Узел Цирцеи

С Вадимом и его женой Татьяной мы познакомились в мае на Лазурном Берегу, в курортном городке Больё-Сюр-Мер. В этом сонном приюте тайных и явных миллиардеров, расположенном между крикливой Ниццей и помпезным Монте-Карло, на набережной есть ресторан Circe, прославленный на всей Французской Ривьере своей вечерней шоу-программой.

Как объяснила нам Татьяна, ресторан назван в честь древнегреческой колдуньи, удерживавшей в своем любовном плену не кого-то, а самого Одиссея. За это мы должны простить Цирцее безвкусные колонны, парящих над крышей гипсовых амуров и кусачие цены. Но программа здесь и правда выше всяческих похвал, свою репутацию ресторан заслужил не на пустом месте.

В первый же наш с Эльвирой вечер в Больё, пока мы пили шампанское на веранде Circe в ожидании выступления труппы кабаре, к нашему столу подошел молодой мужчина в черном с фиолетовым отливом фраке. Он представился Вадимом и сказал, что весь вечер будет развлекать нас и других посетителей чудесами. После чего он предложил каждому из нас вытянуть наугад по карте из колоды в его руках и не показывать ему.

— Девятка пик, — сказал он мне. — Семерка червей, — Эльвире.

Конечно, он угадал.

Вадим и Татьяна были оба молоды, оба красивы знойной южной красотой. Вадим был больше похож на итальянца, в вытянутых глазах Татьяны чудилось что-то испанское и одновременно восточное. Они были талантливы. Их номеру, в котором Татьяна соединяла ладони со своим отражением и уходила со сцены прямо в обрамленную бронзовой рамой гладь старинного зеркала, зал рукоплескал стоя. Вадим свободно и без акцента говорил на шести языках, включая хинди и арабский, называл себя и Татьяну гражданами мира и, кажется, знал в лицо и по имени каждого жителя городка Больё.

Так вышло, что мы быстро подружились.

Мы часто бывали у них в гостях. Супруги-волшебники арендовали мансарду в маленьком доме в самом центре Больё. У них не было кондиционера, мебель и отделка знавали лучшие времена. Зато снаружи дом был украшен лепниной в стиле Belle Époque, делавшей его похожим на кремовое пирожное, из окон было видно море, а на соседней улице был особняк де Голля. Сам воздух здесь был наполнен историей.

— В доме напротив, — рассказывала Татьяна, — в том, что весь в плюще, Коко Шанель снимала квартиру для свиданий с Игорем Стравинским. Он даже хотел уйти к ней от больной жены, но Коко запретила.

Еще на городской площади по утрам закипал жизнью фермерский рынок, где всегда продавались отменные сыры, фрукты и рыба. Вечером здесь стояли столики, за которыми местные жители и туристы пили вино и апероль, благосклонно внимая выступающим музыкантам.

В Больё хотелось просто смотреть на море, лениво поругивать ленивых эмигрантов и высокие налоги, вдыхать пьянящий до звона в ушах горный воздух и не думать ни о чем. Особенно о работе.

— Так чем, ты говоришь, занимается твой муж? — спросила Татьяна у Эльвиры, пока Вадим зажигал свечи, собираясь разложить для нас цыганскую колоду Таро по канону Марии Ленорман. Для друзей он гадал бесплатно. — Я никак не могу понять. Как и не понимаю, почему он никогда не ходит с нами на пляж.

— Жених, — Эльвира продемонстрировала безымянный палец, на котором пока не было кольца.

— Я видел будущее, — с серьезностью профессионального шарлатана сказал Вадим. — Ему никуда не деться. Ты загнала его в угол, из которого только один выход. К алтарю.

— В Ницце есть потрясающий храм, — подхватила Татьяна. — Вы должны обязательно венчаться в нем. Это удивительное место с особой аурой. Его построили на месте бывшего особняка Романовых, когда наследник цесаревич умер от загадочной болезни после падения с лошади.

Она доверительно понизила голос.

— Я читала, что его прокляли иберийские колдуны по заказу английского престола. Тогда шла Большая Игра, ставки были высоки, и Ганноверская династия не брезговала никакими средствами.

С моря подул удивительно холодный для мая ветер. Огоньки зажженных Вадимом свечей наклонились горизонтально, как будто простираясь ниц.

— Таня, — строго сказал Вадим, — ты не даешь Эльвире ответить на твой собственный вопрос. Мне, между прочим, тоже интересно.

— Ой, простите, — Таня картинно зажала рот красиво очерченной смуглой рукой с модным мистическим узором мехенди. — Так все-таки, что у него за работа? И почему он отказывается загорать и купаться, это ненормально.

— У меня плохая наследственность, — вздохнул я. — Дедушка по материнской линии умер от рака кожи. У меня тысяча родинок, который только и мечтают оказаться под лучами жесткого ультрафиолета. Но я не дам им ни единого шанса. А про работу лучше пусть скажет моя будущая жена.

— Работа скучная, — Эльвира бросила на меня взгляд, убеждаясь, что я глубоко увлечен нарезанием купленного в магазине деликатесов хамона иберико. Земляка тех самых колдунов, между прочим, самого отборного качества сыровяленого мяса черных свиней. — Специалист по информационной безопасности. Я сама не очень понимаю, что это такое.

— Очень просто, — произнес я, одновременно стараясь, чтобы нарезаемые ломтики были тоньше крыла бабочки. Нож, выданный мне Вадимом, был остер, как бритва мадридского карманника, так что дело спорилось. — Я слежу за тем, чтобы злоумышленники, рассылающие письма с предложением поглазеть на спелые прелести экзотических красавиц, не украли пароли доверчивых менеджеров. Тех, чтоуправляют миллиардными портфелями акций бывших русских олигархов и мексиканских наркоторговцев.

