Утопающий

Я остановился, так как меня отвлекли крики какого-то старого, языкастого фермера.

– Очумел, что ли?! Ты, чучело босое, по грядкам зачем прёшь?! Я тя воротилам городским покажу! Они за такие дела...

И только сейчас я заметил, что своими ногами раздавил целый качан капусты. Кажется, самый большой на грядке.

Смешно.

После победы над главным злодеем всего человечества мне, как герою, завещали обширную землю с людьми и замок.

Сегодня утром я встал до рассвета. Солнца ещё не было. Я сел на кровати, потом встал. Не помню, зачем. Вышел.

А сейчас, слушая старика, я машинально опустил взгляд на себя и замер.

Пижама. Штаны в полоску, шёлковая чёрная рубашка на пуговицах. Босые ноги в грязи. И только старый плащ сверху — тот самый, тёмно-зелёный, в котором я прошёл всю войну. Накинул, видимо, по привычке, когда вышел за порог.

Я смотрел на себя и не узнавал. Словно видел со стороны — чужого, нелепого человека в пижаме посреди грядок.

И мне стало всё равно.

Сместился чуть левее, чтобы продолжить идти меж грядок. Старик продолжал что-то кричать. Не желая его слушать, я накинул на себя барьер — лёгкое движение, почти рефлекс. Его голос сразу стал глуше, словно из-за стены. Прошёл остаток огорода до забора. Хотел было пройти напролом, но в последний момент передумал. Перелез.

«Мы квиты», — подумал я. И сам не понял, шучу или нет.

Стоило мне оказаться по ту сторону забора, как приятный порыв ветра прошёлся сквозь одежду, сквозь меня. Я остановился, даже не заметив, как барьер исчез — растаял, как тонкий лёд под солнцем. Голос старика вернулся, но теперь он был далёким, почти чужим.

Высокая трава зашумела, ветер гулял где-то в ней. Здесь вообще ничего не было, кроме травы, леса впереди и неба, которое вдруг оказалось огромным.

Стоял и слушал. Холод пробирался под рубашку, но убирать его не стал. Пусть. Впервые за утро мне не нужно было никуда идти. Я мог стоять здесь вечность.

Боль пронзила затылок. Я обернулся и поймал что-то до того, как это упало на землю. Камень.

Свободной левой ладонью скользнул под капюшон, ощупал затылок. Что-то влажное. Высунул руку — кровь.

Поднял голову. Старик смотрел на меня. Широко улыбался — пока не заглянул под капюшон. Улыбка сползла.

Тихая ярость охватила меня. Я сжал камень, мысленно проклял его — и швырнул прочь, в сторону огорода.

Его участок почернел за мгновение. Капуста, трава, даже сорняки — всё сгнило в чёрную вязкую грязь. Я посмотрел на старика. Тот стоял ни жив ни мёртв.

Обрёк ли я его на голодную смерть? Возможно. Я не хотел так. Но камень в затылок — последнее, что я готов выдержать сегодня.

Как на зло, даже ветер утих, словно испугавшись, сбежал в более спокойное место. Мне незачем было здесь оставаться, и я продолжил идти дальше.

Ниже по склону показалась речка. Воды было примерно по колено, и она была такой студёной, что пробирала до костей. Мне захотелось лечь в неё пластом, но я остановил себя. Мысль о том, что потом придётся разбираться с мокрой одеждой, мне претила, а сегодня я наколдовался достаточно. Двинулся дальше к лесу, уже не останавливаясь.

Я потерял счёт времени. Солнце уже садилось. Мне нравилась тишина леса, а точнее — привычные его звуки. Что-то стучало, где-то завоет, зашуршит и снова застучит. Но выглядело всё одинаковым. Деревья, деревья, деревья, деревья, деревья... дорога. Я обрадовался, ведь теперь мой плащ не будет цепляться за ветки кустов и собирать репейник. Небо тут видно было лучше, оно уже не было таким ярко-синим, смеркалось. Продолжил свой путь по дороге. Постепенно туман поглощал лес, я опустил голову и шёл, глядя себе под ноги.

