Уйти. Забыть. Вернуться

Писк. Вернее несколько пищащих голосков в разном тембре, в разной тональности. Перед глазами лица. Улыбки. Оскалы. Цветные ленты, развевающиеся на фоне взрывающегося неба. В просветах квадраты потолка. И голова. Головная боль.

Левая рука как будто замотана в эластичный бинт. Нет, не бинт. Вот что-то сдавило руку, надулось. С щелчками стало ослаблять хватку. Прибор измерения давления. Автоматический. А на пальце надета прищепка. И это не просто прищепка, это пульс мерить.

Кто-то ходит, разговаривает. Поворачиваю голову налево - там неподвижное тело. Голое. Женщина или мужчина. Не могу разобрать. В глазах мельтешит и боль. Как будто кто-то ручным сверлом неторопливо проворачивает в висках.

Стон. Осторожно скашиваю глаза вправо. Там мужчина. Седой, усатый, с орлиным носом. Клекочет и стонет. Женщина в халате подошла к нему и ворчит

-Куда руку развязал? Как развязался? Ты же мне весь дренаж повыдергал. Куда полез? Куда, я спрашиваю, полез?! Сейчас все это тебе вырву и собакам брошу!

Писк, стоны, голоса. Кажется, я сошел с ума. Или в филиале ада. Где я? Что со мной?

Двое. Пришли с черным мешком. Хохочут. Что-то весело им. А мне не очень. Стаскивают тело с кровати и кладут в черный мешок. Все-таки женщина. Пожилая, седая вон вся.

-Опять белье менять, - вздыхает кто-то.

Писк. Стоны.

-Воды, миленькие, воды...

-Что она все время пить просит?

-Она на кислороде.

-У тебя пожевать есть?

-Возьми бутерброды в сумке.

-Миленькие, пить...

Я пытаюсь что-то сказать, но язык не слушается. Подходит медсестра. Белый халат, что-то написано на бейджике, хмурое лицо. Терзает мне запястье, ругается.

-Совсем у него кровь не идет. Густая такая...

-Миленькие, дайте попить....

-Да дай ты уже ей.

-Она уже литр выхлестала. Сливать потом кто будет?

-Сушит ей. На кислороде-то.

Плохо дело. Ничего не соображаю. Где я, что со мной? Как будто кусок вырезали из памяти. Помню только, как с Аней говорил. Аня! Золотые волосы. Глаза голубые, прозрачные, будто падаешь в них. Я так и знал, что нам не дадут быть вместе. Что сделали со мной? Где она? Куда ее дели? Я в больнице, это понятно. Меня ударили, или сбили... Но вроде руки и ноги целы. Только голова. И зрение. Я почти слепой, вижу через прорывы в черноте.

Кажется забылся. Когда прихожу в себя, ничего уже не пищит. Кругом темнота, лампы погашены. Светится квадрат двери за перегородкой.

-Мама. Мама, ты пришла, - говорит старушка, которая просила пить. У нее сиплое с присвистом дыхание. Ей за восемьдесят, какая мама. Но старушка продолжает говорить, отвечать на какие-то вопросы. Это выглядит как диалог. Только рядом никого нет. Я вижу клок седых волос, блестящий глаз, мозолистые желтые пятки. И темнота. Она разговаривает с темнотой. Отвечает ей. Потом начинает плакать.

-Не уходи! Зачем ты бросаешь меня...

Меня продирает дрожь. Замечаю, что стал получше видеть. Старушка затихает. Я освобождаю правую руку от веревок. Затем левую от аппарата измерения давления. Всё молчит. Как краб сползаю с постели. Я голый. Совершенно голый, да еще в памперсе. Саднит запястье, из которого брали кровь. Во рту отчетливый медный привкус.

Врач спит, уткнувшись головой в руки за монитором. Старушка тихо плачет. Остальные лежат неподвижно и тихо. Меня шатает. С трудом делаю несколько шагов. Врач спит. На стуле халат. Надеваю. Цепляюсь за дверной проем, чуть не падаю.