Я со стуком воткнул нож в деревянную доску и принялся выкладывать хамон на тарелку.

— Злоумышленники не обогатятся. Менеджеры не закончат свою жизнь, замурованными в фундамент особняка на Капри. А я получу свои скромные комиссионные, на которые смогу купить Эль кольцо от Тиффани.

— Тиффани? Боже, как романтично! — воскликнула Татьяна. — Эль, твой муж романтик.

— Он обожает старое кино, — с нежностью сказала моя невеста. — Я ради него даже сделала стрижку как у Одри Хепберн в «Завтраке у Тиффани».

— Короткая стрижка у нее в «Как украсть миллион», — поправил я. — Дьявол в деталях.

— Ты дьявол, — заметила Эльвира. — Ты заставил меня смотреть это старье вместо «Эмили в Париже».

Снова потянуло холодом, и огоньки свечей затанцевали.

— Не ругайтесь, — предложила Татьяна. — Лучше снимите номер.

Мы засмеялись. У нас был номер для новобрачных в отеле Four Seasons. Когда мы сказали об этом Вадиму, он присвистнул. «Специалисты по информационной безопасности неплохо зарабатывают», — уважительно сказал престидижитатор.

— А я не доверяю акциям, — немного смущенно сказал Вадим. — Храню все сбережения в крипте. Как считаешь, дружище, это разумно?

— Твой кошелек не взломать, — авторитетно кивнул я. — По крайней мере, до массового внедрения квантовых компьютеров. Но везде есть свои риски. Например, ты забудешь пароль.

— Никогда не забуду, — возразил Вадим. — Мой пароль от всех кошельков — это день рождения Татьяны. А он для верности записан в моем телефоне.

Татьяна шутливо обругала его на ломаной смеси итальянского и французского. Мы с Эль улыбнулись. День рождения супруги фокусника будет двадцать седьмого мая, и мы приглашены отпраздновать его вместе с ними в родной для пары ресторан Circe.

Тот замечательный вечер длился почти до утра. Мы выпили пять бутылок вина, съели весь сыр и хамон, а карты, разложенные Вадимом, предвещали мне грандиозный успех в предстоящих делах и долгие годы счастливой жизни с моей красавицей Эль.

— Так жаль, что вы завтра уезжаете, — говорит Татьяна.

Этим вечером она выглядит просто потрясающе. На ней закрытое черное платье с глубоким вырезом на спине и бриллиантовое ожерелье, которое выглядит потрясающе нескромным даже для супруги миллиардера, не говоря уже о простом фокуснике. Моя Эльвира, как будто избегая конкуренции, выбирает строгий, почти деловой серый костюм, что при ее росте сто восемьдесят три и каблуках производит убийственное впечатление на гостей ресторана.

— Ты похожа на телохранительницу саудовского шейха, — одобрительно говорит Вадим. — Один мой знакомый, не могу называть имен, но он очень влиятельный человек на Ближнем Востоке, набирает исключительно таких девушек в личную охрану.

— Думаю, что он в полной безопасности, — Эльвира дополняет свой образ длинной сигаретой в мундштуке. Никакой электроники, старые добрые канцерогены в тончайшей папиросной бумаге. На нас косятся с соседних столиков, но, слава Старому Свету и свободной Франции, здесь не Штаты, на веранде можно курить что угодно. — Нам тоже не хочется уезжать. Но надо.

— Работа, — я развожу руками. — Сегодня здесь, завтра там. Счастье, что удалось вырвать эти две недели на отпуск.

— Так вы не работаете на удаленке? — Татьяна слегка морщит лоб. — Я думала, после ковида больше никаких офисов, сиди, где хочешь.

Я вздыхаю.

— Только не у нас. Некоторую информацию нельзя доверять Интернету, так что приходится, как в каменном веке, решать все на месте.

— Мы тоже скоро в путь, — сообщает Вадим. — Лазурный Берег прекрасен весной, но летом здесь, на мой вкус, слишком много туристов. Хочется куда-то, где поспокойней.

— Разве туристы не ваш хлеб? — спрашивает Эль.

Вадим достает буквально из воздуха зажигалку и галантно подносит к ее сигарете.

— Во всем важен баланс, — говорит фокусник. — Мы здесь с февраля, нас уже знает каждая собака.

Он галантно кивает пожилой даме, шествующей мимо в сопровождении молодого смуглого жиголо в обтягивающем костюме кремового цвета. Его зовут Альберт, сообщает Татьяна, и ради поддержания формы и товарного вида он каждый день пробегает десять километров от Больё до Ниццы. Альберт влюбленно, как пылкий юнец, смотрит на морщинистую спутницу. У него на руках дремлет шпиц мафусаиловых лет.

— В нашей работе очень важна загадка, — говорит Вадим, задумчиво глядя вслед даме с собачкой и Альбертом. — Прикосновение тайны. Скоро, друзья мои, на этом прекрасном берегу совсем не останется тайн, n'est-ce pas?

Внимательно наблюдающая за ним Таня кладет ладонь на запястье мужа.

— Ты так совсем загрустишь, милый, — нежно говорит она. — Давай закажем шампанского. Сегодня все-таки мой день рождения. Выпьем и ни о чем не будем думать.

Мы так и делаем.

Я предлагаю сыграть в игру.

— В одном старом фильме, — говорю я, — пара сидела в ресторане. Где-то в Альпах. Его играл Мики Рурк, совсем еще молодой, актрису я не помню.

— Он ее соблазнял? — спрашивает Татьяна, закручивая указательным пальцем прядь черных волос возле уха.

— Кажется, да, — я пожимаю плечами. — Мне запомнилась игра, в которую они играли. Он показывал ей на посетителей за соседними столиками и предлагал придумать про них историю.