Было темно, когда я услышал голоса, а земля затряслась под копытами мощных коней. Не желая повторять ошибку с камнем, наложил на себя несколько защитных барьеров. Ушёл на край дороги.

Когда гул и голоса оказались совсем близко, поднял голову. По меньшей мере шестеро всадников в доспехах. В центре — карета. Трое слева, трое справа. Факелы пляшут в тумане, делая их призраками.

Двое с левой стороны сместились ближе к центру, заметив меня — или что-то, что шевелится на обочине. А третий не сменил траектории. Тяжёлый боевой конь, закутанная в плащ фигура. Всадник смотрел прямо перед собой — сквозь туман, сквозь меня.

Он не затормозил. Даже не дёрнул поводьями. Может, решил, что я отскочу. Может, просто не успел ничего решить. А может, ему было плевать — человек на дороге, сам виноват.

Конь летел на меня. Копыта уже над головой.

Барьеры сработали раньше, чем я успел подумать.

Удар.

Что-то тяжёлое рухнуло. Лошадиный крик — тот, который лучше не слышать. И сразу тишина.

Туман медленно плыл над дорогой. Из темноты больше не доносилось ни звука.

Остальные всадники натянули поводья. Факелы заметались. Кто-то выругался сквозь зубы. Но никто не двинулся с места — только смотрели туда, где только что был их товарищ.

Я стоял на том же месте. Даже не шагнул в сторону.

— Видели? — голос одного из всадников прозвучал глухо, словно издалека. — Он даже не шелохнулся…

— Это не человек, — ответил другой, тише.

— Демон.

Слово повисло в воздухе.

Лязг стали разорвал туман. Трое из пятерых обнажили мечи. Свет факелов скользнул по лезвиям — не геройски, скорее нервно, как у тех, кто сам не верит в то, что перед ним.

Я смотрел на них.

Ну конечно. Мечи. Потому что демона, который только что раздавил коня взглядом, нужно рубить железкой. Гениальный план.

Во что я, спрашивается, вляпался?

Один из них приблизился ко мне. Меч дрожал в его руке — не от холода.

Я мысленно закатил глаза. Ну давай. Руби демона сталью. Если ещё очень громко крикнуть — вдруг само в пыль рассыплется?

Я даже не злился. Просто тоскливо стало. Вот зачем я вообще из дома вышел?

– Стоять.

Голос прозвучал из кареты. Глухой, твёрдый. Воины замерли на месте.

Дверца кареты открылась.

Из неё выбрался не тот, кого я ожидал увидеть. Не важная особа в парче, не перепуганный вельможа. Старый воин. Один глаз глядит зорко, второй — бельмо, шрам через всю щеку. Доспех потёртый, но выглядит крепким. Он спустился на землю тяжело — не по возрасту, скорее по привычке беречь силы. Посмотрел на упавшего товарища. Потом на лошадь, что лежала в тумане тёмной горой. Потом — на меня.

Один миг. Ничего не дрогнуло на его лице.

— Уберите клинки, — сказал он тихо. Но тишина была такой, что услышали все.

— Командир, но наш брат…

— Я сказал — уберите.

Мечи ушли в ножны. Кто-то нехотя, кто-то с облегчением. А старый воин всё смотрел на меня.

— Дорога его. Не трогайте.

Подошли двое, подняли тело своего товарища. Факелы качнулись, и карета тронулась. Всадники — за ней, сбившись плотнее, чем раньше.

И уже на ходу, когда первые лошади скрылись в тумане, кто-то из молодых не выдержал:

— Командир… это же…

— Заткнись, — оборвал старик. Но в голосе не было злости. Только усталость.

Другой голос, ещё моложе, почти мальчишеский:

— Это тот самый? Командир, ну скажите… тот?

Тишина. Потом тот же надтреснутый голос, но тише, словно самому себе:

— Тот.

И всё.

Факелы растаяли в тумане. Копыта стихли. Туман сомкнулся за ними, как вода за кормой.

Я остался один.