Утопленница

Знаете, тяжело чувствовать себя мёртвой, когда ты жива, и наоборот, тяжело чувствовать себя живой, когда ты уже умерла.

Я утонула, если сказать точнее. Вернее, мне помогли…

Нет-нет, это история без красивых зелёных волн, рокового обрыва и ведьмы-мачехи. Нет-нет. Никакого толчка в спину и обнажённого тела, плавно качающегося в прозрачной воде. Зима тогда была. Холод пронизывал до костей. Мело так, что забивало всё: глаза, нос и уши, несмотря на тёплую шапку. Я стояла на широком мосту и задыхалась тяжёлыми хлопьями, что не успевали таять на губах. Белая мгла январского дня прятала меня от других людей в густую пелену.

За спиной ревели машины, люди спешили по своим делам. Когда мимо грохотал трамвай, мост содрогался, словно желая обрушиться вместе со мной в белую бездну реки.

Шайтанка покрылась тонким льдом, здесь очень редко рыбачили зимой. Левый гористый берег уходил круто вверх, правый – стлался низкой болотиной с зарослями ольхи. А прямо подо мной темнела круглая полынья. Хотелось окунуться туда с головой... Там ведь должно быть тепло, раз река не замерзает, намного теплее, чем здесь, когда ветер кусает за щёки… когда сердце уже не болит, и больше не хочет биться…

Я вспоминаю Его и вижу нас будто со стороны. Другие люди. Счастливые.

Смотрю, как Он всё время крутит в руке сувенир – стеклянный шар, если встряхнуть его, внутри над городом идёт снег. Память о нашем знакомстве.

Была метель, а мы грелись в магазинчике подарков. Просто улыбались одними глазами, будто знали друг друга тысячу лет. И не нужны были никакие слова. Когда ветер стих, я взяла с прилавка стеклянный шар, а Он молча положил полтинник, не отводя от меня взгляда.

Мы всё делали вместе. Ремонт в съёмной однушке, рыбалка, прыжки с парашютом. Ароматный плов в котелке и палатка на берегу реки…

Мы были одним целым. Счастливым человеком…

А-не-ври-зма. Имя злой ведьмы, что отняла Его. Второе имя смерти.

Наверное, нельзя быть половиной. Нужно быть собой, чтобы не было так больно, когда отмирает часть тебя.

Мост, он ведь как граница. Проводит черту, отделяя жизнь от смерти, наш мир от потустороннего. Соединяет два берега, охраняет людей от водной бездны. Он был для меня такой границей. Был мостом, на котором я крепко стояла, а теперь, когда мост рухнул… всё потеряло смысл. Смерть стала единственно возможной реальностью. А жизнь стёрлась и потускнела.

Вдруг почудилось, будто вижу чьё-то лицо внизу, наклонилась, чтобы разглядеть. Ржавые перила не выдержали и ухнули вместе со мной. Обожгло неимоверным холодом. Я задохнулась. И не могла даже кричать. Летом здесь видно было каменистое дно, но именно в этом месте оказалось вдруг так глубоко, что я разом ушла под воду.

В фильмах тонут красиво, плавно. Я орала, выпуская последние пузырьки воздуха. Отчаянно сучила руками, пытаясь всплыть, но намокшая куртка и тяжёлые сапоги тянули на дно. Я металась, колотила лёд головой, но течение уносило куда-то вниз и влево. Под гористый берег. Я умирала. Знаете, смерть – некрасива.

А когда я почувствовала, что правую лодыжку сковали железным обручем чьи-то пальцы, совсем спятила от страха. Наверное, лучше было бы лишиться чувств и умереть тихо, но я билась до последнего. До нестерпимой боли в груди, до выпученных глаз, до темноты в сознании.

