Узник гения поневоле

Тронный зал Лас Ночес тянулся в пустоту, окутанный неподвижной, искусственной ночью. Белые стены не были просто цветом — они давили, как натянутая повязка на рану мира. Воздух резал: холодный, сухой, лишённый запахов и пыли, будто пространство ежедневно выскребали до зеркального блеска. В таком месте даже биение сердца казалось бы лишним шумом — но сердца он не слышал.

На возвышении в центре зала сидел человек, чьё имя заставляло содрогаться три мира. В нём, без предупреждения и объяснений, только что пробудилось сознание Кайто Асахи.

«Где я?..»

Вместо слов ворвалась животная паника, за которой мгновенно последовал ледяной холод, пронизывающий нервные окончания, словно разум погрузили в жидкий азот. Он рефлекторно попытался вдохнуть, но с опозданием понял: тело уже дышит — медленно, ритмично, без усилий. Оно работало как идеально отлаженный механизм, не требующий команд владельца.

Эта автономность пугала. Тело не казалось «своим» — это была сложная, невероятно мощная броня, которой теперь приходилось управлять.

Зрение прояснилось мгновенно. Не было ни утренней мутности, ни периода адаптации к свету: мир открылся с пугающей, почти математической чёткостью. Каждая прожилка на камне колонн в тридцати метрах, каждая тень в углах свода — всё выстроилось в расчётливую сеть деталей. Казалось, всю жизнь он смотрел сквозь мутное стекло, которое внезапно разбили; теперь мир требовал немедленного анализа.

Затем пришло давление. Это не был вес в привычном смысле — это было давление риацу, густое и вязкое, как невидимый свинец. Оно наполнило зал, просачивалось через кожу, растекалось по полу и ждало вектора, воли или хотя бы простейшей команды. Масштаб силы вызывал тошноту: не ощущение могущества, а страх перед запертой стихией, готовой в любую секунду разнести зал в пыль, стоит ему потерять концентрацию.

Он осторожно пошевелил пальцами. Длинные, изящные кисти лежали на подлокотниках кресла — без царапин, без мозолей. Пальцы человека, привыкшего повелевать движением брови, а не физической силой.

Внутри всё ещё кричал обычный человек — испуганный, дезориентированный — но внешняя оболочка оставалась неподвижной. Лицо сохраняло мягкое, чуть снисходительное выражение — маску, которую настоящий Айзен Сосукэ носил годами, и которая, казалось, отпечаталась в самой структуре мышц.

Он понял окончательно, даже не глядя в зеркало. Осанка, тяжесть хаори на плечах и абсолютная тишина в голове — тишина, которую не могло нарушить даже собственное замешательство. Он стал тем, кого здесь считали опаснейшим существом; теперь любая ошибка могла стать последней — не только для него, но и для всей реальности.

— …Айзен‑сама?

Голос прозвучал мягко, почти лениво, но в этой небрежности чувствовался укол стали. Кайто медленно поднял голову; движение вышло плавным, будто шея была на шарнирах — тело диктовало грацию, недоступную обычному человеку.

Перед ним стоял Ичимару Гин. Его лицо, застывшее в вечном прищуре, напоминало маску хищника, который уже знает, куда нанесёт удар, но медлит ради собственного удовольствия. Гин слегка склонил голову; улыбка стала шире. В этом взгляде не было преданности — только холодное, колючее любопытство.

Чуть поодаль стоял Канаме Тоусен. Он держал руки за спиной; визор скрывал слепые глаза, но от него исходила аура суровой, сосредоточенной готовности. В отличие от Гина, Тоусен не играл в загадки — он был здесь ради долга.

Для Кайто это был не просто разговор. Это был первый экзамен. Цена провала — в лучшем случае клинок под ребро, в худшем — бесконечные опыты в лабораториях Маюри или Заэля.

— Я говорю, — Гин сделал шаг вперёд, шурша полами капитанского хаори, надетого с издевательской небрежностью. — Наша дорогая Эспада… разве они не просто дикие звери в красивых мундирах? Единственное, чем они примечательны, — внушительное количество риацу.

Он сделал паузу, изучая реакцию «Айзена». Тот молчал, боясь выдать себя лишним вздохом.

