Уйти из рая

Усложнение нашего бытия сыграло с нами злую шутку. Никто не понимал толком, как устроен мир, как он работает, и поэтому его воспринимали как нечто незыблемое, постоянное. В глубине души мы не верили, что какие-то наши действия могут его изменить. Мы, как дети, толкали его, двигали, пробовали на прочность. И, конечно, однажды мы уронили его, и он разбился.

Из записок Николая «Эмодзи» Пришвина

Солнце в зените, палит нещадно. Вокруг бывшие поля, заросшие сухой, ломкой травой. Дорога, даром что грунтовка, сохранилась неплохо, ровная, плотная. Наш броневичок — инкассаторская Iveco — бежит легко, норовит разогнаться. От рощи, из которой мы выехали, до опушки буквально двести метров, но я осторожничаю, держу тридцать километров в час. Опушки — они бывают разные, и эта нам сильно не нравится.

Ну, так и есть… Скупая, на три выстрела очередь, пули проходят в сантиметрах над кабиной. Останавливаюсь. Я за рулем, следовательно, вылезать для переговоров Николаю. Из кабины побеседовать не получится. Нравы сейчас средневековые: если боишься вылезти под пули, значит, и разговаривать с тобой не о чем. Николай открывает дверь, и в этот момент оживает рация.

— Цель зафиксирована.

Таша выделывается, старается говорить сухо и официально, но скрыть довольные нотки не получается. Да и мы тоже рады: вовремя Серега вычислил место, где сидят оппоненты.

Николай выходит на грунтовку. Длинный, весь как на шарнирах, облокачивается на дверцу, сложившись каким-то совсем несуразным образом.

— Пацаны, нам просто дальше проехать! Даже останавливаться в вашей деревне не будем!

Врет, конечно. Нам надо и остановиться, и поговорить, иначе — какой смысл? Но начинать надо с малого.

— А дальше дороги нет! — голос у отвечающего неторопливый, уверенный. — Здесь у нас конец географии, жопа мира. Так что выкладывайте все, что в кузове, да и валите по-хорошему.

— Пугните их, — даю команду по рации.

Пуля выбивает щепу из чахлой березки, через секунду грохочет выстрел.

— А можете и не выкладывать, — голос не сбивается, звучит так же ровно, — разворачивайте таратайку, и дуйте отсюда.

Николай складывается еще раз, упаковывая себя на сиденье, закрывает дверь. Я разворачиваюсь. Ловить здесь нечего, не хлестаться же с ними, в самом-то деле. Было бы из-за чего…

Заехав в рощу, притормаживаю. Через пару секунд на дорогу выходят Серега с Ташей.

— Как дела, герои? Памперсы не протекли?

Таша довольна, щурится на солнце, улыбается. Ну да, все целы, по нынешним временам уже немало. Карабкается в фургон, следом аккуратно, чтобы не зацепиться снайперкой, залезает Сергей. После выстрела он всегда молчалив, разговорится хорошо, если к утру.

На другой стороне рощи, среди тоненьких березок, зеленой глыбой высится наш «Урал». Огромный, неповоротливый, слишком большой для этих березок, для этой рощи, да и для этого мира. Рустам спрыгивает с подножки, мы вылезаем из броневичка. Надо решить, что делать дальше. Ну, как «решить»… Пару километров назад мы проезжали перекресток, можно свернуть на нем направо, можно налево. Вот и весь наш выбор.

После короткого совещания выстраиваемся в колонну: мы с Николаем на броневичке впереди, остальные на «Урале» следом. Как всегда. Говорят, что впереди ставят самых лучших бойцов. Может быть. Нас с Николаем поставили как самых бесполезных. Никому сейчас не нужен эрудит и классный хакер Эмодзи, в миру — Николай. Да и от моего незаконченного мехмата толку немного. Зато Рустам, за двадцать лет в рядах непобедимой дослужившийся только до старшего прапорщика и не забывший крестьянскую юность, — другое дело. Он реально вытащил нас всех. Сгинули бы мы в Питере без него, однозначно. Счастье наше, что вовремя спохватился Серега — единственный из нас, отслуживший срочную. Как только все начало разваливаться, он повез нас к Рустаму — «в Лемболово, к взводному».

