Узор малахита

Двадцатого мая Николай поцеловал Катю на ступеньках роддома, подождал, пока она махнёт ему из окна второго этажа и поехал на раздолбанном автобусе номер два в малюсенькую комнату на окраине, которую они снимали. Пока он ехал, прислонившись лбом к изодранному креслу впереди себя, он никак не мог поверить, что уже завтра, а, может, даже и сегодня, станет отцом. У него будет сын, они и имя выбрали – Алексей, в честь его деда. А через пару месяцев они распишутся. Им и комнату, наверное, выдадут побольше, как молодой семье, недалеко от завода. Правда, придётся повоевать с начальством, понаписать кучу заявлений, побегать по кабинетам. Разумеется, это всё ляжет на его плечи. Катя и так тяжело переносила беременность: сидела на постоянных больничных, моталась в поликлинику, пила какое-то невероятное количество дорогущих витаминов всё больше думала о полноценном декрете в три года, хотя изначально они договаривались отдать Лёшу в ясли. Да, и правда ведь, Катя же обещала, что она не бросит работу, что ребёнок не станет им помехой, и ничего, что она рожает так рано, они справятся, они же любят друг друга, и ребёнок – это подарок. Так ведь? Он ведь ещё так молод, ему бы ещё гулять и гулять, может, это всё ошибка... Он вышел из автобуса и побрёл домой, уверяя себя в правильности своего решения.

Николай увидел своего сына только двадцать пятого мая. Через десять лет.

Самым простым было найти адрес Кати. С новыми связями, которыми он обзавёлся, это было дело двух-трёх звонков. Купить билет до Челябинска на ближайший рейс – вопрос пары десятков тысяч рублей. А уж найти аренду автомобилей – легче лёгкого. А вот открыть покосившуюся калитку, пройти во двор, поросший бурьяном, постучать в грубо сколоченную дверь, а главное – вытерпеть полный презрения взгляд Кати – вот что было сложно. На грани с невозможным. Хотя некоторые казавшиеся недостижимыми высоты он взял: стал успешным бизнесменом с подачи родителей, завёл семью с наследницей ювелирного бизнеса, заполучил к тридцати один из самых редких видов рака крови и заодно узнал, что дети – не от него и они с женой разводятся. Так что для Николая не было ничего не выполнимого: он уже оправлял чуть смявшуюся рубашку и думал расстегнуть верхнюю пуговицу – духота стояла невообразимая – как на крыльцо выскочил мальчишка. Невысокий, худенький, со светлой копной волос одной рукой он надевал кроссовку, припрыгивая на ноге, а другой повис на дверной ручке. Николай застыл, пальцы его нервно расстёгивали-застёгивали пуговицу, пока наконец не оторвали её.

Мальчик лихо захлопнул дверь и уже сбегал по ступенькам, когда увидел Николая. Он замедлился и прищурился, внимательно рассматривая незнакомого мужчину.

– Вам кого? – строго спросил он, скрестив руки на груди.

– Мне бы с мамой твоей поговорить, с Екатериной Павловой, она же тут живёт?

– Она… – мальчик осёкся. – Нет, не здесь, мама давно с нами не живёт, я только иногда, как бабушка разрешит, к ней хожу, – он внимательно рассматривал Николая. – А вы кто?

Николай присел на корточки: две пары зелёных глаз встретились. Только у Николая они были блёклые, мутные, а у мальчишки яркие, со светлыми прожилками. Как малахит.

– Ну а ты как думаешь?

Мальчик сложил ладони домиком, загораживая глаза от солнца, и внимательно рассматривал незнакомца.

– Ты же – Лёша? – он кивнул. – А я - твой папа, неужели не узнал? Или мама про меня не рассказывала ничего? – Николай надеялся, что не рассказывала или, по крайней мере, не всю правду. Но лицо мальчишки озарила улыбка, немного щербатая, радостная, искренняя.

– Папка! – он в прыжок долетел до Николая и повис у него на шее. – Это правда ты? Мама каждый год говорила, что ты приедешь на мой день рождения, и вот ты приехал! Он был пару дней назад, но это ничего! Даже пирог ещё остался, бабушка делала, пойдём скорее! – он тараторил и тараторил что-то про друга Ваньку, с которым они ходили на рыбалку, и про соседку тётку Вику, которая отругала его за то, что он сломал ей забор, а он не ломал ничего, и ещё про кого-то, и ещё...