— Гриммджоу, Бараган, Ноитора, — продолжил Гин, пряча ладони в широкие рукава. — Каждый скалится на нас, как дворовой пёс на волков, не признавая назначенных мест. Остальные тоже не питают к нам особого уважения; вместо открытого протеста предпочитают молчаливое ожидание, когда мы откроем им спину. Честно говоря, у меня есть сомнения. Сможет ли эта свора противостоять Готею‑13? Или они станут кормом для Генрюсая, пока капитаны займутся нами?

В зале повисла гнетущая тишина.

— Ичимару‑сан прав в одном — мы имеем дело с изъяном, — голос Тоусена разрезал тишину, как скальпель. — Но дело не в враждебности, а в отсутствии дисциплины. Шестой Эспада демонстрирует омерзительное своеволие.

Канаме повернул голову к Гину, затем снова обратился к Айзену.

— В отличие от остальных, Гриммджоу Джагерджак слишком открыто не принимает наш путь, не страшась последствий. Его непослушание — шум, мешающий торжеству справедливости. Тот, кто ставит примитивные инстинкты выше вашего замысла, Айзен‑сама, становится неэффективным инструментом. Его поведение бросает тень на чистоту наших целей. Если порядок не будет установлен сейчас, хаос поглотит плоды ваших трудов.

«Спокойно. Не спеши. Айзен не оправдывается и не злится», — лихорадочно повторял про себя Кайто. Перед глазами мелькали кадры: предательство Гина, трон в Мукене, одиночество.

Его рука — рука повелителя — медленно поднялась. Пальцы коснулись нежной кожи подбородка.

— Гин.

Всего одно имя. Он не старался говорить громко, но голос, усиленный чудовищной риацу, заполнил зал тяжёлым эхом.

— Твои сомнения естественны для того, кто привык смотреть лишь на поверхность воды, — произнёс он ровно, чувствуя, как слова сами складываются в нужный ритм. — Ты видишь их ошибки и считаешь это слабостью. Но ты не учитываешь течения в глубине, которое никто не замечает, пока они не утащат к себе .

Один глаз Гина на мгновение приоткрылся; вспышка лазури была мимолётной, но острой.

— О? Значит, наш план глубже, чем я думал? — усмехнулся Гин; в усмешке теперь было больше осторожности, чем издёвки.

— Эспада — не армия в твоём понимании, — продолжал Айзен, ловя волну спокойствия, исходившую от нового тела. — Они — катализаторы. Каждый олицетворяет аспект смерти, грань страха, призванную пробудить в шинигами их собственные скрытые дефекты. Готей‑13 столкнётся не с грубой силой, а с зеркалом своих слабостей.

Он перевёл взгляд на Тоусена, отвечая на его жёсткую позицию тем же взвешенным спокойствием.

— Твоё стремление к порядку понятно, Канаме. Но сейчас мне нужен хаос. Только в горниле неконтролируемой ярости рождается то, что мне действительно необходимо. Не мешай Гриммджоу быть собой. Его непослушание — часть уравнения, которое приведёт нас к цели.

Кайто сделал длинную паузу, глядя сквозь собеседников в пустую белизну стены.

— План входит в фазу, где учтено даже малейшее отклонение. Ваша задача — наблюдать, а не исправлять. Ступайте. Мне нужно созерцать Хьёгёку. И тишину.

Тоусен коротко кивнул, признавая авторитет решения.

— Если такова ваша воля, я не стану вмешиваться.

Гин задержался на долю секунды дольше; его змеиная улыбка на миг дрогнула, будто он пытался нащупать в словах господина фальшивую ноту, но не нашёл её.

— Как пожелаете, — протянул он. — Будем ждать ваших новых откровений.

Когда двери зала захлопнулись, Кайто не сразу позволил себе выдохнуть. Он сидел неподвижно, чувствуя, как под белым хаори спина покрывается липкой пленкой холодного пота. Он только что обманул двух невероятно опасных существ Уэкомундо — и знал, что это только начало. «Что мне делать? В следующую встречу они точно поймут, что „Бог“ не настоящий», — мысль пронзила его разум, как заноза.

Он выдержал ровно десять секунд, оставаясь статуей.

На одиннадцатой его согнуло пополам, будто из позвоночника выдернули стальную опору. Он судорожно вцепился в голову, пальцы впились в идеально уложенные каштановые пряди. Дыхание, только что ровное, стало рваным и свистящим — как у загнанного зверя.

