Узоры, Кот и Тайны

Семнадцать.

Мири Торн сосчитала шаги от своего стола до двери. Семнадцать. Всегда семнадцать. Она проверяла каждый вечер последние три года, и число ни разу не менялось. Это должно было успокаивать. Почему-то не успокаивало.

Флуоресцентная лампа над головой гудела — тот особенный монотонный звук, который начинаешь слышать только когда всё остальное затихает. Он въедался в уши, как комариный писк, только хуже. Комара можно прихлопнуть. Лампу — нет.

Шесть вечера. Офис опустел час назад.

Коллеги — слово, которое она использовала за неимением лучшего — разошлись по домам, к семьям, к жизням. Дженнифер из отдела кадров торопилась на свидание — Мири слышала, как та обсуждала платье по телефону. Роберт из аудита уходил к детям на футбольный матч. Маргарет с ресепшена спешила на репетицию хора.

У всех было куда торопиться. У Мири — некуда.

Она закрыла папку с квартальным отчётом. Цифры сходились. Цифры всегда сходились — в этом она была хороша. Находить несоответствия в колонках, выявлять паттерны в хаосе данных, замечать то, что другие пропускали. Два плюс два равно четыре. Всегда. Без исключений. Без сюрпризов.

Полезный навык для бухгалтера. Совершенно бесполезный для всего остального.

Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки. Весь день над отчётами — спина превратилась в один сплошной узел. Завтра будет болеть. Послезавтра тоже. Она давно перестала обращать внимание.

Кружка на столе стояла нетронутой. Чай давно остыл, превратившись в мутную коричневую жидкость с маслянистой плёнкой на поверхности. Мири не помнила, когда наливала его. Утром? Она сделала один глоток и отставила — кто-то позвонил, или пришла очередная папка с документами, или... она не помнила. Дни сливались в одну бесконечную серую ленту, похожую на учётный журнал без начала и конца.

За окном моросил дождь.

Октябрь в столице — это всегда дождь. Не ливень, не гроза — просто бесконечная морось, которая пропитывала всё: одежду, волосы, настроение. Мири уже забыла, когда последний раз видела солнце. Неделю назад? Две?

Капли стекали по стеклу, размывая неоновые вывески на противоположной стороне улицы. «Бар у Джимми» — красным. «Химчистка Роуз» — синим. «Ломбард» — зелёным. Буквы расплывались в цветные пятна, словно акварель на мокрой бумаге. Город за окном превращался в импрессионистскую картину.

Красиво, подумала Мири. И тут же: нет, не красиво. Просто мокро.

Она встала, и ноги немедленно напомнили о себе — восемь часов на каблуках. Левая туфля натёрла мизинец ещё к обеду; теперь там наверняка волдырь.

Туфли были красивые. Она сама их выбирала. Это не мешало им впиваться в пятки.

Она осмотрела офис в последний раз.

Ряды одинаковых столов, накрытые серым линолеумом. На каждом — пишущая машинка, телефон с дисковым набором, лоток для бумаг. Стены — блёклый институтский зелёный, словно цвет намеренно выбирали таким, чтобы навевать тоску. На стене — календарь с видами озера, застрявший на сентябре. Никто не перевернул страницу.

Её рабочее место ничем не отличалось от остальных. Стол. Машинка. Телефон. Та самая кружка с холодным чаем. Пыльный кактус на подоконнике — подарок от Маргарет на прошлый Новый год. «Его невозможно убить!» — сказала тогда Маргарет. Мири почти справилась с этой задачей.

И конверт.

Он лежал в углу стола уже неделю. Плотная кремовая бумага, официальная печать, её имя, выведенное каллиграфическим почерком. «Мисс Мириам Торн».

Никто не называл её Мириам. Никто, кроме бабушки.

Но бабушка умерла два месяца назад.

Мири не поехала на похороны.

Потом она много раз прокручивала это решение в голове, как застрявшую пластинку. Слишком далеко. Слишком неожиданно. Слишком много работы — мистер Хиггинс категорически не одобрил бы недельный отпуск в разгар квартального отчёта.

Все три причины были правдой. И все три были ложью.

Настоящая причина была проще и хуже: она не знала, что чувствовать.