— О, это интересно, — оживляется Вадим. — Кто начнет?

— Давай ты, — предлагает Эльвира. — Расскажи, кто они такие. Двое, которые поднимаются по ступенькам. Очень загорелая блондинка и суровый бородатый мужчина с крючковатым носом.

— Сейчас, — Вадим морщит лоб, прикладывает указательный палец к переносице. — Он вдовец и колумбийский наркобарон, который отмывает деньги через казино в Монте-Карло, а деньги хранит в банках, которые обслуживает твой жених, Эль. Выходец из трущоб Боготы, он убивает людей с двенадцати лет.

Мы завороженно слушаем. Вадим кивает на спутницу бородача.

—Она известная художница из Нью-Йорка, приехала на могилу Пикассо в замке Вовенарг за вдохновением. Они познакомились случайно в лобби гостиницы и стали любовниками. Она не знает, чем он занимается на самом деле, думает, что он заработал состояние на экспорте пшеницы. Он не разбирается в искусстве, но ему нравится, как бесконечно развращена эта закрытая и сдержанная на вид женщина. Он подумывает предложить ей переехать к нему в Попаян, в его особняк в колониальном стиле.

— Это Ив и Жаклин, — говорит Татьяна. — У них несколько виноградников в Бордо, и они женаты уже двадцать пять лет. Ты их прекрасно знаешь, мы пили с ними коктейли в «Будда баре».

Мы дружно шикаем на нее. Таня возмущена.

— Что это за игра такая? — не понимает она. — Просто выдумать все подряд? А кто победитель? Какой приз?

— Победителем мы объявим автора самой увлекательной истории, — говорю я. — Призом будет всеобщая любовь и почитание.

Татьяна фыркает и всем видом показывает, что награда ее ничуть не привлекает.

— Просто из принципа, — говорит она. — Первый раз вижу вон ту пару, которая сидит через два столика. Желтушный старик в белом костюме и брюнетка в красном платье, которая две минуты назад засунула ему язык прямо в горло. Он нефтяной магнат из Техаса, ему восемьдесят два года, и недавно у него была третья пересадка сердца. Брюнетка — его сиделка, которой он доплачивает за то, что она изображает его любовницу. Ему хочется казаться живым, стоя одной ногой в могиле. Так он надеется протянуть дольше. А она уверена, что если будет позволять ему залазить себе в трусики, то сможет женить его на себе во время поездки в Вегас.

Татьяна делает паузу, чтобы перевести дух и выпить глоток шампанского.

— Она бы очень удивилась, если бы узнала, что ее ископаемое был одним из заказчиков убийства Кеннеди. Он в курсе, что двенадцать лет назад его спутница обзавелась комплектом шикарных грудей и безупречными женскими гениталиями в клинике в Берне. А до того ее звали Курт, и Курт работал вышибалой в Берлинском гей-клубе.

Вадим беззвучно аплодирует супруге и салютует ей бокалом.

— У меня достойный конкурент, — говорит он. — Чем ответит команда гостей?

— Они действительно познакомились в Вегасе, — говорю я, разглядывая примечательную даже по здешним вольным меркам пару.

Мои пальцы оплетены бечевкой, которой я играю в игру, известную в Новом Свете под именем «колыбель для кошки». Индейцы навахо называют ее словом, звучащим как Речь Старцев, na-ash-klo, «плетение без конца». Мне известны еще ее немецкое название Hexenspiel, «игра ведьмы», и история о том, кто и когда научил ей саксонских девиц на горе Броккен.

— Она прилетела туда с другим мужчиной, — продолжаю я. — Его труп полиция обнаружила в президентском номере отеля «Люксор» сорок восемь часов назад. Версия следствия: смерть от остановки сердца в результате крайнего истощения и злоупотребления секс-стимуляторами. Ее новый избранник очень удачливый молодой бизнесмен из Кремниевой долины. Его стартап, создавший нейронную сеть для обработки медицинских анализов, оценивается в двадцать миллиардов долларов.

— Ты сказал молодой? — уточняет супруга фокусника.

— Да, ему недавно исполнилось двадцать семь лет, — говорю я, сплетая бечевку в узор «солнце в темноте». — Она суккуб, который питается жизненной силой, высасывает жертву, как хищное насекомое, пока не остается только иссушенная оболочка. Даже сейчас она, касаясь его руки, понемногу пьет его, мелкими глотками, как мы шампанское.

Я прищуриваюсь в сторону старика.

— Ему осталось недолго, от силы пара дней, и она растягивает удовольствие. С их последним поцелуем она выпьет из его груди дыхание и вместе с ним его Ах, «сияющую душу», которой богами назначено вкушать чистое блаженство загробного мира. Она заберет у него даже радость посмертия.

Татьяна ежится.

— Какой ужас, — говорит она. — А обязательно твоей истории быть такой мрачной? Эль, твой жених, оказывается, очень sombre тип.

Эльвира усмехается и закуривает очередную сигарету.

— Попробую не так траурно, — я поворачиваюсь в другую сторону. — Пожилой мужчина в белой куфии и огромных золотых часах, который в одиночестве пьет воду с лимоном и ест королевского лангуста. Про него говорят, что он преуспевающий торговец антиквариатом из Саудовской Аравии, но на самом деле он не араб и даже не человек. Он существо из расы эзра, и его истинный облик показался бы вам жутким и тошнотворным.

Мужчина в белом головном платке с причмокиванием высасывает мясо из хвоста лангуста. Татьяна брезгливо морщится.

— Он действительно торговец. Эзра продают и покупают артефакты древних исчезнувших цивилизаций. Сегодня он празднует удачную сделку. Он продал маску атлантов, сделанную из истинного орихалка, богатому лондонскому коллекционеру из тайной Ложи Хирама Абиффа.