Мир разрушился необратимо. Сейчас даже самым безнадежным оптимистам ясно: возврата к прошлому не будет. И так уж вышло, что нам точно известно, кто в этом виноват. Мы, четверо. Эмодзи, Серега, Таша и я. Это мы развалили цивилизацию. Мечтали о «цифровой свободе», хотели, чтобы нас услышали. Что мы тогда собирались сказать миру? Сейчас уже и не припомню, глупость, наверное, какую-нибудь.

Теперь, вот, поумнели.

* * *

У человека было всего четыре фундаментальных изобретения, которые обеспечили ему принципиальное преимущество в эволюционной гонке. И это вовсе не колесо, и даже не укрощение огня.

Во-первых, это речь. С изобретением речи человек смог использовать не только собственный опыт, но и опыт других людей.

Во-вторых, письменность. Именно она убрала временнЫе и пространственные барьеры. Отныне человек мог использовать опыт людей, отстоящих от него на тысячи километров и сотни лет.

В-третьих, книгопечатание. После его изобретения каждый, буквально каждый человек получил доступ к концентрированному опыту лучших представителей человечества.

В-четвертых, интернет, а точнее — объединенная социальная сеть. Когда каждый мог воспользоваться опытом любого человека, и каждый мог поделиться своим опытом со всеми.

Именно что мог. Сейчас уже не может.

Мы не думали, что люди настолько легковерны. Что прочитанному и увиденному на экране смартфона человек станет доверять больше, чем собственному опыту. А зря. Доверие — важнейшее эволюционное преимущество человека. Именно оно позволяет делать выводы на основании не только пережитого лично, но и использовать все, что было сотворено, придумано, выстрадано другими.

Из записок Николая «Эмодзи» Пришвина

День клонится к вечеру, дорога плавно стелется под колеса. Кругом холмы, лес далеко, никаких неприятностей не предвидится. «Урал» уверенно катится в ста метрах позади, а больше до самого горизонта никого и ничего. Я начинаю подумывать, где бы остановится на ночлег, и тут все и происходит.

Мы взбираемся на вершину очередного холма и утыкаемся в БРДМ. Угловатый корпус уверенно возвышается посреди дороги, башня развернута на нас, пулемет уставился прямо в лобовое стекло. Это верная смерть, без шансов. КПВТ прошьет наш броневичок насквозь, как бумагу. Остервенело давлю на тормоз, кричу Эмодзи «Сваливаем!» и выпрыгиваю из машины.

Как назло, земля под ногами ровная, ни малейшей кочки, единственное место, где можно укрыться — мертвая зона под носом у «бардака». До него метров семьдесят, и я изо всех сил рвусь к бронированному чудовищу.

Мышцы сокращаются безумно медленно, я двигаюсь каким-то нелепым аллюром, почти на четвереньках, то и дело отталкиваясь руками от земли. Все вокруг необыкновенно четкое, я вижу каждую травинку, каждый камешек, каждое зернышко асфальта. БРДМ все не стреляет и я, своим обострившимся чутьем, внезапно понимаю — в нем никого нет. Можно расслабиться, но как раз в этот момент я, наконец, добираюсь до вожделенной мертвой зоны.

С меня льет холодный пот, кружится голова, ноги заплетаются. Без сил приваливаюсь к колесу, слабо машу рукой Николаю. Он выбирается из кювета, лезет в наш броневичок, что-то говорит в рацию. Затем подходит ко мне и садится рядом. Вид у него потрепанный, опустошенный, да и у меня, наверное, не лучше.

Рустам решает остановиться на ночлег прямо здесь. Особого выбора у него нет, мы с Эмодзи уже ни на что не годны. Я все еще сижу на земле и отстраненно смотрю, как из кузова «Урала» неуклюже вылезают приблудные, разводят костер, готовят незамысловатый ужин.

«Приблудные» — это пять женщин с двумя младенцами, которые постепенно прибились к нам за первый месяц нашего скитания. Тогда еще встречались одиночки, можно было заехать в некоторые города, иногда нас просили остаться в деревнях. Невнятное было время, неустроенное. Сейчас мир успокоился, принял устойчивые формы, стал жестким и прагматичным, но все же понятным, стабильным.