Бабушку она видела в детстве, обрывками, урывками. Летние каникулы — одно или два, она не помнила точно. Ей было лет шесть или семь. Потом родители перестали отправлять её туда, и бабушка превратилась в рождественские открытки с аккуратным почерком и пять фунтов в конверте на день рождения.

Воспоминания выцвели до смутных ощущений. Запах лаванды и чего-то ещё — чего? Она не могла вспомнить. Шершавые тёплые руки. Мягкий голос. Что-то цветное и красивое — платье? Скатерть? Что-то, связанное с нитками...

Воспоминание ускользало, как обмылок между пальцами.

Два месяца назад телеграмма застала её на работе. «Ваша бабушка миссис Айрис Торн скончалась. Похороны в субботу. Ждём». Она прочитала их трижды, пытаясь почувствовать хоть что-то, кроме пустого удивления. Бабушка была старой — это она знала. Но старые люди казались ей вечными, как горы или деревья. Они просто есть, были и будут.

Оказывается, нет.

Мири вернулась к отчёту. Цифры сходились. Они всегда сходились.

Письмо от нотариуса пришло неделю назад.

Мири не открывала его.

Бухгалтер, который неделю не открывает письмо. Смешно. Она бы первая высмеяла такого человека. Но это было не обычное письмо. Это было напоминание о том, чего она не сделала. О похоронах, на которые не приехала. О бабушке, которую не навещала двадцать пять лет. Легче было притворяться, что конверта нет, чем разбираться с тем, что она за человек.

Но сегодня.

Сегодня она закрыла квартальный отчёт и отнесла папку мистеру Хиггинсу. Он взял её, не поднимая глаз от бумаг. «Положите на стол». Ни «спасибо». Ни «хорошая работа». Просто «положите на стол» — и взмах рукой, мол, свободны.

Три года, подумала Мири, выходя из кабинета. Три года безупречной работы, ни одной ошибки, ни одного больничного. И «положите на стол».

Она посмотрела сквозь стеклянную перегородку на офис. Пустые столы, накрытые чехлами машинки, тёмные телефоны. Днём здесь копошились, как муравьи, — каждый занят своим, каждый погружён в свой маленький мир из бумаг и телефонных звонков. Мири попыталась вспомнить, когда в последний раз разговаривала с кем-то из них не по работе.

На прошлой неделе? Нет. Дженнифер спрашивала про скрепки — не считается.

Две недели назад? Роберт попросил передать соль в столовой. Тоже не считается.

Месяц?..

Она нахмурилась. Когда случайный обмен канцелярскими принадлежностями становится вершиной социальной жизни — это симптом. Чего именно, она предпочитала не думать.

Сегодня, когда все ушли и офис погрузился в гудящую тишину, она посмотрела на конверт.

Конверт смотрел в ответ.

Мири вздохнула. Взяла его.

Бумага была гладкой, дорогой на ощупь. Печать — какая-то юридическая контора из места под названием... Мири прищурилась.

Торнвуд Холлоу.

Звучало как декорация к готическому роману. Вересковые пустоши, туманы, дама в белом. Наверняка где-то в глуши, где поезда ходят раз в день, а люди говорят «доброе утро» незнакомцам и обсуждают погоду всерьёз.

Она вскрыла конверт ножом для бумаги. Развернула письмо.

«Уважаемая мисс Торн,

Настоящим уведомляем вас, что согласно завещанию вашей бабушки, миссис Айрис Торн, вы являетесь единственной наследницей её имущества, включая:

— жилой дом по адресу: Торнвуд Холлоу, Боярышниковая улица, 17;— земельный участок площадью 0,4 акра;— защитные узоры дома (требуют оценки региональной Гильдией);— движимое имущество, находящееся в доме;— банковский счёт (детали при личной встрече).

Для вступления в права наследства ваше личное присутствие необходимо в течение 30 дней с момента получения данного уведомления.

Будем рады видеть вас в нашем офисе по адресу: Торнвуд Холлоу, Главная улица, 3. Часы работы: будние дни, с 9:00 до 17:00.

С уважением,Эдвард Торн, нотариус»

Мири прочитала письмо дважды. Потом третий раз — медленно, вслух, словно это могло изменить смысл слов.

Дом. Бабушка оставила ей дом.