— Господи... — прошептал он, глядя на ладони. — Я в дерьме. В полном, беспросветном дерьме.

Он вскочил и начал мерить зал шагами, но каждое движение давалось с усилием, словно бежал под водой. Риацу, до этого дремавшая, отозвалась на его панику хаотичными всплесками. Монолит энергии распался: теперь она напоминала неисправный реактор. Воздух в зале зазвенел, стал тяжёлым и едким. В дальнем углу по белоснежному камню колонны с сухим треском поползла извилистая трещина.

«Тише, тише... Сбавь обороты, чёрт возьми!» — мысленно закричал он себе, но контроля не было.

Он почувствовал, как невидимая мощь, ещё минуту назад казавшаяся бесконечной, стремительно истощается. Она не исчезала — она утека́ла сквозь пальцы, как вода через решето, потому что у него не было ни воли, ни знаний Айзена, чтобы удержать этот колосс. Его собственное «я», маленькое и напуганное, оказалось слишком слабым сосудом.

— Я не бог. Не стратег. Я даже не манипулятор, — шептал он, глядя на дрожащие руки. — Я просто человек, который смотрел сериал. А теперь сижу на пороховой бочке. Гин... этот змей не зря улыбался. Он не просто что-то заподозрил — он уже примеряется к моей шее. Если он увидит, что моя риацу падает, он прикончит меня до того, как я успею объясниться.

Оставаться здесь означало самоубийство. Каждый час в Лас Ночес — новая партия в покер, где на кону его жизнь, а у него в руках — пара шестерок. Урахара Киске раскусит его за пять секунд разговора лишь по одному отведённому взгляду. Арранкары, почуяв слабость «короля», устроят кровавую баню в борьбе за трон.

«Я не смогу играть эту роль. У меня нет его опыта, я не помню тысячи его планов и интриг. Я даже не знаю, как заставить этот меч создать иллюзию».

Мысль о побеге перестала казаться трусостью — она стала единственным логичным выходом.

— Уйти. Сейчас же, пока Гин и Тоусен заняты обсуждением, — он огляделся, высматривая выход, не просматриваемый камерами и часовыми. — Уэкомундо огромно: миллионы миль пустоты, пещеры, пески. Под дюнами — Лес меносов. Если доберусь туда и запечатаю остатки силы, я исчезну. Пусть ищут своего лидера. Пусть воюют и предают друг друга. Я хочу жить, а не ждать, когда Ичимару Гин проверит, насколько остро его Шинсо.

Он сделал глубокий, дрожащий вдох и заставил себя выпрямиться. Риацу на мгновение успокоилась, но он чувствовал: это ненадолго. Маяк внутри него гас; нужно было успеть скрыться в ночи, пока тьма не стала могилой. Взгляд упал на Кьека Суйгецу, покоящийся на подставке.

— Ты поможешь мне, — тихо сказал он, касаясь рукояти. — Ты ведь любишь обман?

Как только пальцы сомкнулись на коже оплётки, по руке прошёл резкий, обжигающий импульс. Это не была физическая боль — клинок словно уколол саму его суть, проник в мысли с обжигающим недоверием. Меч почувствовал подмену. Дух занпакто заметался в металле, пытаясь понять, почему его хозяин, всегда монолитный и расчётливый, превратился в комок вибрирующего страха.

Реальность поплыла. Сознание начало затягивать внутрь, в бездонную воронку внутреннего мира. Кьека Суйгецу требовал аудиенции; он хотел содрать маску с того, кто посмел коснуться рукояти.

— Нет‑нет‑нет, не сейчас! — в панике прохрипел Кайто, упираясь свободной рукой в трон. — Потом! Мы... поговорим позже! Сейчас нужно уходить, иначе нас обоих уничтожат! Слышишь? Потом!

Он вырвал сознание из захвата меча, цепляясь за реальный мир. Клинок «обиженно» завибрировал, но, осознав критичность момента, внезапно сменил гнев на милость. Давление риацу в зале начало медленно спадать. Меч, словно плотина, запечатал пробоины в ауре, замедляя утечку энергии и придавая ей видимость стабильности. Казалось, обманщик решил помочь в главном обмане.

— Спасибо... — выдохнул он, чувствуя, как ватные ноги снова обретают опору.

