Утренний приём пищи по форме номер "ноль"

Всё началось, когда Голецкий замолчал. Он точнее прочих смог разглядеть момент, когда армия началась, и с прошлой жизнью уже было покончено. Глядя то в темноту за окном, то на отражение нашего купе в нём, он думал о грядущем и минувшем. Будущее ждало по ту сторону ночи, а прошлое уносилось во мрак под стук колёс поезда. Его круглые, блестящие глаза смотрели на мир вокруг с видом глубочайшего замешательства, а в голове крутилась одна и та же бестолковая мысль: «И чё теперь?..»

У остальных ребят всё было в порядке. Деревенские парни кайфовали. Они впервые уехали так далеко от дома, впервые прокатились на поезде, впервые увидели столицу, и теперь мчались навстречу новым открытиям и впечатлениям. Особенно предвкушал новую жизнь Батонов. Он вырос в сельском приюте и мало хорошего повидал за свои годы. Повестка от военкомата стала для него билетом во что-то лучшее: в другой мир, где он отыщет много интересного и получит шанс по-новому проявить себя. Батонова распирало от чувств, и болтал он без умолку.

Дверь в купе отворилась. Перед нами появился Капитан. Мы затихли.

– Через пятнадцать минут на выход, – объявил он.

Мы молча кивнули, и только Батонову захотелось что-нибудь сказать.

– Наконец-то, товарищ капитан! У меня срака уже квадратная, товарищ капитан! Булки ноют!

Мы посмеялись. Посмеялся и Капитан.

– Смейтесь, смейтесь пока. Завтра не до смеха будет.

После этих слов Капитан ушёл, оставив дверь открытой.

– В лифте чё-ли родился, ёпп, – вполголоса сказал Батонов, встал и захлопнул дверь.

– Ты чё так громко-то? Вдруг услышит, – прошептал Тихонцев.

– Да и ну его, чё? Мы ж не в армии пока ещё, чё он мне?

Мы снова загалдели, и только Голецкий всё так же молчал. Старая мысль в его голове сменилась новой. «Пятнадцать минут. Пятнадцать минут... Пятнадцать минут!»

На привокзальной площади нас ждал зелёного цвета автобус. Рядом с автобусом стоял и курил зелёного цвета прапорщик. Фонари высвечивали во мраке только его силуэт. Лица видно не было. Когда он затягивался, огонёк сигареты чуть подсвечивал его подбородок и нос. Глаза прапорщика оставались в тени.

Капитан велел нам ждать. Он поздоровался с прапорщиком и передал ему бумаги на нас. Они поговорили о чём-то, а потом пожали руки, и Капитан ушёл. Прапорщик сделал последнюю затяжку, выкинул окурок и дал команду:

– В автобус, в колонну по одному, заходим.

Мы ехали, сквозь холод, слякоть и ночь. Дорога была ровной, и водитель гнал с ветерком. За весь путь прапорщик заговорил с нами только один раз.

– Все из одного военкомата? – спросил он.

– Так точно! – ответили мы.

– Судимые есть?

– Так точно! – ответил Отцепин.

Прапорщик усмехнулся, достал новую сигарету и закурил.

– Двадцать два дебила... – сказал он, задумчиво глядя в окно.

Нас доставили в часть, высадили, завели в казарму и усадили в комнату досуга, с ударением на первый слог. Выглядела она как учебный класс в школе: три ряда парт, скамейки за партами и трибуна перед партами. Прапорщик встал за трибуну и стал вводить нас в курс дела.

– Так, знач щас. Щас делаем следующим объазом. Достаём все телефоны, звоним ъодителям. Звоним, пишем – всё ъавно. Ъядовой Анукаев ъаздаст вам каъточки с инфоъмацией. Там будет адъес части, мой номеъ телефона и номеъ замполита. Доводите эту инфоъмацию до ъодителей, и, если какие-то вопъосы – пусть звонят напъямую мне. МНЕ! Это понятно?

– Так точно!

– Всё, пять минут, въемя пошло.

Прапорщик картавил. Досадное дело, когда ты п-р-рапор-рщик, и фамилия у тебя Гр-р-решин.