Она попыталась вспомнить его. Ей было шесть или семь, когда она приезжала туда в последний раз. Каникулы. Лето. Жара. Что-то с садом? Цветы? Нет, не цветы. Что-то другое — яркое, разноцветное. Нитки? Ткани? Она не могла ухватить воспоминание.

И запах. Тот самый запах — лаванда и что-то ещё. Что-то тёплое, сладковатое. Бабушкины руки, шершавые и тёплые, что-то показывающие. Что?

Воспоминание снова ускользнуло.

Торнвуд Холлоу. Даже названия она не помнила. Где-то на севере, в провинции, в том мире, где жизнь течёт медленно и все знают друг друга по имени.

Тридцать дней, сказано в письме. Письмо лежало неделю. Значит, осталось двадцать три.

Мири аккуратно сложила письмо обратно в конверт. Положила в сумочку. Застегнула.

Семнадцать шагов до двери.

Она посчитала их снова, намеренно, чувствуя каждый удар каблуков о линолеум. Звук был гулким в пустом офисе. Одиноким.

Тридцать четыре ступеньки до выхода.

Лестница в здании была старой, деревянной, скрипучей. Третья ступенька снизу жалобно стонала под любым весом. Пятнадцатая проседала справа. Двадцать вторая качалась, если не знать, куда ступать. Мири знала каждую из них.

Лифт сломался в августе и с тех пор не работал. Управляющий обещал починить «на следующей неделе» уже три месяца подряд. Мири подозревала, что «следующая неделя» в его лексиконе означала «никогда», но не имела сил спорить.

На улице дождь усилился.

Мири раскрыла зонт — чёрный, практичный, с одной сломанной спицей, которая торчала под странным углом и делала его похожим на подраненную птицу. Купить новый она собиралась уже полгода.

Поток людей на тротуаре подхватил её, как река подхватывает щепку. Столица никогда не спала, но к вечеру она становилась другой. Дневная деловитость сменялась лихорадочным весельем. Из баров доносился джаз — саксофон, контрабас, барабаны. В окнах ресторанов мелькали силуэты. Такси сигналили, пробираясь сквозь пробки. На углу продавец газет кричал о каком-то скандале в парламенте.

Все куда-то спешили. На свидания, на вечеринки, в гости, домой к кому-то, кто их ждал.

Мири шла домой к пустой квартире.

Четырнадцать минут пешком. Она могла бы взять такси — дождь, всё-таки, — но водители всегда пытались разговаривать. «Ужасная погода, да?» «Куда едем, мисс?» «Слышали про матч вчера?» А у неё не было сил на светскую беседу. На любую беседу. Легче идти пешком, считая шаги, слушая ритм собственных каблуков по мокрому асфальту.

Триста сорок два шага до поворота на Каштановую улицу.

Здесь было тише — жилой район, старые таунхаусы, переделанные в квартиры. Газовые фонари бросали жёлтые круги света на мокрую мостовую. Где-то лаяла собака. В окне на втором этаже женщина укачивала ребёнка — силуэт за занавеской, движущийся туда-сюда.

Мири отвернулась.

Её подъезд. Пять ступенек, облупившаяся краска на перилах, звонок, который не работает с прошлого года.

Замок заедал, как всегда. Она повернула ключ дважды, толкнула дверь плечом, вошла.

Коридор пах старыми коврами и чьим-то ужином — кажется, миссис Патель с первого этажа опять готовила карри. Пряный, острый аромат плыл по лестнице. На двери её квартиры висел вышитый узор — красные и золотые нитки, традиционный орнамент. «Защита семьи», объясняла миссис Патель соседям. Мири вежливо кивала. В столице половина квартир вообще без узоров — и ничего, стоят.

У миссис Патель была большая семья — муж, трое детей, свекровь. По вечерам из её квартиры доносился смех и звон посуды.

Мири поднималась мимо, стараясь не слушать.

Двадцать два шага по лестнице. Её дверь — третья слева, с цифрой «3», которая держалась на одном гвозде и висела криво.

Ключ повернулся. Дверь открылась.

Квартира встретила темнотой и тишиной.

Мири щёлкнула выключателем. Лампочка мигнула — раз, другой — и нехотя включилась, залив комнату желтоватым тусклым светом. Надо бы поменять. Она говорила себе это уже месяц.

