойное сиденье рядом с водителем, где обычно лежали рюкзак, куртка, вода, термос с чаем, сигареты да прочие мелочи, без которых в дороге никак. Имел, конечно, право, но втайне Михалыч считал это ужасным нарушением личного пространства и затаивал некоторую обиду. Плюс – придётся же останавливаться на трассе, дополнительно его пристёгивать, чтоб черепом в лобовое, если что, не улетел.

Геннадий Михайлович пробормотал «Ну, благослови, Господи, в добрый путь» и повернул ключ зажигания. «Спринтер» затрясся, заурчал, словно старый, но ещё мощный и опасный зверь, готовящийся к прыжку. Со скрипом задвинулась дверь, зажав завязки от чьей-то куртки, и маршрутка тронулась. Пассажиры выдохнули: всё, сели, места отвоевали, больше никто не прогонит. На ближайшие 4 часа они проблема Геннадия Михайловича, а у них самих проблем больше нет: хочешь, залипай в смартфон, пока глаза не вытекут, хочешь, книжку читай (встречались ещё и такие). Или так в окно смотри, на бесконечные и однообразные пейзажи: тут поле, тут лес, тут кладбище, тут деревня. Из интересных объектов: фруктовый сад, кафе «Париж» у Парич с санитарной остановкой и водонапорные башни.

Сам Михалыч выучил этот пейзаж наизусть, да что пейзаж – карта расположения каждого камушка, каждой выбоины на дороге в этом направлении (и обратно) навсегда отпечаталась в его голове. И в редких, но метких ночных кошмарах ему виделись не монстры, не призраки, а нехарактерные для ландшафта маршрута явления: то яма разверзнется на трассе, то поворот на Гомель вдруг окажется не направо, а налево. Привыкшая к порядку и контролю душа Михалыча не выносила таких изменений, металась, стонала. Просыпалась с Михалычем и шла на кухню пить липовый чай, заедая мятным пряником или бутербродом с котлетой, для успокоения.

Ночные маршруты – не те, страшные из снов, а обычные, день-через-день, если график не сменился, - тоже успокаивали. Конечно, всё самое сложное приходилось на них, но Геннадию Михайловичу нравилпсь тишина в салоне, нравился тёмный лес, в котором мелькали странные силуэты, рождаемые в основном – не всегда, но в основном – светом фар, нравилась трогательная беззащитность «Спринтера», который казался таким маленьким посреди дороги, когда на сто километров вокруг – ни одной живой души. И он, Михалыч, должен провести их всех через опасный путь, должен сберечь и защитить. Такой вот простой, никому не известный дорожный герой. Золотистая икринка, набитая мягкими, слабыми людьми, катится по дороге, и только он, только Михалыч с разводным ключом сможет, - случись что, - починить, исправить, позаботиться, спасти.

Вообще Геннадий Михайлович не был склонен к рождению таких поэтических образов и едва ли мог бы выразить их словами, а то и обиделся бы, если бы ему рассказали, что он чувствует, - но всю дорогу, особенно в ночной маршрут, душа шептала что-то такое.

Маршрутка неспешно протряслась мимо трогательных малоэтажек, занесённых снегом. В окошках кое-где сияли гирлянды. Даже здесь, на краю света, люди встречали праздник, украшали свои дома, обменивались подарками и надеялись на что-то лучшее. Осталась позади промороженная, щедро усыпанная казёнными огоньками ёлка с картонными сказочными персонажами под ней. Проплыл слева крошечный вокзал, откуда автобусы уходили крайне редко. Парк с единственной достопримечательностью города – старинной усадьбой кого-то там. И – вот она, большая дорога.

Геннадий Михайлович неспешно прокручивал в голове давно известный, многократно реализованный план: полчасика покатаемся, пока пассажиров маленько растрясёт, а там как обычно. Он прислушался к машине: движок как котёнок, мурлычет идеально, а вот комариное, мелкое дребезжание окон, не слышное никому, кроме водителя, заставило поморщиться: прокладки опять отходят, зараза. И пассажирам холодновато, да и газ выходит быстрее. Вот говорил же механикам, а они…. Тьфу, бестолочи.