Мы звонили матерям, отцам и жёнам в последний раз перед тем, как с головой погрузиться в новую реальность. Один только Батонов сидел и с хмурым видом листал фотографии каких-то девок в купальниках. Звонить ему было некому.

– Так, всё, заканчиваем, – объявил прапорщик. Комната досуга стихла.

Мы выключили телефоны и положили их в сумки, в которых лежали личные вещи и недоеденные остатки прощальных гостинцев от родных. Часть вещей нам должны были оставить, а с частью из них мы прощались навсегда.

– Сумки тепеъь кладём во-о-он в тот угол, и...

Прапор остановился, услышав какой-то звук. Мы тоже его услышали. То были тихие всхлипы Голецкого, закрывшего лицо руками и плакавшего за партой в первом ряду. Бедняга совсем расслабился.

– Ты чё это? Дома чё-то случилось? – спросил прапорщик.

Голецкий покачал головой.

– А что такое-то?

Голецкий не мог ничего ответить: его душили слёзы.

– Гъустно поди, да? Домой охота?

Голецкий радостно кивнул и даже немного успокоился. Ему показалось, будто прапорщик проявляет участие, и что если сейчас выложить ему всё, то прапорщик выслушает и поймёт. А может – и домой отправит! Переборов страх и боль, державшие его за горло, Голецкий выдавил:

– Д... д-да. Домой хочу-у-у!

– Домой хочешь?! – переспросил прапорщик.

– Угу-у-у!

– А НА ВОЙНЕ ДЕТИ, КОТОРЫМ ПО ДЕВЯТЬ ЛЕТ ОТ ЪОДУ, СНАЪЯДЫ В ТЫЛУ ХУЯЪИЛИ!!! И НЕ НЫЛИ, И К МАМКЕ НЕ ПЪОСИЛИСЬ, И СОПЛИ НЕ ПУСКАЛИ НА ПОЛ!!! ГОВНО БЛЯДЬ!!! ДОМОЙ ОНО ХОЧЕТ!!! СИСЬКУ МОЖЕТ ТЕБЕ ДАТЬ, А, СИИИСЬКУ??? ВОТ, ВОЗЬМИ МОЮ, ХОЧЕШЬ??? ИЛИ ХОЧЕШЬ, ЗАМПОЛИТА ПОЗОВУ, ОН СВОЮ СИСЬКУ ДАСТ, А??? ИЛИ КОМБАТА, ХОЧЕШЬ, ПОЗОВЁМ: У НЕГО ЦЕЛЫХ ДВЕ СИСЬКИ!!!

Речь прапорщика походила на автоматную очередь. Слова его эхом рикошетили от стен и со звоном падали на пол комнаты досуга, а сам он, казалось, расширялся, заполняя пространство. Голецкий ныл – ныл и съёживался. Теперь он рыдал во весь голос, понимая, что услышать его может лишь господь Бог.

– ТАК, все, къоме этого, встали и ушли! Анукаев вас пъоводит. БАИНЬКИ УЛОЖИТ ВОСЕМНАДЦАТИЛЕТНИХ ДОЛБОЁБОВ, БЛЯДЬ!!! Вопъосы есть?

– Никак нет! – ответили мы и ушли вслед за Анукаевым.

Анукаев распределил нас по койкам и велел отбиваться. Мы не поняли. Он пояснил: отбиваться – значит ложиться баиньки. Мы разулись, сняли наши кители с брюками, уложили их на прикроватные табуреты и легли под одеяла.

Перед входом в казарму горела лампа дежурного освещения. Свет её доставал до спального расположения и освещал наши сны. По центральному проходу взад-вперёд ходил солдат со шваброй. Он мыл пол, мыл его без конца, чвякая мокрой тряпкой о кафель и водя ею туда-сюда, туда-сюда. Фш-шить, фш-шить; Фш-шить, фш-шух-х. Мы хотели ссать, но не подавали виду: решили, что так уснём, да и хрен с ним. Завтра поссым, когда начнётся наше удивительное путешествие длиною в год.