Когда открыла глаза, долго пыталась сообразить, где я, и что, собственно, происходит. Мир словно подёрнулся какой-то мутной плёнкой, стал серо-зелёным, размытым. Я сидела на упругой кочке, передо мной темнели глазницы двухэтажного здания с осыпавшейся штукатуркой. Стёкла давно выбиты, вместо дверей – зияющие провалы. За спиной угрюмо молчал бурелом; поломаные сосны под дугами мёртвых берёз, ощетинившиеся копья сухостоя вокруг вывороченных пней, что тянут корявые землистые корни, как щупальца.

Я решила обследовать здание. Лезть в бурелом показалось бессмысленным. С каждым шагом ноги утопали в вязкой болотине между кочек. Только сейчас я обнаружила, что на мне мягкие сапоги, чёрный расшитый узорами сарафан, поверх желтоватой сорочки.

Едва я переступила порог, внутри всё заиграло огнями, осветилось и…

Никакой развалюхи. Сказочный терем, да и только! Тёсаные брёвна, пирамида сундуков, на окошках алые занавески в белый горох. Полки с горшками, кадушки громадные, в углу ухват торчит, на узорчатой прялке – зелёная шапка кудели из тины, а на мутное зеркало рушник наброшен. У стола железка с лучиной, светец вроде называется, и горит не огнём, а тусклым шариком. Широкие ступени наверх, в перилах – расписные балясины. И пахнет как-то как, не надышишься: березовыми дровами, горячей кашей с молоком.

А на лавке седой мужичок в чёрной безрукавке мехом внутрь. На вид лет сорока-пятидесяти, таких обычно называют «мужчинками» – и без того невысокий горбится, морщины уже есть, волосы поредели. А лицо хитрое такое, ухмылка ехидная.

– Чего стоишь, хозяюшка, проходи в избу. Хозяин Я.

– Сатана, что ли?

– Почему сатана? – он даже обиделся. – Водовúк я. Водянúк опять же…

– Это что такое… мутное вокруг?

Он пожал плечами.

– Так уж ты, хозяюшка, эту сторону видишь.

– Эту? Умерла я, что ли?

Он покачал лохматой головой:

– Ох, бабы… Каждый раз одно и то же… Послушай-ка, своё сердце – бьётся ли? Погляди-ка на грудь свою – подымается ли? Зачем это под водой? – и захихикал. – Не боись, сразу не развалишьси…

Он приходил нечасто, даже не знаю, как сказать когда, ведь здесь нет времени. Ни дня, ни ночи, ни утра, ни вечера. Одни сплошные сумерки.

Думаю, водяной когда-то властвовал над всей рекой, забирал с собой всех утопленников, да поедал их души. Давным-давно он обладал гораздо большей силой, да и народу здесь толпилось тьма тьмущая, не то, что сейчас. Ведь раньше, когда моста ещё не было, а вода стояла выше, люди наверняка сигали с того самого левого гористого берега . А сейчас кто станет топиться в речке, в которой летом бывает по колено?

Ему не нужен секс. Нет. Зачем? Он ведь не человек. Водяник питается нами. Ест нас. Наши души. Чем больше нас, тем лучше. Придёт, посидит, вопьётся мутным взглядом, вздохнёт да уходит. Чего ему ещё?

Валяешься потом на лавке, как сброшенная майка, смотришь, как паук спускается с дощатого потолка, и думаешь, сколько он выпил на этот раз. И почему ты давно ничего не чувствуешь. Может, потому что мёртвые мертвы?

Подарки Он иногда таскает: самородки золотые, кулоны бриллиантовые, серьги сапфировые – место людное, много кто тонул. Я ведь любила красивые камни, драгоценности, золото. Не то, чтобы у меня дома хранилась фамильная шкатулка с жемчугами и рубинами, просто завораживает игра света в тонких гранях. Безмолвное совершенство. Всегда чувствовала родство с их красотой – холодной мёртвой… и вечной.

