Уютные уголки в истории России

Уют не является категорией исторической науки. Это антропологическое состояние — ощущение защищённости, предсказуемости и внутренней целостности, возникающее при восприятии прошлого. В отличие от объективной исторической реконструкции, уютная память формируется не через архивные сводки, а через повседневный опыт: семейные рассказы, материальные артефакты, лексические устойчивости. Именно этот пласт памяти определяет, как народ воспринимает себя во времени.

Историческая идентичность требует ощущения преемственности. При отсутствии такой внутренней опоры возникает феномен исторического разрыва, описанный Валерием Тишковым как «кризис самоназначения» в постсоветском пространстве (Тишков В. А. «Реквием по этносу». М., 2023, с. 114–118). Народ, не способный найти в прошлом точки соприкосновения с собственным достоинством, теряет способность к целеполаганию в настоящем. Уют в этом контексте выступает не как самоцель, а как необходимое условие сохранения коллективной субъектности.

Тезис данной работы заключается в следующем: подлинная историческая память существует не в документальных собраниях, а в том, что сообщество добровольно сохраняет и передаёт следующим поколениям. Архивы фиксируют события; живая память отбирает из них то, что становится основой самоощущения. Этот процесс естественен и универсален — он наблюдается в исторической памяти всех крупных культур, от французского мифа о Сопротивлении до американского нарратива о «поколении величайших» (Winter J. «Remembering War». Yale UP, 2024).

Методология исследования опирается на три источника живой памяти. Во-первых, семейные нарративы, зафиксированные в рамках проекта «Наша история» (Российская государственная библиотека, 2019–2025), охватившего более двенадцати тысяч интервью по всей территории страны. Во-вторых, материальная культура повседневности: предметы быта, архитектурные формы, визуальные коды, анализируемые через призму исследований Светланы Журавлёвой (Журавлёва С. В. «Вещь и память: советский быт как исторический источник». М., 2024). В-третьих, языковые практики — устойчивые выражения, интонационные паттерны, лексические архаизмы, сохраняющиеся в речи вне зависимости от официальной идеологии (Козловский В. В. «Язык памяти: лингвистическая антропология исторического сознания». СПб., 2025).

Исследование охватывает период с конца IX века по 1991 год, фокусируясь не на событийной хронологии, а на трансформации того, что народ сохраняет из прошлого как своё. Анализ завершается прогнозом на период до 2050 года, основанным на данных социологических опросов ВЦИОМ и Левада-Центра за 1998–2026 годы. Книга не ставит целью реконструкцию объективной истории; её задача — понять, как формируется уютная память, и почему именно она, а не архивная правда, определяет будущее нации.