Тьма. В коридорах свет заглушен. Я вижу коридор как сквозь координатную сетку. Некоторые двери открыты, из них тянет несвежими простынями, мочой, потом. Я шлепаю босиком. Коридор начинает выгибаться, я держусь за стену.

Стойка. Горящая лампочка. Дежурная. Полная, волосы светлые. Тоже спит. Рядом телефон, там что-то мельтешит, какие-то рожи. У постели в одной из палат обрезанные валенки. Засовываю в них ноги. Массивная серая железная дверь открыта. Тихо схожу по ступенькам. Лето. Сырость. Дождь недавно прошел. Рядом черная фигура и тлеет огонек сигареты. Охранник курит. Отвернулся. Я, качаясь, зигзагами ухожу к забору. Там калитка. Открыта. За ней улица.

Очень болит голова и темно перед глазами. Я точно помню, что когда мы готовились подать заявление, была весна. Значит я отсутствовал больше месяца. Что произошло? Где Аня? Где я вообще?

Улица. Горят фонари. Редкие машины. Малоэтажная застройка. Это явно не Москва, какой-то малый город. Плохо дело, ничего не узнаю. А вон там, за перекрестком, кажется частный сектор. К регулярным проблемам со зрением и головной боли постепенно добавляются головокружение и тошнота.

Мне нужно куда-то спрятаться до утра. И выяснить, где я и что с Аней? Наверное, ей нужна помощь. Я обещал о ней заботиться. И она носит моего ребенка. Третий месяц уже, наверное, пошёл. Её отец угрожал мне. Всерьез угрожал. Но мы обманули его. Сбежали. Через два дня должны были пойти в ЗАГС. Значит он выследил. Или что-то похуже случилось. Жалко, что ничего не помню. Совсем.

В частном секторе светятся огоньки. А мне нужно там, где не светятся. Толкаю полуразвалившуюся калитку. Трава по колено, ноги сразу становятся мокрыми. Крыльцо тоже еле держится. Филенчатое окно веранды, рядом дверь. Ну, я эти штуки знаю. Выдавливаю стекло и открываю ручку. Внутри влажность и сырость, как на заброшенной даче. Двигаюсь наощупь. Падаю на какое-то ложе и натаскиваю на себя сырое покрывало. Меня бьет дрожь. Потихоньку впадаю в забытие.

Мутный свет пробивается сквозь немытые, пыльные окна. По краям рам ползет плесень, с потолка свисает паутина, древний одежный шкаф полуоткрыт и там виднеется какое-то разноцветное тряпье. На стене выцветший коврик с оленями, попавший сюда откуда -то из пятидесятых годов прошлого века. Покрывало, под которым я лежу, расползается, из него вылезает мокрая вата. На столике у кровати навалены какие-то железные пластины, на полу стоит стопка пыльных тарелок и стакан. Пол щелястый, грязный.

Я спускаю на пол ноги. Я по-прежнему в памперсе и в измызганном медицинском халате на голое тело. Голова с утра получше, боль как будто затаилась на время. Со зрением хуже, я вижу словно через черную пелену. Периферийного обзора нет, предметы будто выскакивают передо мной.

В кране на кухне неожиданно обнаруживается вода. Сначала идет темно-красная, ржавая, затем, проплевавшись, кран выдает светлую тугую струю. Умываюсь, потом набираю чайник. Чайник зачетный: медный, ребристый, древний. В углу кухни обнаруживается примус, который мне удается раскочегарить. Пошарив, нахожу отсыревшую заварку и чашку без ручки. Жизнь явно налаживается.

Итак, я в каком-то городке. Где Аня - неизвестно. Денег нет, документов тоже, в больницу возвращаться нельзя. Так себе перспективы.