Всех утопленников он себе берёт, никем не брезгует. Видела в лесу мельком какого-то усатого рыбака с опустевшим взглядом. Однако, женщин, водяной, видимо, всё-таки любит больше. Нас таких здесь три. Оксана, Алевтина и я. Три водяницы, и каждая по-своему этот мир видит. Три, как ржавые ведьмы из повести Крапивина. Вон даже Хозяин есть.

С Алевтиной мы иногда разговариваем, она в девятьсот втором утопилась – ребёночек у неё умер, года не было. А она всю жизнь его у бога вымаливала. Смиренная она такая, глаза опустит и говорит тихо, будто спугнуть боится. Добрая, жалеет всех, даже Хозяина. Говорит, будто Он когда-то и сам утопленником был.

С Оксаной и пары слов хватило, чтобы подальше держаться. Она в пятьдесят шестом пьяная по мосту шла, вот и брякнулась в воду. Злая померла, вот и орёт на всех благим матом. Если по лесу треск да гром идёт – она, Оксанка опять лютует. По Шайтанке в это время волны идут, лодки переворачиваются, пиявки в купальщиков впиваются. Так что водяница водянице рознь.

И всё бы шло своим чередом, только однажды я у порога осколки нашла. Не от окна, нет. Полукруглые такие, будто кто-то сферу стеклянную разбил. И в груди вдруг заныло мёртвое неподвижное сердце.

А потом как-то разом снег пошёл. Крупные такие хлопья, увесистые, как тогда на мосту. Прямо сверху сыпались и сыпались, где слепое бельмо луны вечно висит. Хозяин долго ругался, кулаком вверх грозил, плевался даже. Оксана матерки по привычке отвешивала, со страху, наверное. А я испуганный взгляд Алевтины поймала и вытерла радостные слёзы. Мы будто в сувенирном шаре были, который кто-то перевернул. И вот тогда я, утопленница, почувствовала себя живее, чем когда ещё человеком была. Вдвое живее.

Он стал стареть. Он слабеет - нас слишком мало, чтобы он стал тем, что был когда-то. Я вижу это с каждой его морщиной. Они особенно углубляются, когда убывает луна. Хозяин становится диким и страшным, прячется в чаще, дерёт когтями сосновую кору, подвывает.

Выходит, что раз в месяц силы его на исходе, и можно попытаться…

Алевтина-то меня сразу раскусила, уговаривает, чтобы я даже и не пробовала. Что была здесь до меня когда-то Настасья, всё наверх хотела, домой к сестрице рвалась.

«Близнецы они были, обеих старый хрыч потопить хотел, да вот спаслась вторая. Настасья уж и весь лес обходила, и все болоты-урёмы обаукала, да всё без толку, нет отсюда выхода. Так и высохла вся от тоски, Хозяину ничегошеньки не осталось. Выхода-то нет отсюда. Всё, что хошь есть, окромя выхода. А водяной, ежели ещё и лютовать начнёт, как прознает… на Акульку вот очерчал за то, что сбечь удумала. Посадил под замок. Вот и ходит она, сердешная, привидением, навеки к дому нашему прикованная. Ходит-ходит, а выйти никогда не сможет. Пусто ей там внутри, деревянна башня пуста. Ни окон, ни лавки, голы стены одне. Бродит Акулька, стонет, стучит в двери, топат по лестницам, по колидорам, а кругом – тишина мёртвая. И не увидит она нас вовеки, а мы её».

Но мне не нужен мир людей. Мне нужно туда, где теперь Он. Я чувствую, Он ждёт меня, ждёт, когда я приду туда, откуда Он подаёт мне свои весточки.

И если не дом, не лес, и не болото… и если двум смертям не бывать, а одной не миновать… есть в чаще у трёх сросшихся сосен глубокий омут.

Я должна попытаться умереть снова, чтобы попасть к любимому. Должна рискнуть.

Вы же теперь знаете, как тяжело чувствовать себя живой, когда ты уже умерла.