Однако спокойствие не продлилось долго. Кайто заметался по кабинету, как зверь в слишком просторной, но душной клетке. Его шаги — те самые выверенные, пугающе спокойные шаги Айзена Сосукэ — резали воздух ровно, чеканно, хотя внутри царил бедлам. Мысли налетали друг на друга и разбивались о холодную логику обстоятельств.

«Главные врата — самоубийство», — мысленно прокручивал он варианты. Голос в голове звучал чужим. — «Если удастся проскользнуть мимо охраны, Гин Ичимару выскочит из тени раньше, чем я успею вдохнуть. Сэкаймон? Я даже не помню, как он выглядит. Гарганта? Шагну — и утону в дезориентации. Технические ярусы — не выход: в Лас‑Ночес нет слепых зон, а каждая стена — часть системы наблюдения».

Мысли ходили по кругу, как слепые лошади на арене: любой маршрут заканчивался его смертью. Он остановился у массивного стола и опёрся ладонями. Дерево было холодным, идеально отполированным — как всё в этом дворце, оно не знало сострадания. Дыхание оставалось ровным по инерции, но внутри всё сжималось от бессилия.

«Я умру здесь. Глупо. Без сцены, без достоинства. Просто баг в коде реальности».

В самый пик отчаяния он ощутил лёгкое покалывание в кончиках пальцев правой руки — не страх и не судорога, а странное, почти физическое воспоминание. Рука будто вспомнила что‑то важное и начала действовать сама: пальцы отбили по столешнице рваный ритм — не музыкальный, но точный, как код.

Кайто нахмурился, холод пробежал по спине, но он не остановился. Интуиция подсказывала: это шанс. Он провёл ладонью вдоль стены, пока пальцы не наткнулись на едва заметный шов — тонкую выемку в камне, скрытую под узором. Когда он выбил последнюю дробь, по кладке прошёл короткий, филигранный выброс риацу; энергия ушла внутрь, и стена разошлась бесшумно, открыв узкий проход.

— Конечно, — выдохнул он с горькой усмешкой, глядя в темноту. — У параноика вроде Сосукэ всегда есть запасной выход.

Он шагнул внутрь. Плиты сомкнулись за спиной с глухим стуком; дополнительные панели сработали мгновенно, отрезая проход от дворца. Воздух стал плотнее, связь с внешним миром оборвалась.

Перед ним раскинулась лаборатория. Ряды столов, стойки с инструментами, аккуратно выстроенные колбы. Свет был медицинским, выхватывал блеск стекла и металл. В воздухе пахло озоном и чем‑то металлическим, тревожно знакомым.

Кайто проскочил большую часть помещения и подошёл к центральному столу. На нём лежала простая записка — обычный лист без печатей. Пальцы всё ещё неприятно покалывали, когда он небрежно схватил бумагу и прочёл:

«Если ты читаешь это — ты ещё жив, а я мёртв. Следующий этап — проверка рефлексов и воли. Всё, что произойдёт дальше, заранее запланировано. Если хочешь выбраться — выживи».

— Сволочь, — выдохнул он, сминая бумагу.

Сирена взорвала тишину. Свет сменился багровым, воздух задрожал. Безэмоциональный голос объявил: «Вторжение зафиксировано. Протокол очистки сектора активирован».

Колбы лопнули, на пол хлынуло содержимое. Из разбитых сосудов поднялись уродливые, недоделанные гибриды — без масок, без разума. С потолка ударили струи пламени; с другой стороны в лабораторию ворвался поток жидкого азота, мгновенно заморозивший одну из тварей, которую тут же разнесли в пыль когти другой.

— Чёрт! — Кайто сорвался с места. Времени придумать какой-то план не было. Ему пришлось не сражатся, а выживать. Тело, одновременно чужое и новое, двигалось лучше, чем он ожидал, но опыта не хватало. Он нырял под столы, перепрыгивал через шипящие лужи кислоты, которые прожигали камень. Одна тварь зацепила плечо — боль вспыхнула, но адреналин заглушил её.

«Айзен не мог оставить кабинет без выхода. Где‑то здесь ключ», — думал он, отчаянно выискивая подсказку.

Внезапно для себя, в глубине лаборатории он заметил аномалию: небольшой участок оставался нетронутым — ни пламени, ни ядовитых паров, ни холода. В центре этой «зоны тишины» стоял стол, окружённый прозрачной границей. Мир рушился вокруг, а там царила стерильная неподвижность.