Есть не хочется, двигаться тоже. Таша пытается вытащить меня к костру, затем приносит миску с горячим. Я вяло отбрыкиваюсь, и она отстает. Когда я, наконец, отклеиваюсь от колеса, уже темнеет. Приблудные давно утянулись в свой «курятник», мирно трещит костерок. Таша колдует над чаем, Серега — над снайперкой, Рустам попеременно косится на «бардак» с «Уралом» и думает о чем-то своем.

— Я к приблудным, — Николай встает, с трудом удерживаясь на ногах.

— Кого думаешь подписать? — Таша поднимает глаза над плюющимся паром чайником.

— Все равно.

— Бери тогда Веру. Брюнетка, круглолицая.

— Пофиг. Веру, так Веру.

Руки у Николая начинают крупно дрожать. Засунув их в карманы, он уходит к «Уралу», еле переставляя ноги.

— Надо бы еще к Марине кого-нибудь командировать, — Таша сосредоточенно хмурит брови. — Сергей, ты как?

Тот отрицательно качает головой и снова берет в руки СВД. Протирает, подчищает что-то невидимое, чем-то щелкает, хмурится.

— Марину? — Рустам поднимается, с хрустом разминает плечи. — Я возьму.

Он тоже уходит. Мы остаемся втроем.

— Что там с приблудными?

— Ерунда. Не бери в голову. Выясняют, кто в курятнике главный. Надо им мозги в нужную сторону повернуть. Ну вот, можно пить, — Таша аккуратно снимает чайник.

Чай получился хороший, терпкий, с легкой горчинкой. Сахар мы экономим, но без него даже вкуснее.

— Эх! Все чай, да чай, — Таша отставляет чашку и приваливается к моему плечу. Мечтательно смотрит на звезды. — Пива бы свежего. Американского пэйл эля, как в «Юнайтед Батчерс».

Прежний, докатастрофный мир сейчас вспоминается призрачно, зыбко. Мы помним, как было, но уже не можем прочувствовать реальность той, прошлой жизни. Помним «Юнайтед Батчерс», но забыли, каково это — просто пойти и выпить пива. Помним, как выглядят деньги, но не верим, что на них можно купить еду. И уж совсем нереальными кажутся наши тогдашние мечты и надежды. Словно это были не мы, словно нам рассказывают о каких-то других людях. Будто кто-то другой боролся против ранжирования сообщений в соцсети, проставления уровней достоверности, управления порядком поисковой выдачи. Будто кто-то иной считал все это фактической цензурой и цифровым диктатом. Причем, особенно оскорбительным, поскольку цензором и диктатором являлся искусственный интеллект. Будто кто-то другой ратовал за то, чтобы каждый человек имел возможность донести свое слово, свое видение мира до миллионов.

Но ведь это были мы, четверо. Это мы, в конце концов, сумели взломать искусственный интеллект, управляющий глобальной соцсетью, и на неделю — всего на одну неделю — суждения маргиналов, фриков, сумасшедших стали общепризнанной, непререкаемой истиной.

Сейчас Эмодзи во всем винит себя, потому что именно он создал червя, который прогрыз сервера и подменил алгоритмы. Но если быть честным, он-то как раз хотел просто отключить ранжирование, а мы настояли, чтобы ранжирование осталось, но оценки были инвертированы. Нам казалось, так будет справедливо — предоставить слово тем, кого раньше замалчивали, дать им минуту славы. А потом… Потом, думали мы, выйдут на работу сисадмины все исправят.

Не исправили. Скорее всего, не вышли на работу, как и все остальные. В конце концов, сисадмины тоже люди, и на них, как и на остальных, вывалилось все это безумие, эти ужасы, эта ложь. Видимо, они, как и все, поверили смартфону, а не собственным глазам, поверили, что мир уже развалился.

На самом деле, мир продержался еще больше недели. Трудно сказать, что можно считать концом цивилизации, паника, массовые беспорядки и развал управления начались почти сразу. Через восемь дней и четыре часа единая энергосистема перестала отдавать мощность, города и заводы остались без электричества. Тогда же перестал существовать и интернет, и, конечно, соцсеть, но было уже поздно. Человечество было обречено на новое средневековье.