Я на секунду прерываюсь, чтобы вместе с остальными глотнуть холодного шампанского. Превосходное Louis Roederer Cristal тринадцатого года. Его выбирал к нашему ужину Вадим, а он настоящий знаток.

— Маска позволяет своему владельцу войти в Страну Снов и даже взойти на легендарное Плато Ленг, — говорю я. — Так учат масоны Ложи Хирама Абиффа. Но незадачливый покупатель, чей градус посвящения слишком низок, а любопытство слишком велико, не знает, что Врата Сновидений охраняют Стимфалийские Птицы. Их ужасные гротескные тела сделаны из потусторонней меди, а клювы из черного металла Ток'л, существующего во всех мирах.

Выеденные останки лангуста падают на тарелку. Довольный араб откидывается на спинку стула и вытирает рот белоснежной салфеткой.

— Птицы будут не так милостивы, как голодный суккуб, и сожрут не только душу Ах, но и душу Ба и душу Иб, они растерзают его тень-Шуит, не оставят ничего, кроме пустого тела Хат, которое будет смотреть слепыми глазами из прорезей проклятой маски. Безумие входить во Врата без тимпана, который может отпугнуть Птиц, но заговоренный инструмент лежит на дне моря вместе с остатками Золотой Армады, а торговцев-эзра волнует только прибыль. Им никогда нельзя доверять.

— Опять не очень весело получилось, — медленно говорит Вадим.

— Что ж, — я вздыхаю. — Последняя попытка. Как насчет него?

По ступенькам, ведущим ко входу в ресторан, поднимается невысокий, крепкий мужчина с эффектно седеющей шевелюрой, в огромных темных очках и сшитом явно на заказ костюме, белом в тонкую синюю полоску. Он обнимает за талии двух роскошных платиновых блондинок с фигурами моделей Victoria’s Secret и снисходительными гримасами богинь «Инстаграма» на гладких молодых лицах. Возле «Роллс-Ройса Фантом», который привез жовиальную троицу, застыли, бдительно озирая окрестности, два огромных телохранителя. Еще четверо скучают в белоснежном «Гелендвагене», припаркованном сразу за хозяйской машиной.

— Очень известный в узких кругах бизнесмен, — комментирую я. — Недавно едва не оказался в центре большого скандала, который мог привести к разводу и разделу имущества, но его жена скоропостижно скончалась. Он живет недалеко отсюда, на Кап-Ферра, в особняке, который когда-то принадлежал Чарли Чаплину, так называемой Розовой Вилле.

Взмахом руки я указываю в направлении мыса Кап-Ферра, еще одного пристанища сильных мира сего по соседству с Больё. Его изгиб прекрасно виден с нашего столика.

— Знакомым он говорит, что арендовал особняк у владельца, но на самом он деле он приобрел его через цепочку подставных трастов за четыреста пятьдесят миллионов долларов. Еще тридцать он потратил на новую мебель и отделку. Смотри, Вадим, как он дружелюбно машет тебе и Татьяне. Помаши в ответ, не делай вид, что ты его не знаешь.

Вадим, растеряв свою привычную небрежность и гибкость, скованно поднимает руку.

— Это ведь ты сделал для него вольт — восковую куклу его жены, используя ее кровь, слюну, волосы и кал. Ты научил его, какие слова говорить и как втыкать в куклу иголки, чтобы у бедной женщины случился неоперабельный рак кишечника.

Я внимательно смотрю на Вадима, а тот опускает взгляд, как будто ищет что-то под столом.

— За это он заплатил тебе бриллиантами, которые ты хранишь в Антверпене, а биометрический анонимный сертификат собственника — в своем телефоне. Обычно ты принимаешь платежи за свои услуги в крипте, но этот твой клиент немного старомоден. Я нигде не ошибся?

— Ты ошибся, — теперь Вадим смотрит прямо мне в глаза. — Ошибся, когда затеял эту игру.

Заготовленная формула срывается скороговоркой с его уст. Он вскакивает на ноги, опрокидывая стул, и одним движением выхватывает скатерть из-под тарелок и приборов на нашем столе. Грациозно, как опытный тореро, накидывает ткань на свою спутницу. Тут же сдергивает и отбрасывает скатерть прочь.

Там, где только что сидела Татьяна, клубок еще хранящий форму ее тела, который распадается, разлетается стаей птиц. Сойки.

Мы с Эльвирой провожаем их взглядами, поднимаясь со своих мест. С соседних столиков доносятся хлопки и веселые возгласы. Посетители думают, что стали свидетелями неожиданного представления. У нас нет времени отводить им глаза, для непосвященного в Таинства Вадим дьявольски, невероятно проворен.

В его руке появляется колода карт, и он с превосходной небрежностью одну за одной мечет их в меня и Эльвиру. В полете карты превращаются в сверкающие сталью ножи, и моя спутница разворачивает на их пути выхваченный из рукава платок. Губительный металл пропадает в струящихся складках ткани, а я чувствую, как покрывающие мое тело татуировки нестерпимо зудят. Этот зуд — я по нему скучал. Он неприятен, но он меня будоражит. Он навевает запретные воспоминания.

— Мальчишка силен, — говорю я Эльвире на языке иранских дервишей. — Он пока только прощупывает нас. Развяжи один Узел.

— Жалкий любитель, — она отвечает мне по-французски, так, чтобы Вадим ее понял. Она его провоцирует. — Мы спеленаем его, как младенца.

Формула, которую он начинает выговаривать, составлена неумело, но эффективно. Если она прозвучит, то глазницы всех посетителей ресторана, включая нас, окажутся выжжены светом мантии Падшего, которую сорвали с Него тысячеглазые херувимы.