Пассажиры, поначалу жадно высматривающие события за окном, - хотя какие там события, по такой поре даже стадо коров не увидишь, - присмирели, обмякли. Какой-то дедушка уже и сам, добровольно, уснул, едва маршрутка вышла на трассу, храпел, раззявив неполнозубый род. Женщина в дорогом пуховике рядом с ним изображала лицом величайшую муку со времён Жанны Д’Арк. «На своей бы машине ездила», - мысленно огрызнулся на неё Михалыч, хотя ему лично она ничего не высказывала. Кто-то лениво катал шарики в телефоне. Забытые на время зимнего сезона какие-то сельскохозяйственные конструкции, освещённые дежурным прожектором, напоминали причудливых чудовищ из японских мультфильмов: Михалычу внуки показывали, и внутренне он весь плевался, а снаружи сказал: «Ничего!»

Декабрьские сумерки с аппетитом поджирали дорогу. Ещё минут 15, и последние крохи того, что зимой принято уважительно называть солнцем, окончательно исчезнут, останутся только темнота, дорога, свет фар. Маршрут – для большей эффективности – пролегал только через маленькие городки, крошечные, полупустые деревеньки, и Михалыч даже не был уверен, настоящие ли это деревни. Города – те да, никаких к ним вопросов. И «Евроопты» там настоящие, и ПВЗ ягодного магазина пооткрывались в каждом, и даже бары какие-то работали до полуночи. В городках кипела жизнь. А вот с деревнями было не всё ясно.

Как-то Михалыч в такой же вот зимний вечер гнал почти пустую ночью маршрутку в Минск, и, хотя по протоколу не полагалось, не удержался, притормозил, и подкрался к одному из пары домиков, в которых ещё горел свет. Часов в восемь это было. Сунул любопытную морду в окно, а там вроде ничего. Вроде бы стол стоит, телевизор работает, хозяева ужинают… Или делают вид, что ужинают. Увидел Михалыч в окошке странных таких то ли людей, а будто бы и кукол. Женщина в платке, с совершенно бесстрастным лицом, кладёт на тарелку по одной то картофелину, то, вроде бы, котлету из огромной кастрюли, - а мужик ест. Тоже по одной. И тоже без всяких эмоций. Оба какие-то жёлтые, восковые, и двигаются медленно и механически. Смотрел на это Михалыч, смотрел, и тут хозяева зырк – и в окно посмотрели. И видят там Михалыча, как на ладони. Мужик который, он встал, медленно так встал, а потом вразвалочку как почесал к окну, усвоились, наконец, калории из картошки, - прямо на Михалыча ковыляет шустро, и глаза у него пустыыыые.

Тут, конечно, назад в салон и по газам, по газам. С тех пор Геннадий Михайлович в деревнях притормаживал согласно скоростному режиму, но ни на км/сек меньше – ну их совсем.

Проехали Козелужье, осталось позади местечко с жутким названием Глинище, до Парич без малого два часа. Что ж, время газовать. Геннадий Михайлович включил аварийку, остановился, натянул респиратор, не обращая внимание на изумление пассажира рядом. Поправил – ладно сидит. И хорошо.

- Вы что?.. – только и успел спросить пассажир, когда газ с мягким шипением заполнил салон, и томно обвис. Геннадий Михайлович повернулся к нему. Заботливо достал ещё один, не предусмотренный комплектацией по умолчанию ремень, крест-накрест обвил, пристегнул. Вот теперь не болтается. За пассажиров в салоне он не так беспокоился – там безопаснее, и даже если резко тормознуть, никто на пол не свалится, все пристёгнуты. А кто не пристегнулся, хотя Геннадий Михайлович ДВАЖДЫ напомнил, тот сам дурак.

Теперь можно было спокойно ехать дальше. Геннадию Михайловичу процедура газования, конечно, не нравилась, да и кому она могла нравиться? Разве что дураку какому полному, был у них в парке такой. Один раз пошутил про душегубку на колёсах и фашистов, так мужики ему очень быстро объяснили, почему так шутить нельзя. Бить не били, но поговорили чётко. Дурак ушёл через неделю, и правильно сделал – дорога таких не любит. Дураки либо наматываются на столб на ровном месте, либо… либо что похуже с ними происходит.

