Увидеть бы их в травах, травах...

Пламя, пламя, вездесущее пламя. Нескончаемый огонь в каждом вдохе и выдохе, а также вековечная боль: ослепляющая, оглушающая, лишающая воли, чувств и памяти, оставляющая только оттенки яростной муки и тлеющей тоски по чему-то столь же далёкому, сколь и нужному. Жажда холодных прикосновений, от становится легче которых лишь на мгновение, но отогнанный огонь возвращается, всегда возвращается. Им можно только поделиться с холодом, который приносят чужие касания, можно только облить жидкой лавой несущий отдохновение ветер, чтобы обратить весь мир в расплавленную пустошь, где пепел и дым.

Но ветер крепчает и в первые за вечность пылающая ненависть не способна нахлынуть на того, кто встал перед тобой. Впервые за целую вечность прикосновение не теряется за сочащейся из пробитой души нескончаемой мукой и приносит с собой что-то новое. Смерть? Тишину? Покой? Забвение, к которому ты так бежала и которым делилась со сжигающей дотла яростью?

«…меня зовут…»

***

Скопившийся в уголках глаз жар скатился по щекам мутными капельками.

Выделанные шкуры на каменной лежанке, меховая накидка поверх хрупких и тонких тростинок со смешными гнущимися царапками, постоянно лезущие в глаза слипающиеся друг с другом сопли волос — девочке до сих пор было трудно понимать, кто она такая и что это за мир вокруг. Ей всё ещё было трудно разделять между болью, которое чувствовало это несуразное тельце, похожее на сплетённую из соломы угловатую куклу, и между тем, что поджидало её по ту сторону закрывающихся от усталости глаз. Ей было сложно понимать, почему когда глаза сами собой смыкаются, а рот открывается, чтобы долго дышать, после этого всегда приходит нежная темнота, которая заставляет забыть всё, что в ней есть. Почти всё, потому что когда Его рядом нет, приходят кусочки чего-то страшного, что должно быть очень-очень важным, но слёзные капельки режут глаза и заставляют просыпаться обратно в себя.

Тонкие лапки, тупые коготки на худых отростках, непослушная голова и болтающийся за мелкими клычками неказистый мясной комок — девочка ненавидела эту слабость, из-за которой Ему приходилось постоянно вокруг неё вертеться. Она знала, что была когда-то чем-то большим, но… от этого самого большего всё внутри холодело и заставляло дрожать-дрожать-дрожать.

Она знала, что такое ненависть. Это чувство осталось с ней с того самого мига, как она подняла веки и впервые увидела этот тонущий синий свет обращённых на неё глаз. Что удивительно, в тот момент только к ним у неё не было никакой бессильной злости и глухой нестерпимой обиды. К самой себе — да. К тому, что забылось напрочь — да. Но не к Его глазам.

Его глаза погасили тот самый огонь, который теперь приходил к ней только в исполненной безнадёжности тьме.

Девочка выбралась из заботливых объятий тихой постели в полную запахов каморку рядом с подгорной кузней. Он трудился рядом с плавильней, но только девочка прислонилась к порогу, чтобы перевести дыхание, то сразу же прекратил стучать по мягкому тёплому куску тускнеющей стали и повернулся к ней, что-то скрипнув открытым ртом.

Со словами творилось странное и непонятное: иногда их смысл был ясен, даже когда звуки казались звоном колокольчиков, а иногда ей удавалось понимать только оттенок сказанного, и то не совсем. Совсем как сейчас.

Он снял фартук, отложил заготовку, подошёл к ней и присел, словно став одного с девочкой роста. Его рука провела по сбившимся рыжим прядям и отвела волосы в сторону.

Кажется, кузнец волновался, что она снова проснулась от слёзных капелек из глаз, которые тушили почти забытое пламя. Плохое пламя, совсем не такое, какое горело у него в плавилке и не такое, какое было у Него самого в глазах цвета глубокой воды. А пальцы, которыми до этого он стучал по раскалённой чушке, были до приятного холодны.