Попив чаю, исследую шкаф. На удивление хороший выбор. Я нахожу древние, советские еще джинсы, рубашку в красную клетку с драным воротом и бейсболку. Всё сырое и пахнет плесенью. Ну, хоть не расползается. Но самая большая радость - это ботинки. В советское время такая обувь называлась горной. Тяжелые, не снашиваемые говнодавы с рифленой подошвой. Один ботинок оказался в сундуке в прихожей, другой почему-то в шкафу. Оба без шнурков. Шнурки надергиваю из разномастной истлевшей обуви всяческих фасонов и размеров, валявшейся по дому. Носков нет. Рву тряпку на портянки и одеваюсь. В доме явно жил холостяк: ни одной женской вещи и ни одного зеркала. Как он брился, интересно. Ещё бы паспорт и денег побольше, но чего нет - того нет.

Голова прояснилась, но воспоминаний в ней не прибавилось. Я по-прежнему не могу сообразить, как оказался в больнице. Скорее всего, дело в Анином отце. Я всегда подозревал, что его "Ассоциация ветеранов боевых действий", в которой он занимал какое-то важное место - бандитская шайка. Его окружали молодые, крепкие ребята с волчьими повадками. И, да... Они боялись его. Его неожиданных перепадов настроения, когда мнимая благодушность вдруг сменялась яростной требовательностью, угрозами. Его шуток, от которых становилось жутко. В его берлогу на Песчаной, полуподвальное помещение с мутной вывеской над железной дверью, которое он занимал, было легко войти, но очень трудно выйти. Он вызвал меня к себе на разговор, но потом передумал приходить, и я сидел, ожидая неизвестно чего, рядом с охраной, пока он через сорок минут не позвонил и не разрешил выпустить меня.

В его кабинет я заходил лишь однажды. Кабинет был выдержан в темных тонах, а на стене, над столом, висел портрет Сталина, прикуривающего трубку от стодолларовой купюры. Наверное, это должно было выглядеть круто, но мне так не показалось.
Вообще, родители Ани давно развелись и она жила с матерью. Но отец с каким-то маниакальным упорством вторгался в ее личную жизнь. диктовал что ей делать, с кем встречаться, где учиться и так далее. Мы и познакомились-то благодаря ее отцу: "я тогда писал о поисковых отрядах и был на слёте. Заместитель начальника ассоциации ветеранов боевых действий - грузный, полный, с нарочито грубыми манерами затесался среди руководителей поисковых отрядов, но отличался от них как обойный гвоздь от шурупов. Меня заинтриговало такое соседство, я начал расспрашивать о нём - и тут к нему подбежала красивая тонкая девушка в камуфляжке, чмокнула его в щеку и поспешила куда-то в лагерь. Это была Аня. Так я увидел её в первый раз.

Солнце поднялось, когда я, крадучись, вышел из дома, прикрыв за собой дверь, подпер ветхую калитку и отправился на разведку. Узкая дорожка меж заборов частного сектора, вывела к станции электрички. Это была открытая платформа, на ней толклись люди. Прочитав надпись "На Москву", я понял, что всё не так уж плохо. Вот только бы поесть ещё. Совсем рядом была стекляшка, кафе "Восток", где торговали шаурмой. Я так уставился на продавца, нарезавшего курятину, что вышедший из дверей весёлый круглолицый парень в строительном жилете и смешной круглой шапочке на голове, сочувственно спросил: "Что, брат, кюшать хочешь?" и протянул мне кусок шаурмы. Я не стал отказываться, вгрызшись в лаваш, внутри которого были нашинкованные кусочки курятины, лука и помидора.

Перед глазами опять потемнело, я с трудом различал людей вокруг, но буквально почувствовал что-то знакомое. Походка, движение. Странно знакомая фигурка шла к электричке мимо кафе. Я несколько раз моргнул, напрягся. И тут девушка обернулась. Это была Аня. Я уже дернулся догнать, окликнуть, но тут мне положили руку на плечо.

Я обернулся. Это был давешний парень в шапочке.

- Э, брат, уходить тебе надо. Ищут тебя.