Они вошли в дом, Николаю пришлось согнуться, чтобы не удариться о притолоку. Прихожая была тёмной и небольшой, со старым выцветшим плетёным ковром на полу и облезшей советской тумбой. Тусклая лампочка висела на кривом пожелтевшем кабеле и чуть раскачивалась от потока воздуха. Лёша сунул ему растоптанные тапки и потащил на кухню, где деловито поставил чайник на плиту и осторожно, вытянув руки подальше от лица, попытался зажечь газ.

– Я так однажды брови опалил, смотрел-высматривал газ, а он как бахнет! Меня мамка так ругала потом, неделю не мог сидеть! – он примостился на табуретку напротив Николая и украдкой вглядывался в его лицо. – Почему же ты так долго не приезжал, пап?

Эти слова резанули по больному. Николай до сих пор не мог признаться себе, что просто струсил тогда, искал всё отговорки какие-то, отмазки. Но как соврать, когда на тебя смотрят эти огромные зелёные глазищи, полные любви и надежды?

– Ты же сам знаешь почему, – начал он осторожно. Раз Катя говорила, что он приедет, значит, правду она не рассказала.

– Да, – мальчик махнул рукой. – Понимаю. Ты же лётчик-испытатель, у тебя работы много. Просто я уж и не верил, что вообще тебя увижу. Как-то раз я даже сбежал из дома, думал, сам до Москвы доберусь, чтобы тебя увидеть... Но на автобус денег не хватило. Зато все твои подарки храню! Сейчас погоди! – он соскочил с табуретки и унёсся в комнату.

Что-то загремело, грохнулось, заскрипело. Николай обеспокоенно заглянул за дверь: мальчик балансировал на двух стульях, пытаясь снять коробку с высокого шкафа. Не успел Николай сделать и двух шагов, как он спрыгнул на пол, подняв столб пыли, и вернулся на кухню, гордо демонстрируя содержимое коробки.

– Вот машинка, это ты мне на пять лет дарил, она немножко сломана, но это ничего, ты ведь починишь? А вот конструктор, это на семь лет. А вот...

Чайник засвистел. На столе сразу же появились кружки, вазочка с дешёвыми конфетами и кусок пирога из холодильника. Лёша делал всё так быстро, что Николай не успевал и сказать ничего. Он странно ощущал себя. Неправильно. Он думал, что вся его затея провалится, что никто не допустит его до сына, а тут... Тут как будто его ждали все эти десять лет. От этого становилось паршиво на душе.

– Ты чай с мятой пьёшь? У нас своя, с огорода, я сам сажал! – Лёша достал подсушенные листья из стеклянной банки, и вся кухня наполнилась свежим ароматом трав. – Ещё ромашка есть, сморода...

– С мятой пойдёт. Ты садись сам, Лёша, садись. Успокойся, лучше расскажи, где мама сейчас. Ты сказал, что не с вами.

– Ага, она в том году ушла из дома, теперь у горы живёт. Я иногда хожу к ней, она мне тоже подарки дарит, не такие клёвые, как ты, но зато красивые, – он вытащил из кармана пару зелёных камней. – Вот, это в прошлом месяце подарила. Хочешь?

Николай взял камешек и нервно сглотнул. Любой ювелир удавился бы за такой малахит: бирюзовый, с узором из завитков, создающих причудливую картинку волнующегося моря. Такие на Урале были редкостью, их обычно привозили из Африки и продавали за какие-то бешеные деньги. И если Катя знает, где можно найти больше подобных камней...

– Лёша, а ты не мог бы меня отвести к маме?

– Я не знаю, я...

– Лёшк, а не знаешь, чья эт колымага перегородила улицу всю? – раздался голос из прихожей. В кухню вошла женщина и резко остановилась, увидев Николая. Её глаза сузились, а рот искривился. Она с силой поставила бидоны на пол с такой силой, что часть молока расплескалась. – А ты что здесь делаешь, ирод проклятущий?

– Да это не ирод, это папка мой, ты что не узнала? – влез Лёша, но сразу же замолчал, как только женщина метнула на него взгляд. – Я, наверное, в комнату пойду, поиграю, – он ужом проскользнул мимо Николая и плотно закрыл дверь с другой стороны. Забубнил вездесущий «Первый» по телевизору.