Я не даю ему такого шанса. Моя заготовленная для этого вечера «вавилонская инкантация» запечатывает уста Вадима, и все, что слышится из них теперь, — бессмысленная, лишенная силы абракадабра. Мои пальцы сплетают из бечевки «лестницу Иакова», названную в честь двенадцати запретных для человека ступеней, по которым сходят и нисходят ангелы. Я бросаю «лестницу» в фокусника, и огненные нити захлестывают его запястья и щиколотки, притягивают руки к ногам, оплетают шею, запрокидывают голову назад, заламывают ее к спине.

Кости Вадима отчетливо хрустят, скрученный наговором na-ash-klo, он падает на пол, изгибаясь, как лук, как жертва монгольской казни «бөх барилдах», ломавшей жертве позвоночник в семнадцати сочленениях. Посетители в ужасе кричат, вскакивая с мест: представление оказалось не слишком популярным.

— Останови время, — приказывает Эльвира. Стоя над Вадимом, она брезгливо тычет в него острым каблуком. — И открой Порог. Нам пора.

Я так и поступаю.

Здесь нет привычных звуков и запахов. Здесь все чуждо человеческому разуму и взгляду. Вогнутый горизонт, непостижимый, как улыбка безумца, и шевелящиеся силуэты исполинских зданий над ним. Они слишком велики, чтобы служить домами людям и даже их жалким богам.

Податливая и теплая, как плоть, почва под ногами. Небо цветов иного мира, в котором солнце — это черный шар, окруженный косами сплетающихся отростков, похожих на щупальца медузы. Жуткие растения, переползающие с места на место вдоль русла, заполненного густой и темной, как нефть, жидкостью. Парящие в воздухе камни, покрытые письменами, от взгляда на которые во рту появляется железистый привкус крови и останавливается сердце.

Здесь все так, как было миллионы лет назад, когда первый межпространственный цилиндр странников Ми-Го упал с изнанки небес. Как миллионы лет до них, когда Старшая Раса построила На’морх и открыла Яму Шогготов, бездну, в которой обитает Ксаксалут, который сначала лишил их рассудка, а потом и бытия. Так, как видел в зеркале из черного обсидиана и смог рассказать своим последователям Хирам Абифф, известный также как Абдул Альхазред. Тот, кто принес людям Ковенант Таинств, которые суфии-кахины называли Аль-Сихр-Харам.

— Согласно Ковенанту, запрещено передавать непосвященным предметы, наделенные силой, и совершать для них действия, обнажающие потайную суть мира, — говорит Эльвира, нависая над скорчившимся Вадимом. — Обвиняемый, тебе есть что сказать в свое оправдание?

Я ослабляю вязь сковавшего его наговора и снимаю мою инкантацию, чтобы фокусник мог отвечать. Таково его право, согласно Ковенанту. Мы чтим закон.

— Кто, — Вадим задыхается, с трудом ворочает непослушным распухшим языком. — Кто вы такие? Что это за место?

— Мы принадлежим тарикату ас-Саррадж, — говорит Эльвира или, как называют ее Наставники-суфии, Ильбира. — Мы храним Пути и следим за соблюдением Ковенанта. Это место — внешний мир, который зовется Юггот. Сюда мы ссылаем опасных нарушителей, таких как ты, Вадим.

— Ссылаете? По какому праву? — Вадим мечется и изгибается, но огненные путы держат крепко. — Почему нарушитель я? Почему не девка-суккуб? Она же убийца. Не торговец, который продает опасные артефакты? Почему я?

— Суккуб и эзра соблюдают правила, — Эльвира терпелива с ним, как с ребенком. — Жертвы суккуба умирают в неведении. Клиенты эзры посвященные, добровольно идущие на риск.Ты и твои клиенты — другое дело. Мы могли закрыть глаза, когда вы с Татьяной сделали приворотное зелье по заказу новой любовницы Альберта. Даже когда ты использовал ворованный амулет гри-гри, чтобы поменять местами его душу и душу собаки, ты еще мог отделаться легко.

Эльвира говорит больше, чем обычно, но я ее понимаю. Она слишком долго носила маску жены преуспевающего специалиста по информационной безопасности. Ее утомило обсуждать наряды, рестораны и знаменитостей, притворяться, что она наслаждается нашим «отпуском». Я уверен, последнюю неделю она каждый день репетировала свой монолог.

— Жиголо по своему обыкновению собирался ограбить доверчивую старуху, а ты не стал ей рассказывать никаких деталей ритуала. Мы бы просто лишили тебя памяти о последних десяти годах и наложили формулу, запрещающую воздействовать на стихии. Но потом вас пригласили на Розовую Виллу, и в тебе проснулась жадность. И болтливость. Ты слишком много выпил и слишком много говорил. Ты показал хозяину особняка видения Каркозы в пламени камина.

Эльвира нагибается над фокусником.

— Пойми, нас не волнует убийство супруги олигарха, Вадим. Мы ведь не полиция и не ФБР. Нас заботит только неприкосновенность Вуали, отделяющей обитель смертных от внешних пространств. Когда в ней появляются прорехи, подобные той, что проделал ты тем вечером, ужасные существа заглядывают через них в наш маленький уютный мирок. Существа, которые обитают в местах, подобных Югготу.

Она указывает рукой в сторону агонизирующего горизонта.

— Ты проведешь здесь, среди них, остаток жизни, добывая черный металл Ток'л в шахтах пожирателей разума Ми-Го. Тебе выжгут глаза, как ты хотел проделать с нами и несчастными посетителями Circe. Это будет милосердием, иначе ты сойдешь с ума, созерцая ужасы в катакомбах под древними зелеными пирамидами На’морха.

Эльвира делает вид, что на секунду задумывается.