Колёса мерно шуршали на укатанном снегу, Геннадий Михайлович глубоко вздохнул через респиратор и, как всегда, ощутил какую-то неполноту вдоха. Вот ведь дрянь резиновая! А с другой стороны, без газа им никак. Тут ведь какое дело: летом нечисть выползает мелкая, но её мноооого!.. Как комарья. А зимой так, считай, вообще нет, всякие русалки-лешие в спячке, но если уж кто выползает – лучше бы его никому не видеть, а то можно и с ума сойти.

Вот поэтому и усыпляют пассажиров, пока близко к городу не подъедут, - может, на маршрутку никто и не нападёт, только можно такое увидеть в зимнем лесу, что потом десять психиатров не помогут. А легковушкам вообще комендантский час установлен, после наступления темноты – только по спецразрешениям, с заранее одобренными маршрутами. И подпиской о неразглашении. Не надо наводить панику среди населения раньше времени.

- Ты ж пойми, - неразборчиво пояснил Геннадий Михайлович мирно спящему пассажиру рядом, - это ж не нами придумано. Думаешь, мне радости морду парить в этом противогазе по 5 часов? Но надо, надо. Я ж сам, когда в первый раз маршрутом поехал, - со мной ещё инструктор был, вот где ты сидишь, Илья Григорьевич, царствие небесное, - так потом три дня спать не мог, то страшно было, а то думал: дурят меня! Не может же такого на самом деле быть!

Слева мелькнула заснеженная, очень одинокая, подсвеченная жёлтым фонарём автобусная остановка «Крышичи», скромный образец советской архитектуры малых форм, с нехитрыми узорами из кирпичей и свеженькой, осенью окрашенной скамейкой. Тут Геннадий Михайлович был вынужден прервать свой спич и сосредоточиться: скоро такая же остановка будет справа. Последний автобус на Калинковичи ушёл полчаса назад, и если на этой крошечной остановке будет хоть один человек… надо быть готовым к нарушению скоростного режима и как следует поднажать. Очень уж близко там братская могила расположена.

К счастью, остановка была пуста. Расслабляться было ещё ой как рано, но первая контрольная точка была пройдена успешно, а это всегда хорошее предзнаменование.

Геннадий Михайлович отправил в диспетчерскую сообщение о переходе на следующий участок и ещё раз поправил респиратор – не любил он эту штуку, но куда ж в дорогу без неё? Снова окунулись в лес. Михалыч старался держать «Спринтер» по центру трассы, особенно там, где берёзы или тополя росли близко к дороге. Потому что не было у него никакого желания выяснять, где деревья настоящие, а где ложные. Стоят такие берёзоньки зазябшие, с голыми веточками, трогательные до невозможности. А потом внезапно шасть – как выкинет белое щупальце, хлестнёт по лобовому, не успеешь опомниться, как в кювет улетишь. А щупальца подползут к разбитой машине, обовьют, прилипнут намертво – и тянут куда-то в лес. Геннадий Михайлович видел такое только раз, но ему хватило.

А если и обойдётся – вы хоть знаете, сколько лобовое на «Спринтер» стоит? Плюс работа. А на чужой машине ездить – как просрочку жрать: помереть не помрёшь, но и радости никакой.

Теперь, конечно, никто не выходит в рейс, предварительно не смазав машину техническим вазелином. Даже тонкого слоя достаточно, чтобы щупальца соскальзывали, можно смело ехать. Ох, как они сначала с мужиками ржали в гараже! «Петрович, кинь вазелин!» «Бабе твоей я кину!»

А потом ничего, привыкли. «Петрович, кинь вазелин!» «Да вон он, на полке, глаза разуй».

Разве что новички поначалу ржут, а потом тоже перестают замечать. Да и сколько их, новичков-то в гараже? Даже не каждый год появляются. Перевозку пассажиров, особенно ночными маршрутами, доверяют только таким, как Геннадий Михайлович, - с опытом, со стажем. Способных очень быстро усваивать правила и не задающих тупых вопросов: «А это зачем? А для чего? Да ну фигня какая-то, а что, если без этого?»

Правила дорожного движения, особенно для ночных маршрутов, они ведь чем написаны? Вот то-то.