– Тебе чего здесь надобно? – она стянула с себя платок, и толстая тёмная коса без единого седого волоса упала на плечи. В её недовольном лице было что-то неуловимо знакомое: изгиб брови или чуть вздёрнутый нос, и на миг промелькнула мысль, что это и есть Катя, но Николай её отбросил. Уж свою первую любовь он узнал бы сразу, с платком или без него. Женщина выжидающе смотрела на Николая, но как только он открыл рот, сразу перебила:

– Ты чего сюды приехал? Извиняться? Так бесполезно это. Помогать нам? Без тебя справлялись как-то. Поступок твой поганый мы не простим, так и знай, - она мотнула головой и уставилась в окно.

– Послушайте, давайте как-то конструктивно строить диалог. Я знаю, что оплошал тогда, но мне было всего двадцать – я просто испугался, это вполне нормально…

– А Катьке сколько было? Девятнадцать! Чёй-то она не испужалась, не отказалась от ребятёнка, – её голос постепенно становился всё громче и громче. – Даже про тебя, козла такого, Алёшке слова плохого не сказала! «Папа — лётчик» всё твердила, выгораживала хрен пойми зачем. Дура дурой, прости, господи.

– Я знаю, что совершил ошибку, Людмила Николаевна, – Николай наконец вспомнил имя матери Кати. – Но лучше поздно, чем никогда, верно? Я обеспеченный человек, я действительно могу помочь. Могу забрать и Катю, и Алёшу с собой в Москву. Хотите – и вы с нами поедете, квартиру вам сниму или даже дом в Подмосковье. Как здесь будет – только лучше! – он обвёл глазами крохотную кухню с печкой в углу и дребезжащим холодильником «Бирюса».

– Ишь чего удумал! Увезёт он нас, – она фальшиво рассмеялась. – Рассказывай сказки. Катька тогда тебе поверила, развесила уши, а я ведь ей говорила! Говорила и не раз! Бросит тебя твой ненаглядный Коленька, как пить дать – бросит! А она всё отнекивалась – а потом с Лёшкой на порог пришла: прости, мама, ты была права. И рыдать сразу. Так что даже не думай мне тут, – она ткнула пальцем Николаю в грудь. – Собирай свои манатки и проваливай.

– Вы же сами понимаете, что Лёше будет лучше в Москве. Ну какие у него тут перспективы? Спиться к двадцати?

– Как будто тебе есть разница! – она фыркнула.

Разговор заходил вовсе не туда, куда Николаю хотелось бы. Нервничать ему было категорически нельзя и он вытащил успокоительные из кармана. Он всё-таки бизнесмен, договаривался и не с такими упёртыми.

– Послушайте, Людмила Николаевна. Я вам не враг. Я знаю, что Катя с вами не живёт, то есть, по сути, бросила своего сына и не занимается его воспитанием. Вряд ли она оформляла официальную опеку на вас, – Людмила прожигала его взглядом, но молчала. Значит, он бил в точку. – Для меня не составит труда собрать нужные бумаги и выйти в суд для признания моего отцовства. И тогда – я отберу Лёшу навсегда. Но нам ведь не нужны такие сложности, правда? Просто позвольте мне общаться с моим, – он выделил это слово. – сыном. Свозить его в Москву, показать ВДНХ, в зоопарк сводить, в конце концов! Ваша злость – это ваше право. Но Лёше нужен отец...

– Был бы тот отец... – только и сказала Людмила.

Она села на табуретку и отхлебнула чай. Запал её пропал, она сникла и даже как-то сжалась. Чётче стали видны морщины, она сразу постарела, даже руки, держащие чашку, немного дрожали. Она попыталась остановить Николая, который широким шагом направился к Лёше, но почему-то не стала этого делать.

– Ты б хоть к Катьке сходил, она ж не меньше Лёши тебя ждала, да самой... До того, как ушла, всё надеялась.

– Я думал, она с кем-то сошлась, раз из дома ушла, – приподняв брови, удивился Николай.

– Если бы, мужики всё ходили к ней, ходили, она даже на порог не пускала, – махнула рукой Людмила. – Ты б, Лёшка, сводил Николая к маме своей, она рада будет.

Мальчишка вскочил на ноги, бросив конструктор на палас.

– А можно? Мы ж только на той неделе были, а ты говорила...