***

«…Пламя Удуна! Смотри на меня и вспоминай, кем ты был! Вспомни, чем ты был, прежде чем огонь поглотил тебя! Что ты есть кроме ожившей Гордыни и Злобы? Заклинаю — они не есть Ты!»

***

К приходам чужаков девочка относилась настороженно. Она-то и Синеглазого не всегда понимала, а другие… другие были ещё непонятнее. До застревающего дыхания в горле обидно, что не хватало слов, дабы их описать.

Некоторые были похожи на шкаф в комнате: высокие такие и худые, а внутри — то пусто, то густо. Некоторые напоминали ларь со всякой всячиной — такие же толстые и тяжёлые, а ещё с густыми завитками стружки на лице.

Одни приносили с собой куски для плавилки, другие уносили сделанные Им штуки. Иногда они оставались в той комнате, где Он играл с водой, чтобы сделать её приятной на вкус и тёплой для живота, и издавали громкие звуки, от которых было трудно уплывать с закрытыми глазами в темноту.

Они были такие разные, но почти у всех в бросаемых на неё взглядах сверкали болезненные и колючие искорки. Названия им она не знала, но что-то отдалённо похожее однажды девочка увидела у Него в глазах, когда без ведома зашла в ту комнату для игры с водой и взяла холодный коготь, которым он резал вкусно пахнущие кубики для котла. Девочка хотела поточить коготки, но они не поточились, а стали сочиться красными слезами, из-за которых потекли и глазные капельки. От неожиданности, наверное. Вот тогда-то Он и посмотрел на неё именно с такими колючими искрами, но которые кололи не её, а Его самого.

Он забрал коготь, взял белую паутину и обмотал ею зудящие, будто обожжённые, кривые лапки-хваталки, а потом обнял и долго что-то говорил. Так долго и так тепло, что девочка прямо под звук его голоса и уснула, устав плакать от непонятной обиды то ли на себя, то ли на это глупое тело, то ли на то, что не понимает ни слова.

Впрочем, среди всех приходящих к Синеглазому был один, который запомнился не как шкаф и не как ларь, а как… а как другой. Серый, словно камни кузни, с дополнительной неживой рукой, из вершины которой торчали узловатые крючки и на которую он опирался, да со взглядом таким же сильным, как у Него, только цветом несгоревшего угля.

Всякий раз, только он появлялся на пороге их дома, девочка бежала к Синеглазому и не отпускала его, пока Серый оставался в кузне, и почему-то каждый раз, когда они друг с другом разговаривали, её не покидало ощущение, что они говорят о ней и только о ней.

Иногда Синеглазый кивал, иногда повышал голос. Иногда повышал голос серый гость и они звенели вдвоём, словно стучащий друг о друга металл. Иногда они беседовали тихо, но даже тогда девочка не отходила от Синеглазого далеко, лишь бы не оставаться с этим морщинистым, похожим на старую подошву сандали, хозяином яркого пламени.

То пламя из глаз цвета углей смотрело на девочку сверху вниз. Пристально. Строго. Страшно. Будто бы ожидая, что путающиеся колтунами рыжие пакли станут текущей из плавилки лавой, чтобы затопить весь мир тлеющей болью, лишь присыпанной забытием как золой.

Девочка не знала этого наверняка. Её этот Серый просто пугал.

Однако не каждое его появление заканчивалось ссорой. Однажды он принёс с собой странную штуку, которая разделялась на тонкие-тонкие и мягкие пластинки. Синеглазый тогда сильно чему-то обрадовался и через несколько дней сделал особые кубики, чтобы проводить с ней больше времени. Он показывал вырезанные на них закорючки и издавал звуки, а потом пристально смотрел девочке в глаза, словно хотел, чтобы она что-то поняла, но девочка не понимала.

Да, она не понимала, но и он не отчаивался. В конце концов, Он был за неё в ответе, и не только перед Серым.