Кайто рванул туда, не разбирая дороги. Зверь с тремя глазами вцепился в предплечье, пытаясь сбить его с ног. Он вскрикнул, но не остановился. Влетев в зону, преследующая тварь ударилась о невидимый щит и отлетела назад, охваченная пламенем очистки.

Относительная тишина опустилась, нарушаемая лишь грохотом снаружи. Кайто рухнул на колени перед столом и увидел то, ради чего всё это было затеяно: толстый фолиант, обтянутый потёртой кожей, с золотым символом на обложке. Дрожащими руками он открыл первую страницу.

Заголовок глядел на него чёрными буквами: Протокол Выживания. Режим полной синхронизации. Кайто прочёл строку — и мир вокруг словно отступил на второй план. Не было взрывов света и внезапных вспышек; всё внешнее просто сжалось до фона, как будто сцена сместилась далеко вперёд, отталкивая его назад. Боль в плече растворилась, страх испарился, оставив после себя только хирургическую ясность. Его личность отодвинулась в глубину сознания, превратившись в молчаливого наблюдателя, а тело зажило по неведомым правилам.

Конечности пришли во движение сами по себе. Атака и защита были предельно чёткими, экономными, лишёнными всякой суеты: каждый удар, каждый поворот головы, каждый шаг — как отточенный механизм, работающий без лишних эмоций. Кайто смотрел изнутри, завороженный и отстранённый, наблюдая за чужим спектаклем: его руки ломали хребты тварей с такой же бесстрастной точностью, с какой часовщик снимает шестерёнки; его ноги находили узкие не потревоженные зоны между струями пламени и кислоты, читая происходящее как открытую книгу. В совершаемом танце не было ни заклинаний Кидо, ни вспышек риацу — только чистая механика рукопашного боя, доведённая до состояния искусства, где тело стало идеальным инструментом уничтожения.

Минуты растянулись и сжались одновременно; казалось, что время подстраивалось под ритм его движений. Когда последний противник рухнул, лаборатория погрузилась в глухую тишину. Тело остановилось среди обломков и трупов, ровно и глубоко дыша; в его груди не было ни дрожи, ни усталости, только ровный, спокойный ритм, как у машины, завершившей цикл работы.

— Выход, — произнёс голос, и в нём теперь звучала не дрожь, а сталь: уверенность, от которой становилось холодно.

Дальняя стена разошлась, открыв узкий путь в коридор. Кайто выскользнул наружу, на ходу набрасывая на плечи тяжёлый чёрный плащ; дневник он держал в сжатых добела пальцах, как будто боялся выпустить из рук единственную ниточку спасения. Сердце всё ещё бешено колотилось, будто пойманная птица билась в груди, но лицо оставалось неподвижным — маска Айзена вернулась сама собой, как привычный грим актёра, стоило ему оказаться на виду.

Он приказывал себе дышать ровно, словно тренировал голос перед выступлением: «Дыши ровнее. Для любого встречного ты — Айзен. Ты не беглец; ты просто прогуливаешься, размышляя о судьбах мира». Эти слова звучали как мантра, как последняя защита от паники.

Занпакто на поясе завибрировало — не просто металлический дрожащий звук, а требовательное присутствие, которое ощущалось всем телом. Кайто сжал зубы и прошептал:

— Не сейчас.

В голове раздался холодный, безэмоциональный голос меча: «Ты бежишь». В нём не было упрёка — только высокомерное презрение.

— Я не бегу, — ответил Кайто тихо, но с твёрдостью, которую сам едва ощущал. — Я пытаюсь выжить.

Слова едва успели прозвучать, как реальность вокруг начала дрожать: стены коридора потянулись, цвета потускнели, и сознание вновь потянуло внутрь — в мир меча, где время сжимается, а правда теряется меж плотных завес лжи. Давление в голове нарастало, словно невидимая рука сжимала череп.

— Потом! — сорвалось у Кайто, резким, коротким приказом, который разрезал нарастающий гул. — Слушай меня, Кьёка Суйгецу. Если ты сейчас утащишь меня в свои иллюзии, я потеряю контроль над телом. Я упаду посреди коридора — и нас найдут. Мы оба умрём. Тебе этого хочется?

В ответ наступила тяжёлая пауза; воздух вокруг будто замер в ожидании приговора. Затем в голосе меча проскользнула нота, в которой слышались и удивление, и вспышка ярости: «Ты смеешь шантажировать меня?»