– Ну мало ли чего я говорила? Я ж уже старая, могу чего и забыть. Сходите, сходите, – она достала пару конфет из вазочки. – Вот, отнеси ей.

– Ну ладно, пойдём, пап, тут недалеко, – Лёша схватил конфеты и бегом бросился в коридор, накидывая куртку на ходу.

Николай не мог понять, что происходит. Вроде только что была яростная битва, а сейчас – тишь да гладь. Неужели старуха сдалась? Так просто? Он оделся и вышел вслед за мальчиком. Они побрели вдоль улицы, и Лёша крепко держал его за руку. Это было даже приятно: ощущать живое тепло родного, возможно, самого последнего на всей земле, человека. Солнце потихоньку клонилось к закату, окрашивая всё в золотистые цвета. Но Николаю почему-то казалось, что вокруг всё горит и пылает. И эти дома, и крыши, и стёкла теплиц – ярким огнём. Он мотнул головой, прогоняя нехорошее предчувствие. Цель его приезда практически выполнена. Сейчас он переговорит с Катей и...

Они остановились у кладбища. Обычного деревенского кладбища. С маленькой деревянной церковью и выкрашенным в белый каменным забором.

– Ты чего, пап? Нам совсем чуть-чуть осталось. Мама там живёт, – Лёша неопределённо махнул рукой. – Или ты мертвецов боишься? – он потянул Николая за собой. – Пойдём!

Он подчинился. Спрашивать сейчас, умерла ли Катя, было глупо. Через пару минут он и сам узнает это, а напоминать мальчику, что его мамы нет, не хотелось. Но, к удивлению Николая, они насквозь прошли кладбище и вышли к какому-то высокому холму, в котором чернел проход внутрь. Лёша бесстрашно добежал до прохода и громко крикнул:

– Мам! Мам, смотри, кого я привёл! Папа приехал! Ты же говорила, что он приедет – и он приехал! Зря я тебе не верил!

Разум Николая окончательно сломался: он думал, что Катя ушла к кому-то, но её мать отрицала это. Потом он решил, что та умерла, но они не пошли к могиле, а пришли сюда... Что вообще происходит? И малахит... Лёша сказал, что Катя подарила ему те камни неделю назад, так как это могло быть правдой?

Солнце окончательно село, и майская ночь опустилась холодным покровом.

– Да, мам, вон он! – Лёша с кем-то разговаривал, что выглядело жутко. Он показал пальцем на Николая и позвал его. – Пап, иди сюда, мама хочет тебя увидеть!

Раздался переливчатый смех. Николай, ещё секунду назад решивший, что Лёша просто помешался или у него что-то нервное на фоне потери матери, внезапно увидел силуэт в темноте прохода. Звёзды ещё не светили ярко, да и луны было не видно, но Николай узнал его. Он увидел знакомые вихры неуложенных волос, спадавших на плечи, тонкие руки, которые столько раз обнимали его. Даже разглядел полные губы, когда-то целовавшие его. Это была Катя, он не сомневался.

Он сделал несколько шагов, он так хотел увидеть её, снова почувствовать рядом, прикоснуться. Николай протянул руку и дотронулся до холодного зелёного камня, из которого теперь состояла Катя, но это не смутило его. Она улыбнулась: и узор малахита переливчато поменялся.

Катя достала из кармана длинного расшитого платья драгоценный камень и предложила Николаю. Тот сначала смутился, но намётанный глаз бывшего владельца ювелирного бизнеса подсказал, что камень стоит неприлично дорого. Может, тогда и Лёша будет не нужен. Найдётся другой донор костного мозга, да и лечение можно будет позволить заграницей, а не у нас.

– У тебя есть ещё? – глухо спросил он.

– Пап, не надо, бери только то, что она сама... – начал Лёшка, но Николай не слушал.

Катя улыбнулась и достала второй камень – даже в темноте он сверкал гранями, словно сам был звездой. Она протянула его Николаю.

– А ещё?

Она кивнула и сделала несколько шагов в темноту. Подала руку Николаю, словно приглашая идти с ней. «Пап, не надо», – звучало где-то далеко, но это было так неважно. Там, впереди – снова хорошая жизнь, снова богатство, нужно только лишь взять. Он шагнул в проход. Холодная рука сжала его ладонь и увела вниз, откуда нет выхода живым.