До Паричей оставалось всего ничего, километров 10, и Геннадий Михайлович включил систему вентиляции. Пусть просыпаются, сбегают на пит-стоп, жрат-стоп, ссат-стоп – кому чего надо. В Паричах находилась главная достопримечательность трассы – кафе с пафосным названием «Париж», пристанище всех путников, кого занесло в эти края. Все там знали Геннадия Михайловича и Геннадий Михайлович знал всех, кофе или хот-дог ему без очереди, как и другим водителям, и если что понадобится – там всё есть, можно и свитер тёплый одолжить, и бутылку святой воды, если надо.

Пассажиры зашевелились, потягивались, переговаривались между собой удивлённо: надо же, как быстро вырубило! Растрясло на грунтовке, что ли… Не надо было перед дорогой плотно есть…

- Остановка 15 минут! – объявил Геннадий Михайлович строго, отстёгивая споро своего спутника с переднего сиденья. Чуть не забыл про второй ремень, и вроде бы мелочь, а надо следить даже за этим. Работа тут ошибок не прощает. Он передал в диспетчерскую очередное сообщение и сам выскочил наружу.

Переругиваясь, спотыкаясь о чемоданы студентиков, пассажиры кинулись врассыпную: бегом, бегом занять очередь в туалет, а потом, если повезёт, ещё и какой-нибудь бутерброд перехватить. Во народ, ехать всего ничего, а они с голоду помрут за это время.

Вообще, по совести сказать, рейсовые автобусы в «Париже» не очень любили: кафе, оно ведь на чём держится? Чтоб народ приходил пожрать, чем основательнее, тем лучше, а у этих времени всего ничего, так, приедут, загадят туалет, купят пакет вафель в дорогу – и вся прибыль. Куда лучше, если заезжают дальнобои или семьи на легковушках – эти будут и первое, и второе, и компот. Но и ссориться, конечно, никто не хотел. Если вдруг умертвия потянутся к городку – это, конечно, случалось крайне редко, но всё-таки – кто предупредит? Водилы рейсовых. Если вдруг понадобится спешно вывозить народ, как недавно под Витебском было, - кто поможет? Водилы рейсовых. На дороге надо держаться вместе.

У дверей «Парижа» опять дежурил Васятка – местный дурачок, маленький мужчина, который однажды вечером невовремя выбрался в лес – уже не узнать, по какой такой нужде – и с тех пор так и не пришёл в себя. Он улыбался всем подряд, открывал перед входящими и выходящими двери. Некоторые догадывались дать ему немного мелочи на чай, и тогда Васятка сиял, был готов полюбить дающего навеки. Если заставал того курящим – не давал потушить окурок, выхватывал и сам доносил до урны. На вырученные капиталы Васятка покупал нехитрые сладости, а чай ему продавщицы наливали бесплатно, из жалости. Иногда и подкармливали.

Геннадий Михайлович тоже посетил туалет, неспешно, - ему-то куда спешить, без него не уедут, - дал Васятке монетку. Себе взял кофе, стал с сигаретой чуть поодаль от шумной толпишки пассажиров с нескольких рейсов: шумной, дымящей, наспех жующей вязкую булку с сосиской. Хотелось чутка размять спину, побыть в тишине. Половину дороги, считай, проехали, не будем загадывать, но… нет, тьфу-тьфу-тьфу, вслух говорить не надо, обязательно сглазишь. Михалыч затягивался, глядя на трогательные новогодние огоньки в витринах кафе, отражающих снежные завалы и пустоту ночи, и дрожащий фонарь над заметённой парковкой, и думал, что жизнь – она повсюду. Да.

Самые шустро писающие и пренебрегающие придорожной кухней пассажиры полезли обратно, в тепло «Спринтера». Хотя, конечно, Геннадий Михайлович ни в жисть бы не уехал, не собрав всех по списку, максимум – поворчал бы на опоздавшего, мол, гражданин, вас вся маршрутка должна ждать? – но пассажиры этого не знали, опоздать боялись и обычно справлялись даже быстрее положенных 15 минут.

Геннадий Михайлович докурил, зашёл ещё раз в кафе, купил пару шоколадок, чтобы тут же оставить их продавщицам, - с наступающим вас, девушки!, ещё купил пакет мятных пряников в дорогу, сунул Васятке всю монетную сдачу – купюры тот почему-то не принимал и не понимал - и вернулся к машине. Сейчас все загрузятся, немножко от кафе отъедем, газанём в салоне – и с божьей помощью доедем до Минска.