— Впрочем, может быть, ты хочешь облегчить свой приговор? Тебе только нужно сказать, куда могла отправиться Татьяна. Наверняка у вас было приготовлено место, куда вы сбежите, если что-то пойдет не так. Как считаешь, мы сможем опять подружиться, Вадим? Нас правда очень интересует твоя ассистентка. Я думаю, что на самом деле это ведь ты ей ассистировал, так?

Эльвира редко ошибалась в людях. Но в Вадиме она ошиблась дважды. Она переоценила его страх. И недооценила старание, с которым он учился у Татьяны.

А Татьяна была очень хорошим и очень искушенным учителем. Никто другой не смог бы двести лет скрываться от ищеек ас-Сарраджа и стать последним носителем Желтого Знака. Татьяна передала Вадиму пять из одиннадцати невм Хастура. И это сделало нашего пленника невероятно опасным.

Вадим приоткрывает рот, как будто собираясь ответить Эльвире, но его горло издает высокий, совершенно нечеловеческий звук. Невма из флейты, созданной из костей нерожденных младенцев, той, что играет для стад Пастуха Бездны, Хастура.

Мелодии Хастура звучали над изначальным хаосом до того, как было Слово и стал Свет. Они стары, как мертвые боги, из чьих тел создан Юггот, и так же невыразимо ужасны. Они подчиняют себе энергию и материю с легкостью, невозможной для примитивных формул и инкантаций. Они превращают в рабов джиннов, духов и ангелов. Они неотразимы, даже если ты лучшая из учениц суфиев ас-Сарраджа и тебя защищают святые талисманы-сабаб.

Первая невма разрывает наложенные мной оковы наговора. Вторая превращает короткие пряди Эльвиры в ниспадающий водопад черных густых волос, которые вздымаются вокруг нее, сплетаются в тугие косы и обвивают ее шею, превращая в раздавленный хрип попытки сплести защитную формулу. Эль падает на колени и катается по земле, пытаясь разорвать удушающие ее путы.

Вадим встает на колени, и во взгляде, направленном на меня, ненависть, которую он так долго был вынужден скрывать последние дни. Я понимаю, что он все знает о нас с Татьяной.

— Сдохни, сдохни, мразь, — шепчет он, и из его горла, разорванного созвучиями дисгармонии Хастура, кровь выплескивается на подбородок. — Сдохни!

Он кричит, он вместе с кровью выплевывает в меня невму призыва, которая обращена к плоти мертвых богов, к земле Юггота. Юггот отвечает Вадиму, и земля внешнего мира начинает стремительно втягивать меня, чавкая, как зыбкая топь. Не пройдет и минуты, как я скроюсь под ней целиком. Юггот поглотит меня, как тех изгнанников, которых ссылают сюда Хранители Пути.

Лицо Вадима, обычно красивое, до неузнаваемости искажено ненавистью, ревностью и безумным торжеством. Я не смотрю на него. Нахожу взглядом Эльвиру, которая умирает от удушья, но все еще пребывает в сознании. Она крепка, эта дочь Евы, и Вадиму стоило сначала добить ее, а потом торжествовать.

«Сними Узел», — говорю я ей одними губами, и на этот раз Эльвира слушается меня. Ее рука находит на груди спрятанные под одеждой трубочки сабабов, покрытые словами святой силы, и ломает одну из них.

Я улыбаюсь. Впервые по-настоящему за много, много лет. Улыбаюсь, когда плоть Юггота послушно расступается и выталкивает меня наверх.

Я кричу, потому что сгорающий на моем теле узор татуировки причиняет мне невыносимую, неведомую людям боль. Он оставит на моем теле-Хат жуткий шрам. Пусть.

Хат — это всего лишь оболочка.

Я смеюсь, потому что чувствую, как сквозь меня течет сила-Сехем.

Всего один Узел из девяти. Всего один.

О, Амсет, Дуамутеф, Кебексенуф, Хапи, как же хорошо.

— Хорошо, — говорю я на языке, который не знает Вадим и даже Эльвира.

Он так похож на язык индейцев навахо, чьи шаманы слушали Речь Старцев, пережевывая мякоть пейота. Он бы разорвал их голосовые связки, если бы они смогли воспроизвести его точно. Он созвучен невмам Хастура, которые разучил Вадим. Несчастный обманутый женщиной глупец.

«Что она пообещала тебе, Вадим? — могу спросить я его. — Богатство, вечную молодость, свободу от любых оков?»

Но я не спрашиваю. Мне совсем не интересен его ответ.

— Именем Короля в Желтом, — говорю я Вадиму, и от звуков моего голоса его барабанные перепонки лопаются, а кожа слезает с постаревшего лица. — Я изгоняю тебя в бездну за краем Юггота. Изыди.

Гладь черной реки за его спиной вздувается пузырем и лопается, выпуская клубок сплетенных когтистых щупальцев. Он текуч и подвижен, за ним невозможно уследить, он перемещается стремительней движений глазного яблока. Каждое мгновение он принимает новую пугающую форму. Он бесконечно, абсолютно чужой даже в этом чуждом всему человеческому месте.

Он гость из Бездны, где обитает Ксаксалут. Он паразит на его бесконечно раздутом теле, покрытом миллиардом ртов и глаз. Он один из бессонных стражей На’морха. Он шоггот.

Горло Вадима изуродовано, но он все же кричит. Кричит, когда костяные крючья, венчающие щупальца шоггота, рвут его плоть. Вопит, вырывая с мясом ногти о податливую землю внешнего мира, когда страж города Старой Расы волочит его за собой в черную маслянистую жидкость. Ту, что течет вопреки гравитации вверх, к башням и пирамидам На’Морха.

Перед тем как скрыться под поверхностью черной реки, Вадим лишается глаз, гениталий и языка. Они любимое лакомство шогготов.

— Прощай, Вадим, mon amie, — говорю я на человеческом языке. — Au Revoir.