Я притаскиваю два спальника, один отдаю Таше, сам ложусь на второй.

Небо покрыто россыпью звезд, ярких, колючих. Под боком тихо сопит Таша, в «курятнике» копошатся притихшие приблудные. Серега со снайперкой на коленях дремлет у костра. В темноте ритмично ойкает Вера, в броневичке возятся Рустам с Мариной. Ночь мягко окутывает меня, покой и умиротворение ощущаются почти физически. Я постепенно расслабляюсь и сегодняшний, суматошный и нервный день, наконец, меня отпускает.

* * *

Что такое вообще была объединенная социальная сеть? Технически — понятно. Конгломерат социальных сетей, мессенджеров, поисковиков. Общение каждого с каждым, друзья, группы, автоматический перевод и так далее. А концептуально?

Многие фантасты мечтали о времени, когда все люди смогут объединить свои разумы в некое планетарное сознание, сверхразум, который вберет в себя опыт всех людей. Ну вот, люди сделали это, построив соцсеть. Конечно, разум каждого был подключен к сети не напрямую, конечно, общение проходило не мгновенно. Одному надо было набрать сообщение, другому прочитать, но в целом это работало именно как единый организм. И искусственный интеллект, который определял достоверность сообщений и ранжировал поисковую выдачу, на самом деле определял, как связаны синапсы этого сверхмозга, какие сигналы, кому и когда они передают.

А когда его взломали, коллективный разум обезумел, и мир взбесился.

Из записок Николая «Эмодзи» Пришвина

«Бардак» оказывается правильным — дизельный, Арзамасской модификации. Все, вроде, на месте, есть даже шесть с половиной лент к КПВТ. Просто у него кончилась горючка, баки абсолютно сухие. Сергей с Рустамом ковыряются в его потрохах, заглядывают во все закоулки, только что не обнюхивают. Можно попробовать завести его, в кузове «Урала» восемь бочек солярки — настоящее сокровище по нынешним временам. Посовещавшись, решаем не оживлять монстра — куда он нам, с его-то прожорливостью. Забираем ленты — патроны к КПВТ нам не нужны, но оставлять в тылу оружие мы не хотим. Выстраиваемся в колонну и трогаемся дальше, объезжая трассы, выбирая затерянные, обходные дороги. Главное — без заправок.

Почему-то мы были уверены, что после апокалипсиса главными ценностями окажутся патроны, лекарства и тушенка. Мы ошиблись: главными стали солярка и бензин. Бензоколонки мгновенно превратились в маленькие крепости, въезды в города и поселки оказались перекрыты. Нам остались только крошечные селения, рядом с которыми не было даже заправки, да «заброшки» — одинокие дома и деревеньки, покинутые жителями.

Через тридцать километров мы попадаем именно в такую «заброшку». Десяток коттеджных домиков, аккуратных, чистеньких, разбросаны в нарочитом беспорядке на опушке леса. Людей нет, ветер гоняет по улице сухую пыль, поблизости журчит не то ручей, не то маленькая речка. Приблудные сразу направляются в приглянувшийся коттедж. Девчонки рады настоящему жилищу, намучались в кузове. Остальные тоже довольны, поселок хороший, шансы найти книги у нас есть. Это Эмодзи заразил нас всех, заставив заниматься почти безнадежным делом. Или придал смысл нашему новому существованию, как посмотреть. Он ведь тогда, после взлома, чуть руки на себя не наложил...

Сначала мы были рады — у нас все получилось. Потом удивлялись, почему сисадмины ничего не предпринимают. Потом испугались. Конечно, Эмодзи пытался вернуть все обратно. Он снова запустил червя, что-то правил, что-то дописывал на ходу. А город погружался в хаос, пора было уносить ноги. Мы с Сергеем буквально отдирали не спавшего трое суток Эмодзи от клавиатуры, почти безумного, с воспаленными от усталости глазами. Пока работал интернет, он просматривал на мобильнике отчеты червя, наплевав на все правила безопасности. Мне кажется, он даже хотел, чтобы его задержали. Но задерживать хакеров уже было некому.