В этом году это последний рейс, а дальше всё, до 3 января – гуляй, Геннадий Михайлович! К детям заедет, внукам подарки будет раздавать… Салаты и котлеты невестка завтра завезёт, они, конечно, не как у покойной Тамарки, но тоже ничего. Главное, самому готовить не надо.

В мечтах о славной, спокойной встрече Нового года Михалыч притормозил на «Новой Белице», предварительно убедившись, что и там никого нет. Ещё одна безликая тихая остановка, нужная людям раз-два в день, правда, хорошо освещённая, но нечисть могла свить уголок и в маленькой тени. Пассажиры заволновались, начали протирать запотевшие окошки: может, ещё раз выпустят покурить? Разбежались, голубчики! Вас выпусти на 2 минуты, так вы и на все 20 растянете: пока все выйдут, пока покурят, пока зайдут, обязательно какая-нибудь мамаша потащит ребёнка «в кустики», и это ей повезёт, если кустики настоящие будут. Нет уж, сидите, ехать осталось всего ничего. А Геннадий Михайлович хотел лишь проверить, что там стукает в багаже, ещё ладно, если чемодан повалился, а если дверца поломалась? Вот это некстати будет.

Но всё было в порядке. Геннадий Михайлович открыл багажник, закрыл, пригрозив пальцем, чтоб держался. Подумав, ещё раз открыл и на всякий случай прихватил бутылочку святой воды. Вроде и незачем, а пусть будет.

Не заходя в салон, взял с сиденья респиратор, натянул. Ещё разок промялся в пояснице, повёл плечами. Массажик бы… Вот он как-то в отпуске ездил в санаторий «Юность» на недельку, со скидкой от профсоюза – всё равно дорого, но какое же там было лечение! И электротоки, и массажи, и иголки всякие…

- Вы это чего?.. – изумлённо спросил пассажир с переднего сиденья, когда Михалыч заглянул в салон в респираторе, нажав на кнопку подачи газа. И снова уснул, так и не успев договорить.

Геннадий Михайлович заботливо прикрыл поплотнее дверцу, опустил респиратор, закурил. Обвёл фонариком – какой же дурак выйдет на трассу ночью без фонарика! – лесок вокруг. Ложных берёз он не боялся, они остались за Паричами. Замёрзший лес выглядел, словно вырезанная из чёрной бумаги картина, наклеенная на серую бумагу. Тишина и время будто остановилось. Геннадий Михайлович задумался – каково-то быть лесным зверем? Жить без чувства времени, без праздников и сверхурочных, что вечер субботы, что утро понедельника – всё едино. Шурши себе среди веток и листьев, добывай пропитание, гоняйся за мягкой, полной крови добычей…

Он мотнул головой. Ну, никак морок насылают! Потушил сигарету, кинул окурок под колесо – надо ехать. Ещё раз обвёл фонариком деревья и вдруг скорее почувствовал, чем увидел движение. Выхватил лучом света старый вывороченный пень и поначалу чуть в штаны не наложил: кабан! Зимой зверь страшнее шатуна…

Но пень-кабан поплыл в свете фонарика, заворочался, начал менять очертания во что-то менее узнаваемое. Тьфу ты, господи! Леший спит! Да так близко к дороге.

Леших зимой бояться не стоило, это тебе не медведь: спит себе и спит, только от его лесных снов идёт такая волна, что кому угодно голову задурит. Но интересно. Осмелели они или так, где сморило, там и устроился на зимовку? Однако же напугал. И расстроил: вот стоит только подумать о приятном, о котлетках, вспомнить санаторий, так сразу жизнь тычет мордой в паскудство.

Геннадий Михайлович опустил респиратор, быстро, чтоб не выпустить газ, заскочил в микроавтобус. Тронулись. В багажнике снова застучало, но проверять Геннадий Михайлович уже ничего не собирался – побьются чьи-то закатки и побьются, бог с ними. Впереди ещё одна остановка не по расписанию, вот там ужо всё проверят.