***

Сегодня Синеглазый приготовил пышную лепёшку, помазанную сверху сладкой густой водой. Он делал такие штуки очень редко и каждый раз после тёплых слов давал девочке что-то интересное.

В первый раз Синеглазый дал ей плетёного паучка, который должен был ловить плохие огни. Он был похож на много тонких пересекающихся и блестящих лапок, которые висели над головой у девочки, когда она уплывала в темноту, а когда она возвращалась, то в хватках-царапках у него мерцали пойманные язычки злых огоньков, хотевших бы напомнить ей о чём-то большом-большом и страшном-страшном, но которые запутались и не долетели.

Он встречал её по возвращению из нежной тьмы, перетирая пальцами запутавшиеся в паучьих лапках огоньки в безобидный дым, а потом промокал тряпочкой катящиеся от внутреннего жара слёзные капельки и говорил, говорил, говорил… Единственное, что девочка понимала из его слов, так лишь то, что она ни в чём не виновата, а что огоньки приходят — так от чего-то забытого, что не хочет оставаться таким. И всё-таки потихоньку плохих всполохов становилось всё меньше и меньше, а внутри жгло всё слабее и тише.

Другим подарком была накидка, в которую девочка могла прятаться, если Его нет рядом, а снаружи бродит кто-то злой-презлой. Сначала она не понимала, зачем ей эта штука, ведь Он никогда не уходит далеко и надолго, но потом поняла, что эта накидка спасает её от колючих взглядов тех, кто приходит в кузню. Стоило надеть тонкую дымку, и никто на девочку не смотрел. Разве что сам Синеглазый или тот Серый могли пронзить невесомый покров своими взглядами.

Что ни говори, а она любила дни, когда на столе у них была пышная, мягкая, вкусная и очень сладкая лепёшка! И вот сейчас Он, что-то воодушевлённо проговорив, позволил ей задуть огоньки на жёлтых палочках и положил перед ней гладкую и красивую серебряшку, а рядом — тонкие царапульки разных цветов.

Из всех сказанных им слов девочка поняла только одно: «…рисовать…» Оно напомнило что-то надёжно позабытое, но не такое, что было связано со страхом, а с чем-то таким, что было ей важно. Почему-то важно. Непонятно важно. Но очень-очень приятно! И, похоже, она смогла поделиться этим чувством — показать его даже не задумываясь, куда нужно потянуть уголки рта и почему не нужно сводить брови, а ведь казалось, что эти едва ощутимые внутренние ниточки тянуть никогда не получится!

Особенно тянуть столь же хорошо, как это умел делать Он, что передавая собственные всполохи внутреннего огня лицом, что показывая совсем другие оттенки, которых не было внутри, но удивительно убеждая других, что его пламя именно такое, какое он отражает лицом.

Сейчас разницы в том, что видела девочка внутри и снаружи, не было. Его сияние обнимало и делилось своими силами, озаряя сквозь особым образом открытые глаза и приподнятые губы.

Он свёл брови вместе и вздохнул, прозвенев так, что ощущение добра чуть померкло. Если она поняла правильно, этот звон с проскользнувшими рычащими звуками говорил о том, что ему нужно будет оставить её одну. Совсем ненамного, потому что его кто-то куда-то позвал, и он очень просил её не бояться. Он отойдёт, но ненадолго и не сегодня. Сегодня — её собственный тёплый день и Он будет рядом.

***

Снова Серый и снова высекающие из воздуха искры звуки, но Синеглазый не отвечает, сидит ещё так странно, подпирает голову переплетёнными как у паука в спальной комнате пальцами. Что белый огонь чистоты, что тёмная-синяя Его забота — они очень серьёзны и волнуются в одинаковый ритм.

Тук-тук-тук, тап-тап-тап — кончик дорожного посоха стучал волнению в такт.

Серый говорит о злобной девятке из звуков «наз» и «гула», и девочка вдруг понимает, что Он про них крепко-крепко знает. Он спрашивает что-то про время, и гость отвечает так, что воздух в комнате стынет, но не от его речи, а от свернувшегося в злючий клубок синеглазого пламени.