— Я предлагаю компромисс, — сказал Кайто, чувствуя, как давление чуть ослабло. — План будет выполнен. Но не сейчас. Дай мне выйти. Мне требуется пространство для манёвров.

Давление отступило, оставив после себя горькое послевкусие чужой брезгливости. Занпакто прошептал, почти беззвучно: «Ты глубоко разочаровывал меня», — и замолчал.

— Зато я буду жив, — мысленно отрезал Кайто, вытирая пот с лба.

По коридору шли двое арранкаров с кипами отчётов; их разговор прервался, когда они увидели высокую фигуру в тёмном плаще. Бумаги рассыпались белым дождём, лица побледнели и исказились от ужаса, смешанного с благоговением. От него всё ещё шёл запах гари и химии, едва уловимый металлический флер крови, которые в полумраке делали его образ ещё более зловещим.

— Айзен‑сама! — в один голос вскрикнули они и рухнули на колени, роняя документы и вдавив лбы в каменную поверхность. — Простите за дерзость, мы не знали, что вы здесь. Мы всё уберём!

Кайто не удостоил их взглядом. Он прошёл мимо, чеканя шаг, глядя прямо перед собой. Внутри всё кричало: «Беги! Хватай их и веди к выходу!», но он не поддался панике, так как любое проявление неуверенности могло стать смертельным. Он повторял себе: «Они не видят Кайто. Для них я — Бог. Нужно пользоваться этой иллюзией, пока она работает».

Больше нее встречая неприятностей на пути, Кайто спустя время вышел к свету в конце туннеля, пройдя множественные коридоры, уверенный, что за порогом ожидает свобода: бескрайние пески Уэко Мундо, где плащ окончательно скроет его присутствие. Но в этот момент занпакто снова завибрировало, и на этот раз с издёвкой. Голос меча эхом отозвался в голове: «Думал уйти будет так просто?».

Кайто шагнул в арку, готовясь вдохнуть ночной воздух, ка его ослепил свет люстр. Под ногами оказался мрамор вместо податливого песка. И мир захлопнулся, как ловушка. Он оказался в Зале Собраний, у главы стола. Десять пар глаз Эспады уставились на него, в которых читались холодное безразличие, расчёт и затаённая ненависть. Гин Ичимару, стоявший справа от трона, медленно растянул губы в своей змеиной улыбке, наслаждаясь неожиданным зрелищем.

— Айзен-сама. — протянул Гин с привычной мягкой насмешкой, в которой, впрочем, угадывалось нетерпеливое ожидание. — Мы как раз гадали, не произошло ли чего-нибудь… выходящего за рамки обычного. Вы созвали нас столь настойчиво и внезапно, что мы просто не решились заставлять вас ждать. Судя по вашему виду, что-то случилось?

Кайто застыл неподвижной статуей. Сумка за спиной вдруг показалась неподъёмной, а дневник, сжатый в руке, словно прожигал ткань и кожу. В этот миг он понял всё: меч переиграл его, чего он совершенно не предпологал. Кьёка Суйгецу показала ему иллюзию выхода в пустыню лишь затем, чтобы в последний момент вытолкнуть прямо в центр зала — на самую освещённую и опасную сцену.

В Зале Собраний Лас-Ночес воцарилась тишина — не та привычная, торжественная и почтительная, что обычно предваряла слова их лидера. Это было другое безмолвие: вязкое, настороженное, натянутое до предела. Эспада мрачно сидела за столом; их хищные, тяжёлые ауры сталкивались и переплетались в центре зала, создавая невидимые вихри. Но стоило Кайто чуть ослабить контроль, как его холодная, давящая риацу прокатилась по помещению, будто волна арктического воздуха, мгновенно остужая накал. Даже среди существ, чья сила напоминала стихийное бедствие, это присутствие ощущалось как нечто подавляющее. Каждый замер, непроизвольно подчиняясь давлению своего господина.

«Во внутренний мир. Немедленно», — внезапный голос Кьёка Суйгэцу больше не обладал той же мягкостью. В нём звучал холодный металл. — «Я ещё могу всё исправить. Сотворить идеальную иллюзию Айзена, выкрутиться с этого положения. Но цена остаётся прежней: ты полностью подчинишься мне».