Поди ж ты пойми, откуда взялась вся эта нечисть? Геннадий Михайлович помнил времена, когда рейсы были обычными рейсами – и ночные, и дневные. Самая большая проблема – кого-то в салоне укачало или спустило колесо, да и то, всегда брат-водитель придёт на помощь.

А потом что-то изменилось: то ли старый, давно погасший реактор тряхнуло, то ли ретроградный Меркурий напоролся на Луну в Козероге. Покойная Тамара обожала всякое подобное чтиво, заговоры, гадания, фэн-шуй и сила Рода. Осталась от жены стопка такой макулатуры, выбросить её Геннадий Михайлович не решался, так она и лежала на полочке в туалете. Иногда, стыдно сказать, Геннадий Михайлович это почитывал, так и узнал про ретроградный Меркурий. А ещё стыднее сказать, кое-какие советы даже позаимствовал – например, про веточку рябины, которая отгоняла нечисть, и Михалыч всегда вешал одну на освежитель воздуха. Ну а что? Есть она не просит, верно?

К тому же с тех пор, как нечисть полезла к людям, никто не стеснялся маленьких, но эффективных суеверий. Даже милиции и ДПС-никам раздали дубинки из осинового дерева. Им ведь, бедолагам, тоже приходилось нелегко: никогда не знаешь, из какой дыры вылезет неведомое нечто, и приходилось с ним бороться малыми силами, до подмоги-то - десятки километров, пока доберутся, надо справляться самим.

Междугородним маршрутчикам тоже некоторый инструмент выдали, газовые установки эти сделали. Тихонько, шёпотом, в парке обсуждали: на кой нужны эти установки? Так-то почти все, особенно кто из маленьких городов, если не знали, то догадывались, что происходит что-то странное. Те, кто жил на Полесье, даже не удивлялись этому: и предки их жили в компании русалок и конюшенных, и сами они довольно спокойно относились к странным фигурам, шастающим по лесу, заглядывающим в окна домов в полнолуние, скребущимся и подвывающим под дверью. «Не открывай, не разговаривай, сразу уходи», - такие нехитрые правила обеспечивали им почти стопроцентное выживание. Городским, конечно, было сложнее справиться с тем, что однажды у статуи Ленина оказалась опущена рука, хотя всю свою скульптурную жизнь он указывал куда-то в светлое будущее. Или с тем, что в лесах периодически вырастали неприятные деревянные идолы и подозрительные избушки с залитым кровью порогом.

А с другой стороны, не так уж много людям было до этого дела. У границы, на краю страны, или в крупных областных центрах, их в первую очередь интересовала возможность купить хорошие вещи по скидке, построить квартиру, отправить детей учиться в университет, съездить в отпуск. А нечисть… Что ж, она была, как были ямы на дорогах, затяжные дожди в сезон поспевания клубники, повышение цен на коммуналку. Неприятно – но жить можно.

…Совершенно неожиданно маршрутку обогнал мотоциклист – и это в конце декабря. Ах, вот уж где черти там черти! Их Михалыч откровенно не любил – живых или мёртвых, вообще без разницы. Гоняют как попало, на трассах ведут себя, будто они одни, шумят, пердят и не уважают других участников дорожного движения. Живой или мёртвый? Михалыч слегка прищурился, мотоциклист сбавил скорость и поравнялся с водительским окном (ну вот по встречной же едет, мудака кусок!). Ну да, мёртвый, мог бы и сам догадаться – всё-таки минус 10 за окном. Чёрный шлем, глаза красные, весь обмотан какими-то тряпками, в груди дырища. Показал, гадина такая, средний палец, и укатил в ночь, пугать других.

Вот не надо тут! Михалыча этим не напугаешь, он в 90-е братков возил и тачки с Дальнего Востока гонял, и жив остался. Ещё он хрустика какого-то будет пугаться… Но сообщение в диспетчерскую передал. А там уже и до трассы Е271 рукой подать – последний рывок, можно сказать, почти приехали!