Червю банально не хватило времени, энергосистема отказала раньше. Для Эмодзи это стало страшным ударом. Почти неделю он ни с кем не разговаривал, а потом выдал новую сверхзадачу. Раз уж восстановить цивилизацию невозможно, мы должны хоть что-то сделать для умирающего по нашей вине мира. Например, сохранить знания, чтобы потомкам было проще строить жизнь заново. У него развилась идея фикс — найти хотя бы один институтский курс математики и хотя бы один физики. Пусть устаревшие, пусть Фихтенгольц и Ландау с Лифшицем. Главное — на бумаге, чтобы могли храниться сотни лет.

Сначала мы искали книги лишь затем, чтобы поддержать Эмодзи. Конечно, глупо искать институтские учебники в заброшенных деревнях, но мы все равно мотались по округе, пытаясь выбрать место, где осесть. Результат обескуражил. За четыре месяца мы обнаружили комплект учебников за седьмой класс, еще советских, подшивку «Науки и жизни» за 1990-й год и универовскую методичку по квантовым вычислениям. Бумажные книги остались в прошлом, все переместилось в сеть. Но пока мы лазали по чердакам и подвалам, в нас окрепло убеждение, что сохранять знания — единственная достойная цель в этом новом, безумном и жестоком мире.

Пришедший в себя Эмодзи стал тянуть нас в Новосибирск. Он был уверен, что там осталась цивилизация. Рассказывал про какой-то секретный вычислительный центр с автономным питанием. Новосибирск, так Новосибирск, город не хуже прочих. А пока мы, больше по привычке, обшариваем все, что попадается по пути.

Захожу в первый попавшийся коттедж, оглядываю комнаты, не пропуская чуланы и кладовки. Спускаюсь в подвал и застываю на месте: внизу горит лампочка. Это настолько невероятно, что я цепенею. Тупо моргая, таращусь на это чудо, губы непроизвольно растягиваются в глупую улыбку. Наконец, очухиваюсь, и с воплями бегу на улицу.

Мы прочесываем окрестности и, конечно, находим. В ста метрах от поселка речка забрана в трубу, а через десяток метров снова выходит на поверхность. Рядом стоит сарай с щитовой.

Микро-ГЭС в нынешнем мире — почти невозможная удача. Два, три киловатта, круглые сутки, ежедневно, десятки лет. Это легко может оказаться разницей между жизнью и смертью. Мы толпимся вокруг щитовой и, похоже, думаем об одном и том же. До Новосибирска далеко, а здесь...

— Надо поговорить.

Таша дрожит от напряжения, губы сжаты, взгляд колючий.

— Надо, — Рустам, как обычно, спокоен. — Но надо понимать, если мы задержимся здесь — неважно, на месяц или год — то снова сняться с места уже не сможем.

— И что? Думаете, Новосиб — святой Грааль? А если и там ничего нет? Во Владик ломанемся? Вы хоть понимаете, что когда-нибудь нам не повезет! Что наши метания могут закончиться только смертью, завтра, через месяц, каждую минуту! Ничем другим они закончиться не могут! Мы просто умрем, глупо, бездарно, так и не сделав ничего, что могло бы хоть как-то оправдать наше существование! — кричит Таша. — Здесь у нас есть шанс. Есть энергия, жилье, подгоним «бардак», будет защита. Здесь мы можем выжить, а мотаясь по вымершим деревням — нет.

— Таша…

— Что — Таша! Я уже двадцать лет Таша! Да, мы виноваты. Да, мы развалили этот мир. Не очень-то он был крепок, если четверо студентов сумели его опрокинуть. Что нам теперь, хором повеситься? Не исправим мы эту ошибку, не-ис-пра-вим! И все книги мира нам не помогут. Надо уже когда-то принять это!

— Таша, — Рустам, наконец, поднимает взгляд, смотрит ей прямо в глаза. — Грош нам цена, если наши дети будут глупее нас.

Она обмякает, словно из нее выдернули стержень, и виснет на моем плече. Самозабвенно рыдает, уткнувшись в грубую куртку, многословно и невнятно на что-то жалуется, шмыгает носом. Я бормочу ей на ухо какую-то ерунду, перебираю волосы, и аккуратно поглаживаю ее, пока совсем плоский, живот.