Посох показывает на девочку и скрипучий голос спрятанного за угольным взглядом белого огня произносит неуловимо знакомое, разбивающееся на звуки журчащей реки, колокольного звона и писка в ушах одно единственное слово.

Он подзывает девочку к себе, приобнимает её и задаёт колючий вопрос сморщенному лицу серого гостя. Тот отводит взгляд и вздыхает, то ли не зная, что сказать, то ли чего-то боясь. Хотя нет, не боясь, у страха совсем другой цвет в огне. Это же… близкое, но незнакомое.

«Стыд», — подсказывает на мгновение вернувшийся голос внутреннего жара, оставляя после себя остывшее горнило.

Синеглазый встречается с девочкой взглядом и холод отступает, пробуждая решимость и чувство, что всё будет хорошо.

Он кивает и соглашается, а потом кладёт свою ладонь поверх её уродливой лапки, и девочка понимает: из кузни уходить они будут вместе.

Что и случилось через несколько дней.

***

Она прижималась к Его боку и глядела широко открытыми глазами на то, каким был мир снаружи.

Сначала они вышли на уличную комнату, которая тянулась вдаль и вширь настолько, что в ней могло находиться больше кузниц, чем было углей под плавилкой! Потом оказались среди густостружных ходячих ларей, которых было столько, словно они все кипели в котле, как мелко порезанные кусочки съедобных штуковин! А ещё кроме тех, кто ходил к ним в кузню, здесь были пушистые четвероногие стулья и столики, в глазах которых мерцала искры живого огня!

Эти столики, которые тянули катящийся домик, жутко привлекали девочку. Она так и хотела пощупать их со всех сторон, чтобы ощутить их родное под пухом тепло, да поделиться вкусной лепёшкой, которую Он приготовил для дороги.

Кроме них в катящемся домике было ещё несколько шкафов и ларей, но накидка выручила, иначе воздух стал бы густым и колючим. Он и так был слишком шумным, почти неприятным, но раз Он оставался спокойным, то и ей ничего не грозило.

Домик покатился, а девочка стала смотреть в крохотную дверцу, которую проделали в стенке, чтобы давать пройти любопытным взглядам. Всё менялось, всё становилось страннее и непонятнее. Сидящие рядом с ней огоньки в шкафах и ларях о чём-то звучали то так, то эдак.

Вдруг Он взял её за руку и шепнул, чтобы она отогнала страх, и всё возрастающий свет снаружи вдруг стал… Синим. Повсюду.

На девочку смотрел исторгающий белый свет и живительный жар исполинский глаз. Один.

Он смотрел на всех и не видел никого, отдавая свой огонь просто так, делясь им со всеми, как… как… как…

Она вдохнула и поняла, что забыла дышать.

Да. Он смотрел совсем не как-то плохое и страшное, что пыталось жалить её в темноте. А, значит, бояться было нечего.

Глаз же потихоньку закрывался: сначала сощурился, покраснел, а после и вовсе закрылся, сделав синеву такой же тёмной, что огонь того, чей бок грел девочку сквозь накидку.

Передвижной домик встал на постой, живые столики стали кушать растущую из земли зелёную стружку. Тот, кто направлял домик, развёл костёр.

Она сидела на ящике, который вытащили на воздух, и слушала приятные звуки из штук, которых иногда Он мастерил в кузне. Трубочки, струны, всякие разные палочки… что-то во всём этом ей нравилось.

Девочка почти не заметила подошедших из темноты огней. Каких-то неправильных, мерцающих землистыми оттенками и просто липких, тьфу.

Эти жерди с холодными когтями подошли к костру и так же липко заставили словами всех сидеть на местах. Им что-то было нужно, это она поняла, но отчего все испугались? Хотя нет, не все, Он ведь ничуть не волновался.

Она осторожно подошла к нему, но ненароком задела накидкой торчащую из земли палку и от этого покров с неё упал.