Несмотря на все возможные паскудные сюрпризы, которые подстерегали на маршруте, несмотря на ещё одно малоприятное дельце, только самая последняя часть дороги, в городе-герое Минске, заранее приводила Геннадия Михайловича в некоторые уныние. Он готовился к ней, как к предоперационной клизме, - с отвращением и достоинством. Нечисти там как раз уже нет, либо научилась лучше таиться, либо просто не любила шума города, - но все эти предновогодние пробки, светофоры, необходимость останавливаться у каждого столба, как собачка: «А на Могилёвской высадите! А на Партизанской остановите!» - ей-ей, утомляли больше, чем весь предыдущий путь.

Впрочем, Геннадий Михайлович был и вполовину не так утомлён, как маленький игоша, которого окончательно умотало в багажнике среди чемоданов, куда он влез на Новой Белице, когда леший так удачно отвлёк водителя. Чтобы избавиться от тошноты, он разлёгся на неудобных чемоданах, раскинул синие когтистые ручонки и смотрел в потолок, тихонько напевая «Рвууут… Бляди рвууут…»

Бедняге было невдомёк, что он пытается исполнить песню Roots Bloody Roots в обработке группы «Невесты Люцифера», последнюю счастливую песню его очень короткой жизни. Именно её отрыгивала акустика мотоцикла, сбившего его мать с коляской, в которой лежал будущий игоша, предварительно разогнавшись на трассе до каких-то запредельных скоростей. Сам мотоциклист, попытавшись приторомозить, перелетел через транспортное средство и оказался удачно насажен на острый обломанный сук дерева, так, что даже ДПСников потом слегка стошнило. Мать увезли в морг, но кто-то из местной нечисти рассказал, что она оттуда сбежала и вернулась в лес, искать своё дитя. Сам игоша переродился так быстро, что ничего не успел ни запомнить, ни понять, кроме того, что была эта песня – и мама.

Игоша ничего не знал о том, какой это был морг и какой город, но хотел обязательно найти свою маму, для чего и решил отправиться с первым же попутным транспортом. Поначалу ему всё нравилось – и тепло багажника, и запах мягких вкусных людей, в которых кровь так и бурлила. Потом его начало укачивать, да ещё в воздухе витало что-то такое, от чего хотелось спать… спать…

Зелёные огоньки заправки засияли вдали. Обычно они казались Михалычу прекраснейшим зрелищем на свете – свидетельством того, что даже на самой заброшенной трассе есть жизнь, что ты не один, и всегда есть местечко, куда можно вынырнуть из мглы, принять в озябшие, затёкшие руки пластиковый стаканчик с кофе, купить омывайку, разводной ключ, новую «ёлочку» в салон, чипсы, даже детский конструктор. Но сейчас мысль о том, что заправка рядом, заставила его поморщиться. Вот же выпало под самый праздник именно ему!

Михалыч зарулил на стоянку, минуя заправочные колонки, остановившись за неприятного вида ржавым «Фордом», который в последний раз видел техосмотр, когда королева Англии была ещё молода. Дал двойную порцию газа – тут нужна большая аккуратность, выскочил из салона. Снова открыл багажник и выудил из-под горы сумок самую большую – его собственную. Парочка пассажирских упала на землю, что-то звякнуло, но Михалыч не стал тратить на это время – запихнул обратно и захлопнул двери. Маленький игоша, разбуженный суетой, забился в угол, но Геннадий Михайлович сделал вид, что его не заметил.

Возле «Форда» уже стояла парочка… существ в тёмных плащах, с намотанными наподобие капюшона шарфами на головах. Человеческие силуэты были нечёткими, словно существам стоило довольно большого труда сохранять их целостность. Перебарывая себя – это был не столько страх, сколько отвращение, словно Михалычу предстояло коснуться какой-то гадкой, пульсирующей опухоли, - водитель подошёл к ним.

- Добрый вечер… с наступающим, - как-то невпопад поздоровался Геннадий Михайлович и кинул сумку у ног существ. Одно из них нагнулось, расстегнуло молнию – внутри лежал труп козы.

- И вас с наступающим, - насмешливо и глухо ответили из шарфа. – Всё в порядке! Приятно иметь с вами дело. Увидимся в январе?

- Тут такое дело, - замялся Геннадий Михайлович. – У меня в багажнике… ваш пассажир. Нехорошо это. Не по договору.