Кайто уловил движение справа. Гин Ичимару склонил голову чуть сильнее обычного, будто прислушиваясь к чему-то, недоступному остальным. Его прищур оставался ленивым, почти добродушным, но за этой маской чувствовалось цепкое внимание. Гин ждал. Он чуял фальшь и с удовольствием растягивал паузу, надеясь увидеть первую человеческую ошибку врага.

— Нет, — ответил Кайто мысленно, удерживая голос ровным. — Я не буду играть в эту игру.

«Ты не понимаешь, к чему приведёт твоё упрямство», — давление усилилось, отдаваясь болью в висках. — «Эти хищники разорвут тебя, стоит им почуять слабость».

— Я понимаю последствия лучше, чем ты думаешь, — безэмоционально отозвался он. — Если ты сейчас насильно потянешь меня во внутренний мир, здесь, на глазах у Эспады, возникнет разрыв. Секунда потери контроля — и они увидят трещину в образе. После этого мы оба всё потеряем. Ты перестанешь быть занпакто Великого шинигами и станешь просто оружием мертвеца.

В сознании повисла тяжёлая пауза. Казалось, Кьёка Суйгецу взвешивает его слова, проверяя их на прочность.

— Я не предлагаю тебе подчиняться мне, — продолжил Кайто, чувствуя, как напряжение в зале сгущается. — Я предлагаю сделку. Я уйду так, как и планировал. Но я вернусь. План Айзена Сосукэ будет доведён до конца. Возможно, не в той форме, которую ты считаешь идеальной, но в той, что возможна сейчас.

Неприятное покалывание в голове сменилось резким, почти физическим раздражением.

«Ты поразительно самонадеян для существа, которое только учится жить в этом теле», — прошелестел меч, уже без прежней категоричности.

— Возможно, — Кайто внутренне выпрямился, ощущая, как страх уступает место спокойной решимости. — Но ты меньше всего хочешь увидеть, как имя Айзена, возведённое тобой в абсолют, станет предметом насмешек для этих арранкаров.

Меч замолчал. Время тянулось вязко, почти ощутимо.

«…Говори. Веди свою игру», — наконец отозвался клинок. — «Но если оступишься — я не вмешаюсь».

Давление на разум исчезло. Кайто медленно выпрямился, расправил плечи и позволил лицу принять привычное выражение уверенного спокойствия.

— Айзен-сама, — первым нарушил тишину Старк. Его голос звучал вяло, но взгляд был внимательным. — Вы выглядите… иначе.

— На то есть причины, Старк, — ответил Кайто. — В этой сумке — открытие, способное изменить само понимание нашей силы.

Он двинулся вперёд, и Эспада тут же подобралась, подчиняясь не страху, а инстинкту. От их господина исходило нечто чуждое, не вписывающееся в привычные ощущения.

Гриммджоу фыркнул:

— И ради этого нас сюда согнали? Я рассчитывал на приказ стереть Готей-13 с лица мира, а не на пыльную котомку.

Улькиорра молчал, не отрывая пристального взгляда от сумки. Харрибел, наклонившись вперёд, произнесла:

— Энергия вокруг вас нестабильна, Айзен-сама. Она напоминает шторм под толщей воды. Вы уверены, что это безопасно?

— Безопасность, Харрибел, — ответил он спокойно, — понятие относительное, которое зачастую слишком переоценено. Позвольте вас раскрыть одну важную тайну об Хогьёку. На самом деле, этот могущественный артефакт был проверкой одной гипотезы. Инструментом, а не искомой целью, на поиски которой у меня ушло более трёхсот лет.

Он медленно расстегнул ремни, мысленно попросив занпакто создать мираж чего-нибудь могущественного.

Свет, вырвавшийся наружу, не ослеплял и не излучал привычной риацу. Это был глухой, пульсирующий ритм, словно само пространство делало вдох и выдох. Краски поблекли, тени углубились. Даже Барраган замер, и его костяные пальцы с хрустом впились в подлокотники трона.

«Что это?» — мелькнула мысль у Кайто. — «Кьёку, ты слегка перестарался».

«Я к этому не причастен», — голос Кьёка Суйгэцу звучал растерянно. — «Оно настоящее».

