Узнавание жизни

Глава 1. Десятое декабря. Тишина

Если бы мне тогда сказали, что эта ночь станет началом книги, я бы не поверила. Мне казалось, это конец.

За окном моей маломерной московской однушки декабрь размазал по стеклу густую, почти бархатную тьму, в которой уличные фонари расплывались слезящимися оранжевыми пятнами. Тишина внутри стала физической, обволакивающей и плотной, как вата, в которой тонули даже звуки с улицы. Он снова оставил меня одну. Вернее, он физически был где-то там, в своем мире, но его молчание стало стенами невидимой клетки, и я сидела в ней, прислушиваясь к гулу в собственных ушах.

Я прижала ладони к лицу — кожа была сухой и горячей, будто после лихорадки. А внутри — леденящая пустота, тяжелый свинцовый шар под ребрами, не дававший вздохнуть полной грудью. Я видела две серых галочки «прочитано» под своим сообщением — безобидным, светлым, о завершении полугодового чтения в группе. «И грустно, и радостно», — писала я утром, надеясь на крупицу участия. В ответ — молчание. Не просто отсутствие слов, а активное, звучное, унизительное молчание, которое звенело в висках ровной, навязчивой нотой.

И знакомое. До боли, до тошноты знакомое. В горле встал старый, горький комок, который я уже научилась узнавать с первого спазма.

Это был наш с ним ритуал: я — вопрошающая, ждущая, он — исчезающий. Замкнутый круг, хоровод с призраками. По телу пробежала знакомая дрожь — мелкая, предательская, будто внутри кто-то включил вибрацию. Почему я снова здесь? Почему мое сердце, этот неисправимый идеалист, раз за разом выбирало себе в спутники ледяные статуи? Мужчин, чья душа была как потемкинская деревня — красивый, обманчивый фасад, за которым пустота.

Я ощущала себя дико покинутой. Не просто одинокой, а именно что брошенной на обочине собственной жизни. Ноги сами поджались под меня на диване, поза эмбриона, древний инстинкт защиты от невидимой угрозы. И главный вопрос был даже не в нем, а во мне: «Смогу ли я когда-нибудь выбраться? Или это мой пожизненный пейзаж — выморить душу в ожидании сообщения?»

А начиналось-то все так обманчиво светло. Он был другим — активным, тактильным, его присутствие было осязаемым и теплым. Он смотрел в глаза. Я до сих пор помню тепло его ладони на своей пояснице — уверенное, обещающее надежность. А потом... потом случилось это «бац». Не ссора, не объяснение — просто щелчок, будто кто-то переключил тумблер в его внутреннем мире. И я поняла: тот человек был лишь ролью. Он старательно играл «хорошего мальчика», примеряя на себя костюм идеального партнера. И, о ужас, я ловила себя на мысли, что тоже играла. Изображала «понимающую мадам», ту, что не капризничает, не требует, не грузит своими проблемами. Удобную. Неживую. От этой мысли по спине прополз холодок.

Именно она и пробила дно той ночи: «А нужно ли мне это? Нужно ли мне это ежедневное падение?» Желудок сжался в тугой узел.

Страх подполз тихо и бесшумно. Он был старше боли. Я чувствовала, как он поднимается откуда-то из глубины живота, сковывая мышцы, сжимая горло. Я боялась, что эта трясина покинутости засосет меня навсегда. Что я перестану бороться, свернусь калачиком на этом диване и откажусь. От еды, от слов, от попыток. Как «Притихшие дети» из той книги, что мы как раз и закончили читать. Я боялась не смерти — я боялась капитуляции души перед невыносимой тяжестью бытия, того момента, когда тело просто откажется подчиняться.

Спасал один мостик — вера. Мой Бог, не умещающийся в церковные своды, Бог-друг, Бог-тишина. Я смотрела в сторону воцерковления, но мне казалось, что мой багаж слишком грязен и тяжел, чтобы вносить его в чистое, благоуханное пространство храма. Мне там не было места. От этой мысли становилось горько и одиноко, будто ты стоишь за стеклом, запотевшим от собственного дыхания.

И самый приземленный, самый позорный для «духовной» девочки вопрос витал в воздухе, смешиваясь с запахом остывшего чая и пыли на батареях: «Что же мне делать, если я хочу душевной близости в 37 лет в Москве, сюда я переехала три года назад» Мечта о семье, о безопасности, о доверии упиралась в суровую математику аренды и кредитов, и от этого осознания во рту появился привкус меди.

И тогда, в отчаянии, родилась эта идея — эксперимент. Я не знала, чем он закончится. Провалом или удачей? Не важно. Я напишу об этом книгу. Правдивую. Как дневник врача, проводящего рискованную операцию на собственном сердце. Руки сами потянулись к ноутбуку, пальцы легли на кнопки, и их привычная, прохладная шероховатость вдруг показалась единственной реальной опорой.

Эти строки и стали моим криком в ту декабрьскую ночь. Не в пространство — к себе. Чтобы понять, откуда во мне эта вечная рана, нужно было вернуться в самое начало. В детство. Я выросла в полной семье. И мой отец... мой отец в мои детские и подростковые годы был алкоголиком.