Когда я возвращаюсь к Эльвире, она сидит на земле, с ненавистью кромсая ножом-керамбитом отращенные невмой Хастура волосы. Извивающиеся космы падают возле Хранительницы Пути и пытаются ползти в сторону черной реки. В их движениях есть что-то общее со струящейся хищной повадкой шоггота.

— Дай сигарету, — хрипло требует она. — Мои остались на столе в ресторане.

— У меня нет, — говорю я.

Мой взгляд блуждает по колеблющимся над горизонтом видениям мегалитов На’морха. Мне хочется оказаться в их изменчивой тени. Провести кровоточащими пальцами по высеченным на ступенях символам и нечеловеческим лицам статуй-привратников. Услышать, как девять ветров Юггота поют в их залах, вторя голосам жертв, умиравших на алтарях Великих Древних, и литаниям жрецов, вкусивших от священных тел Ми-Го. Запеть вместе с ними, прославляя Всесодержащего, Затаившегося на Пороге.

— Сотвори ее, — говорит Эльвира. — Теперь ты можешь.

Она болезненно усмехается.

— Теперь ты и это можешь.

Я протягиваю руку перед собой и извлекаю сигарету «Житан» из тяжелого, как свинец, воздуха Юггота. Отдаю ее Эльвире. Щелкнув пальцами, создаю огонь, как Прометей, прикованный за свой бунт на Плато Ленг, где его печень вечно клюют железные клювы Птиц. Ему повезло: судившие его боги были милостивы, он избежал ссылки в шахты На’Морха. Но оставленный им разрыв Вуали стоил им бессмертия и бытия. И едва не уничтожил всех смертных во Втором Потопе.

Затянувшись, Эльвира ожесточенно кашляет. Поднимается, опираясь на мою руку.

— Когда-нибудь эта дрянь меня убьет, — говорит она. — Открывай Порог. Давай поскорее покончим с этим проклятым делом.

Мы возвращаемся на Лазурный Берег. Она оставляет недокуренную сигарету дымиться на земле, сделанной из останков мертвых богов, под черным солнцем Юггота.

Пока Эль зачищает память посетителям ресторана, я, отпустив течение времени внутри и вокруг Circe, стою снаружи, спиной к ботаническому саду, полному цветущих экзотических растений. Закутавшись в отводящий глаза «покров самаритянина», я тоже закуриваю. Превосходный черный табак. Сейчас такой уже не производят, всюду химия и добавки. Сигарету, которую я курю, я достал из пятьдесят шестого года, когда впервые «Житан» стали выпускать с фильтром.

Затяжка за затяжкой я убиваю время и свои человеческие легкие, наблюдая за проходящими мимо людьми. И не только людьми. Давнишний суккуб уводит из Circe своего двадцативосьмилетнего старика, который волочиет ноги, опираясь на ее руку. В сгустившейся на набережной полутьме ее глаза вспыхивают, когда суккуб поворачивается в мою сторону. Она видит меня сквозь покров. Я чувствую слабый зуд моих татуировок.

— Ты, — говорит она, между ярко-красных пухлых губ мелькает быстрый раздвоенный язык. — Я знаю тебя. Ты с той дочерью Евы, воспитанницей суфиев. Что вам нужно?

Эльвира уже потрудилась над ее памятью. Но она торопилась, иначе бы стерла и наши образы. Впрочем, какая разница.

— Мы здесь не за тобой, — говорю я.

— Дорогая, — сонно лепечет спутник суккуба. — С кем ты разговариваешь?

— Подруга позвонила по телефону, милый, — нежно говорит она, похлопывая его по тонкой, как у ребенка, иссохшей руке, покрытой старческими пятнами.

Вновь повернувшись ко мне, она скалит острые акульи зубы.

— Ты один из нас, — шипит суккуб. — Почему ты им служишь?

Молча я закатываю рукав рубашки, демонстрирую вязь татуировки, покрывающей мою руку целиком, начиная немного выше запястья. Глаза суккуба расширяются от ужаса. Она пятится назад, тащит за собой недоуменно хлопающего глазами юношу-старика. Поспешно скрывается вместе с ним в подъехавшем голубом внедорожнике «Бентли».

Я знаю, что сегодня ночью она торопливо, изменяя своей привычке, допьет жертву и сбежит. Куда-нибудь на другой континент. Подальше от Больё, от того, что она увидела сквозь плетение рисунка на моей коже.

Я улыбаюсь, выдыхая горький дым. Ей все равно не сбежать. Никому теперь не сбежать.

Эльвира подходит ко мне и, вынув из моих пальцев сигарету, глубоко затягивается. Она прибегла к формулам фата-морганы, чтобы скрыть следы схватки и волосы, изуродованные керамбитом. Она вновь безупречна. И к ней вернулись силы. С отвращением взмахнув сигаретой, она превращает ее в тонкую «Давыдов» с ментолом.

— Мне показалось, — говорит она, — или ты немного замешкался в ресторане? Ты мог помешать Татьяне сбежать.

— Заклинание Вадима меня сбило с толку, — спокойно отвечаю я. — Я ожидал, что он будет нападать, а не бросится ее спасать.

— А потом ты, наоборот, поторопился, когда скормил этого аматора шогготу, — цедит Эль, стряхивая пепел мне под ноги. — Мы бы смогли его разговорить, узнать, куда отправилась его сучка.

Я пожимаю плечами.

— Не думаю, что он был бы нам полезен. И я не хотел проверять, какие еще трюки припрятаны в его рукаве. Невмы Хастура — это гораздо серьезней, чем все, чем он забавлялся до того.

— Да, очень занятно, — Эльвира качает головой. — Я думала, ничего опасней гаитянских фокусов и формул из Византийского Списка от него ждать не придется. Выходит, что ошибалась. Наставники ошибались. И если бы не ты, мой друг, я бы провалила задание. И умерла бы, задушенная собственными волосами. Ужасно глупая смерть, ты не находишь?