Существа переглянулись и подошли к «Спринтеру». Тот будто немножко вжался в землю, не желая, чтобы его касались неизвестно чьи руки. Двери багажника снова открылись, и одно из существ вытащило игошу в жёлтый свет фонарей. Тот зажмурился и скорчился отвратительным комком.

- И правда, наш, - призналось существо. – Где сел, безбилетник?

- На Новой Белице, - ответил за игошу Геннадий Михайлович.

- На Новой Белице, - повторило существо неприятным голосом. – И чего ж тебя, друг мой, потянуло в столицу? Или про договор не слышал? А? – он встряхнул игошу в руке.

- Мамку! Мамку я ищу… - взвизгнул игоша, так, что с фонарей посыпались снежные шапки. Геннадий Михайлович поморщился: только лишнего шума тут не хватало.

- Мамку? – удивилось существо повыше. Существо пониже вскинулось:

- На Новой Белице! Так ведь там упыриха объявилась! Ещё осенью прибежала из города, ходит по лесу, воет, ищет что-то, а что – никто из наших не знает. Поговорить с ней толком невозможно, орёт и орёт, от неё даже лоси шарахаются!

- Это мамка! – радостно пискнул игоша. – Она вернулась! Ко мне!

- Ну, дела, - развело руками существо повыше. – Шеф, прости нас, ради… праздника. Видишь, какое дело получается. Мы проследим, чтоб больше ни-ни.

Для убедительности он встряхнул игошу ещё раз, так, что тонкие косточки звякнули.

- Это бывает, - кивнул Геннадий Михайлович. – Оно вообще… всякое бывает.

- Тогда мы этого лишенца заберём, вернём родительнице, а ты не пеняй на нас. Договор есть договор – с вас плата, с нас – дорожный покой, верно?

- Так было и так будет, - добавило существо пониже.

- Я не в претензии, - махнул рукой Геннадий Михайлович. – Даже, можно сказать, новогоднее чудо получилось.

- Как есть, - согласилось существо повыше, и в этот момент в нём даже будто бы появилось что-то человеческое. Геннадий Михайлович неловко отёр руки о куртку, что-то зашуршало в кармане.

- А вот, - Михалыч неожиданно для себя выудил из куртки пакет мятных пряников. – На вот, мелкий… и тебя с наступающим. До января!

- До января, - кивнули существа. То, что повыше, понесло игошу, пониже – подхватило сумку и понесло к «Форду».

Игоша схватил пакет и вместе с целлофаном запихнул в огромный клыкастый рот целый пряник. Последним, что увидел Михалыч, было выражение крайнего изумления на безобразной морде, сменяющееся неподдельным, ослепительным восторгом.

В последний раз перед въездом в город он завёл «Спринтера» и выехал с заправки. Ржавый «Форд» как-то сам собой растворился в воздухе, бесшумно исчез. Приближалась трасса E271.

- А про мотоциклиста забыл им сказать! – огорчённо обратился Геннадий Михайлович к спящему рядом с ним пассажиру. – Надо ведь тоже, чтоб порядок навели, а то летает туда-сюда, кому это надо…

Всё самое сложное было позади, о чём Михалыч доложил в диспетчерскую. Совсем скоро «Спринтер» выедет на финишную прямую, чудесно расчищенную и освещённую яркими фонарями, погонит к городу. Заработает вентиляционная система, пассажиры проснутся, начнут ворочаться, копаться в сумках, выуживать мобильники, орать: «Да! Да уже приехали! Вот уже «Могилёвскую» проезжаем! Да, скоро буду!», выходить, теряя перчатки и шапки в салоне, а отдельные свиньи – оставлять мусор. Сегодня ночной маршрут, слава богу, без происшествий, в январе на заправочную встречу поедет уже кто-то другой, а ему, Геннадию Михайловичу, остаётся только сдать машину, подмахнуть бумаги – и отправиться домой, спать. А завтра уже Новый год, нехитрая уборка, дети вкусного привезут, найдёт Геннадий Михайлович какой-нибудь «Голубой огонёк» по телевизору – и будет дремать с миской любимого крабового салата.

- Надо сказать ребятам, чтоб оставляли у Новой Белицы мятные пряники, - доверительно сообщил Михалыч своему спутнику, запустил систему вентиляции и включил радио «Шансон».

«Спринтер» приближался к сияющему городу и 2026 году.