Гнилостные огоньки вспыхнули настолько плохо, что в горле стало кисло. Они что-то хохочуще спросили у Синеглазого, что-то предложили, и девочка как будто по-настоящему увидела…

…одним движением руки погасла первая свеча, и сразу же летит холодный зуб в другой гнилушкин зев. Второй рукой пройдя сквозь внешние покровы, Он рубит голову с плеча, а после бьёт ногой по горлу третьей жерди. Четвёртый же погас от брошенного когтя, и все попутчики бегут, сверкая страхом, да крича…

…и схватилась за ту руку, которой Он хотел того ударить.

Он вздрогнул. Глянул с таким изумлением, словно забыл все слова. Перевёл взгляд на тех, кто хотел им плохого. И сказал что-то на режущем слух языке, от которого уши заложило, а в носу защипало.

Что ж, всё-таки в чём-то видение было правильным — гнилушки побежали, сверкая страхом и крича, а вот попутчики сбились вместе и смотрели на них двоих колюче и непонятно.

Он покачал головой и что-то огорчённо произнёс в сторону истыканной яркими точками черноты. Колючести стало меньше, но прежняя лёгкость и приятность, которую дарил всем костёр, так и не вернулась.

***

Когда белый глаз захотел снова смотреть на всех под собой, Он взял девочку на руки ушёл от подвижного домика.

Она ещё не совсем вернулась из беспамятной темноты, но ощущала, как их попутные шкафы, ларцы и особенно четвероногие столики становятся всё дальше и дальше. Тем временем палки из земли стали толстыми колоннами, а мягкая зелёная стружка появилась не только под ногами, но и на отростках из колонн.

В один момент девочка совсем проснулась и не смогла удержать вопросительный всполох: подняла брови, посмотрела туда-сюда.

Он поставил её на землю, положил обе руки на плечи и сказал, что эти пришельцы из темноты хотели найти её и забрать туда, где много плохого огня. Что им двоим нужно попасть в место, где живут способные их спрятать… ну или хотя бы её, потому что она очень важна и не сделала ничего плохого. А ещё попросил снова не бояться, потому что есть только один способ успеть к ждущим их и не попасться злым «наз»-«гуулам».

Он вывел её на открытую поляну, где не было этих толстых шершавых колонн, отошёл на несколько вытянутых рук и очень собранно кивнул, не отрывая глаз.

Девочка не заметила, как это случилось. Вот ещё сейчас он был таким же, как она или Серый, а теперь…

Он подступил к ней на могучих лапах и развернул чёрные полотна из сгустившегося холодным металлом пламени. Его ставшая больше голова и совсем не похожее на четвероногого пушистого столика тело до ноющего в груди комка отозвалось чем-то таким страшно узнаваемым, но совсем другим.

Он посадил девочку себе на спину и затянул узлы на перевязи, которую, похоже, приготовил заранее, а потом махнул полотнами так, что ветер развеял рыжую паклю во все стороны и заставил воздух в горле ухнуть в самый низ!

Колонны с несколько кузниц высотой остались позади и превратились в тончайшую зелёную стружку. Белый пух приблизился, став ещё пушистее! Тёплый высокий глаз согревал, словно ничего не поменялось!

Сидя на меховом покрывале и чувствуя под собой тепло от обширного и заботящегося о ней духовного огня, девочка чувствовала, что вот-вот найдёт то самое слово, которое будет самым правильным, чтобы им назвать Его.

Оно просилось наружу, впитав в себя синеву Его глаз, черноту машущих полотен, звенящую гриву и перезвон колокольчиков в висках от гулко бьющейся радости. Оно вырывалось, будто бы то самое яростное пламя, которое раньше её мучило и заставляло делиться собой с другими, обещая забытье, но всегда обманывая, но вырвалось в этот раз совсем-совсем по другому.

Глупый ветер вырвал слетевшие с её губ звуки и сразу же унёс, не дав девочке услышать своё первое настоящее слово, но Он услышал…

…И обернулся совсем как родной отец для той, кого нёс на своих крыльях.