Я знаю, что она подозревает меня, и знаю, что упомянет о своих подозрениях в отчете. Знаю, что Наставники соберутся на совет и их мнения разделятся. Самые осторожные будут голосовать за то, чтобы уложить меня в освинцованный ящик, опечатать его инкантациями Соломона и захоронить на дне Марианской Впадины. Но они, как всегда, окажутся в меньшинстве. Большинство проголосует против.

Я им пока нужен.

Мы лежали на смятых простынях, впитавших жар наших тел. Из наклоненного над кроватью окна тянуло прохладным ветром с моря и слышались песни цикад.

Таня, прижимаясь ко мне, водила рукой по узорам татуировки. Скользила кончиками пальцев по животу и груди.

— Что ты делаешь? — поинтересовался его, поглаживая ее по волосам. — Намекаешь, что нужно продолжение?

Она немного раздраженно мотнула головой. Ее лицо было напряженным и серьезным. На ладони, повисшей над моей грудью, вспыхнули разводы узоров мехенди, ярко загорелись в темноте спальни. В ответ я почувствовал болезненный зуд. Линии татуировки шевелились, как сонные змеи, скользили по невидимым тропам, соединяющим чакры человеческого тела.

Татьяна глубоко вздохнула, задрожала всем телом. Ее рука обессиленно упала на мой живот, узоры на ней погасли.

— Не получается, — прошептала она. — Merde. Не хватает сил.

— Это Узлы Цирцеи, — сказал я. — Эта магия намного старше тебя, девочка. Их не развязать грубой силой. Они подчиняются только тем, кто их сплел.

— Я смогу, — упрямо сказала она. — Если я достану Гурский манускрипт, упомянутый в четырнадцатом Номоканоне, я смогу. Ты должен мне помочь.

— Манускрипт хранится в хранилище тариката, — я покачал головой. — Я не смогу провести тебя туда. Я даже не могу сказать тебе, где оно находится, пока Узлы на мне.

— Я не могу их развязать, но я могу их прочесть, — Татьяна приподнялась изаглянула мне в глаза. — Первый Узел — Узел подчинения. Если его снять, Наставники уже не будут хозяевами твоего разума и языка. Я придумаю, как мне сделать это без манускрипта.

— Думай быстрее, — попросил я. — У нас немного времени. Завтра твой муж и Эльвира вернутся из Сен-Поль-де-Ванс. Они не могут наслаждаться современным искусством и друг другом бесконечно.

— Я буду думать, — пообещала она. — Но позже. У нас впереди целая ночь.

И ее лежащая на моем животе рука соскользнула вниз.

— О чем ты задумался? — спрашивает Эльвира.

В темноте за моей спиной вспыхивает огонек ее сигареты. Простая формула, обращенная к духам воздуха, подхватывает дым и не дает ему вознестись к датчикам на потолке. Сегодня наша последняя ночь в номере для новобрачных, и наши тела пережили слишком многое, чтобы просто заснуть, даже несмотря на усталость.

— Так, — неопределенно говорю я, касаясь пальцами холодного от кондиционера стекла. — Ни о чем. Просто смотрю на море.

— Возвращайся в постель, — говорит она. — Тоже хочу ни о чем не думать.

Она хочет не думать о смерти от удушья. О снятом Узле, который нельзя сплести заново. О наказании, которому ее могут подвергнуть жестокие Наставники. Она хочет забыться в моих объятиях и стонать подо мной, разрывая ногтями тут же зарастающую кожу. Выкрикивать мое человеческое имя, которое звучит совсем не так, как мое Рен, истинное имя души, то, что дает им власть надо мной.

То имя записано в Гурском манускрипте, который хранится в ванадиевом сейфе на дне кимберлитовой трубки «Большая дыра». Если я верну его, то смогу без всякой помощи разорвать Узлы Цирцеи.

— Ты улыбаешься, — шепчет Эльвира, скользя пальцами по моему лицу, когда я вхожу в нее. — Тебе хорошо? Скажи, тебе хорошо?

Ее слова превращаются в стоны, но я молчу. Я улыбаюсь чужой мне человеческой улыбкой. Мне хорошо. Я думаю о том, что будет, когда я освобожусь.

Мне не нужна месть смертным, в испуге перед которой бежал суккуб. Я мечтал о ней первую тысячу лет, но все, кому я хотел мстить, давно уже мертвы, а их потомки истребят себя и без моей помощи. Каждый день они прилагают для этого огромные старания.

Конечно, я превращу кровь Наставников и воспитанников в кипящую кислоту, наполню их внутренности прожорливыми червями и разрушу до основания потайную крепость тариката ас-Саррадж, но не ради упоения местью. Просто смертным нужен урок, который они запомнят надолго. Такой же, как я преподал тем, из чьей кожи сделан Гурский манускрипт.

Мне не нужна власть над их миром, о которой мечтает Татьяна. Она думает забрать себе мое истинное имя и использовать меня с жестокостью и изощренностью, которая не снилась Наставникам. Пожалуй, ее мне придется убить. Я не встречал дочери Евы опасней. Я сделаю это быстро, когда настанет момент. Я не питаю к Татьяне зла.

Мне нужна только свобода. Я хочу шагнуть через Порог под небо иных цветов, под черное солнце над башнями города Старой Расы. Хочу сбросить оковы постылой оболочки, вновь стать собой, всеми двенадцатью чувствами впитать тонкие вибрации, не имеющие названия в убогих языках смертных. Хочу парить над бездной, приветствуя Ксаксалута на языке Первопричин, и слушать его истории о богах других пространств, ставших его пищей и забавой.

Все, чего я хочу, — вернуться на Юггот. Я хочу вернуться домой.