За его спиной я увидел двух идущих в нашу сторону полицейских с оружием.

Два полицейских с оружием. Идут в мою сторону. Таджик, прикрывая меня, толкнул к железным воротам. Там открыта калитка. Я юркнул внутрь. Грязь, сложенные в углу элементы кузова автомобиля, другой автомобиль на подъемнике, еще один ожидает своей очереди, водитель, размахивая руками, что-то объясняет меланхоличной полной женщине с кофейной кружкой в руках. Я юркнул на водительское. В зеркальце было видно, как полицейские заглянули через калитку и пошли дальше. Я неторопливо поднялся и пошел к выходу. Встретился глазами со слесарем в замасленной спецовке и в шапочке с помпоном. Молдаванин. Похож, по крайней мере. Прижал палец к губам. Тот повел глазами к воротам. Я кивнул и вылез наружу.

Аня нашлась на платформе. Что-то необычное было в ней. Прическа, одежда - всё чужое, незнакомое. И ещё. Она казалась чуть старше. Может не она? Да нет, знакомые жесты, знакомо откидывает челку со лба, теребит сумочку. Пытаюсь подойти ближе, но опять в глазах мельтешит, нарастает головокружение, слабость. Да что же со мной. Совсем нет сил. Может я отравлен. Что-то мелькает в памяти. Машина. Небо. Меня волокут куда-то через кусты. Рук и ног я не чувствую. Михаил, Анин отец, кривит губы, курит сигарету, а потом, наклонившись, тушит окурок об мой лоб. Потом я остаюсь один. Где-то рядом квакают лягушки. Спина намокает. Я не могу пошевелиться. только саднит ожог на лбу.

Что они со мной сделали? Что они сказали Ане, что та ходит и смотрит, как чужая?

Меня с людским потоком заносит в электричку. Где-то впереди Анино платье. Две остановки я проезжаю в тесноте, буквально прижатый к стенке. Потом люди начинают выходить. Я вижу Аню снаружи, рвусь, падаю под ноги. Меня поднимают, выводят.

-Аккуратней, дед. Не спеши

Какой дед? Я что так страшно выгляжу?

Аня идет по дорожке, наискосок, через лесопарк. Я стараюсь успеть за ней, но меня шатает, зрение подводит, в ушах нарастает страшный шум.

-Отец, тебе помочь?

Да что они, сговорились что ли? Стоит напялить на себя тряпки погрязнее и отрастить щетину, так прибавляют возраста лет на сто.

Мы выходим на асфальт. Аня подходит к столбу и клеит на него какую-то бумажку. Идет дальше. Сквозь наплывающую рябь, вижу на бумаге свои имя и фамилию, отпечатанные жирным шрифтом. Больше ничего не вижу. К черным пятнам перед глазами, прибавляются кровавые брызги, Я держусь только на морально-волевых. Следую за Аней и тут понимаю, где мы оказались. Ограды, постаменты. Это кладбище.

Аня подходит к дальней могиле, а я прохожу мимо маленькой часовенки с иконой Спасителя. Икона за стеклом, стекло бликует. Я вижу свое лицо. Оно не мое. Это лицо старика.

На подгибающихся ногах я подхожу к Ане. Она стоит у памятника. Я с трудом разбираю позолоченные буквы.

-Черных Анна Тимофеевна. 1970-2018.

Воздух заканчивается в легких. Девушка, которую я принимал за Аню, оборачивается и вскрикивает:

-Папа!?

Я вижу свои пальцы на ограде. Они старые, узловатые. Мои руки дряблые, трясущиеся. Свист в ушах усиливается, и перед тем, как упасть на землю, я вдруг вспоминаю всё. Огромная жизнь - и тяжелая, и легкая, и счастливая, и несчастная, как будто махнула крылом, прощаясь.

-Папа! Да помогите кто-нибудь! У человека инсульт, ему в больницу срочно надо.

А память уже проматывала последние кадры: потерявшая управление машина, летящие брызги стекла, вскрик. И чернота.