«Чего!? Господи, за что мне всё это?» — с горечью подумал Кайто. С каждой минутой положение становилось всё хуже: сначала Гин, потом занпакто, а теперь ещё и это непонятное нечто. Он осторожно коснулся огромного сферического предмета, по форме и размеру напоминавшего арбуз. Поверхность была теплой и подрагивающей, словно живой на ощупь. Когда он медленно вытаскивал камень, его глаза на мгновение приобрели пугающую, нечеловеческую глубину.

— Это истинный Хогьёку, рождённый самой Пустотой, — произнёс Кайто, импровизируя на ходу и одновременно чувствуя, как тело Айзена само подстраивает нужный тембр и ритм речи. — Я начал охоту за этим артефактом ещё до того, как у Лас-Ночес появились стены. В секретных рукописях одного из благородных кланов Общества Душ, которые я заполучил много лет назад, упоминалось так называемое «Сердце Песков». Искусственный Хогьёку был лишь инструментом — научным доказательством того, что подобные материи вообще способны существовать.

— Это… — Гин оборвал себя на полуслове. Его неизменная улыбка исчезла, а прищуренные глаза приоткрылись, впервые за долгое время выдавая не насмешку, а напряжённое, почти нервозное внимание.

Он невольно вспомнил недавние слова Айзена о течении под гладью воды — о силе, которую невозможно заметить, пока она не утащит тебя на глубину. Сейчас Гин ясно ощущал, что это течение превратилось в водоворот, и он не был уверен, что сумеет удержаться на поверхности.

Тоусен Канаме преклонил колено. Его слепые глаза были обращены к камню, а выражение лица напоминало экстатическое благоговение.

— Я чувствую это, Айзен-сама. — прошептал он. — Этот звук… это сокровище способно послужить справедливости и придать ей форму.

Гриммджоу коротко фыркнул:

— Если эта штука не сделает меня сильнее, мне она ни к чему.

— Слушайте внимательно, — Кайто обвёл взглядом Эспаду. — Этот камень требует настройки. Я должен поместить его в сердце пустыни, в точке пересечения лей-линий Уэко Мундо, и провести ритуал Кидо такой сложности, что стены Лас-Ночес не выдержат резонанса. Когда я закончу, мир Пустых изменится. Каждый из вас станет сильнее в десятки раз. Готей-13 перестанет быть угрозой и обратится в пыль под нашими ногами.

В зале повисло тяжёлое, почти осязаемое напряжение, в котором страх причудливо переплетался с восторгом. Даже Барраган, вечно недовольный и презрительный, смотрел на камень с жадной осторожностью.

— На время моего отсутствия, — Кайто убрал кристалл обратно в сумку, ощущая, как пальцы немеют от исходящего из него излучения, — управление Лас-Ночес переходит к Канаме Тоусену.

Тоусен склонил голову ещё ниже.

— Для меня это честь, господин.

— Его помощниками и гарантами порядка я назначаю Старка, Гина и Улькиорру, — Кайто задержал взгляд на каждом из них. — Гин, твоя хитрость станет щитом. Старк, твоя сила — мечом. Улькиорра, твой разум будет прокладывать направление другим. Не вынуждайте меня возвращаться раньше срока из-за внутренних распрей.

Он поднялся, поправил плащ и, не дожидаясь ответа, направился к выходу. Никто не попытался его остановить. Эспада сидела неподвижно, провожая определенными взглядами шинигами, который только что показал им то, что они готовы были принять за само сосредоточение могущества мира.

Когда за его спиной захлопнулись массивные врата Лас-Ночес и в лицо ударил настоящий, пронизывающий ветер пустыни, Кайто почувствовал, как предательски дрогнули ноги. Он прошёл несколько десятков километров, скрываясь среди теней огромных песчаных дюн, пока дворец не превратился в далёкое белое пятно.

Только тогда он опустился на колени, жадно втягивая воздух.

— Я сделал это… Я правда это сделал…

Руки дрожали. Он сунул правую ладонь в карман плаща в поисках хоть чего-то, что помогло бы успокоиться, и нащупал предмет, на который ранее не обращал внимание.

Небольшой куб — чёрный, с идеально ровными гранями. Стоило ему сжать его, как в голове раздался голос. Это говорил не занпакто. Произнесенная речь принадлежала Айзену Сосукэ — настоящему, оставленная в виде эха.

— Превосходно. Ты меня не разочаровал.

Куб рассыпался в пыль, оставляя Кайто одного среди бесконечных песков и с таинственным грузом в сумке — тем самым, которому он дал наименование Истинного Хогьёку.