Гостиная-спальня-кухня — всё в одном. Двадцать квадратных метров личного пространства. Кровать у стены, застеленная серым покрывалом. Диван у окна — продавленный, с пятном на подлокотнике, которое она перестала пытаться вывести. Крошечная кухня в углу: плита на две конфорки, раковина, шкаф с тремя тарелками.

Функционально. Минималистично. Пусто.

Она повесила пальто на крючок у двери. Сняла шляпку, положила на полку. Стянула перчатки — пальцы были холодными, несмотря на октябрь. Скинула туфли — наконец-то — и почувствовала, как ноги благодарно расслабились на прохладном линолеуме.

На мизинце, как она и думала, был волдырь. Красный, сердитый. Завтра будет хуже. Как всегда.

На столе лежала вчерашняя газета, раскрытая на кроссворде — она начала его два дня назад и бросила на середине. Чашка с присохшими остатками кофе. Блокнот со списком покупок, написанным ровным бухгалтерским почерком:

«ХлебМолокоЯйцаМыло»

Она так и не сходила в магазин. Может, завтра.

Мири села на диван. Пружина привычно скрипнула под её весом.

За окном дождь барабанил по пожарной лестнице. Ритмично, монотонно, как метроном. Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

Она достала письмо из сумочки. Расправила на коленях. Прочитала ещё раз, хотя уже знала каждое слово.

«...единственной наследницей...»«...жилой дом...»«...Торнвуд Холлоу...»«...ваше личное присутствие необходимо...»

Она могла бы не ехать.

Отказаться от наследства — это возможно, да? Наверняка есть процедура. Написать нотариусу, подписать какие-нибудь бумаги, и дом достанется... кому? Она не знала. Может, государству. Или кузену, о существовании которого она не подозревала.

Она могла бы забыть об этом письме так же, как забыла о бабушке. Вернуться к своей жизни. К цифрам, которые сходились. К чаю, который остывал. К семнадцати шагам до двери.

Тук-тук-тук.

Ей было тридцать два года.

Она жила одна в квартире, где не было ни одного живого существа, кроме неё. Работала в офисе, где начальник не помнил её имени. Ужинала одна — если вообще ужинала — холодными бутербродами над раковиной, потому что садиться за стол для одной казалось... пафосным. Или грустным. Или и тем, и другим.

Когда она в последний раз смеялась? По-настоящему, не из вежливости?

Она не помнила.

Когда в последний раз кто-то обнимал её?

Она не помнила и этого.

Что-то в груди сжалось — то ли тоска, то ли что-то похуже. Что-то, у чего она не хотела искать названия.

Тук-тук-тук.

Мири посмотрела на своё отражение в тёмном окне. Размытый силуэт — тёмные волосы, острые скулы, серые глаза, которые коллеги называли «внимательными», а она сама — «подозрительными». Женщина тридцати двух лет. Одинокая. Уставшая. Где-то потерявшая себя и забывшая, где искать.

Неделя, подумала она. Одна неделя.

Съездить, подписать бумаги, посмотреть на дом. Решить, что с ним делать — продать, наверное. Кому нужен старый дом в провинции? Вернуться в столицу. Вернуться к жизни.

К этой жизни.

Она обвела взглядом квартиру. Серые стены. Продавленный диван. Чашка с присохшим кофе. Список покупок, по которому она так и не сходила.

Семнадцать шагов до двери. Тридцать четыре ступеньки. Триста сорок два шага до поворота.

Она знала каждое число. Каждый маршрут. Каждый угол этой жизни, такой предсказуемой, такой безопасной, такой пустой.

Неделя. Одна маленькая неделя.

Что могло случиться за неделю?

Мири аккуратно сложила письмо, положила на стол рядом с газетой. Завтра она позвонит в офис. Возьмёт несколько дней отпуска — мистер Хиггинс будет недоволен, но мистер Хиггинс всегда недоволен, это его естественное состояние. Она посмотрит расписание поездов. Соберёт сумку.

Поедет в это Торнвуд Холлоу, что бы это ни было.

Одна неделя, и всё вернётся на круги своя.

Дождь за окном стучал: тук-тук-тук.

Мири сидела в темнеющей комнате и почти — почти — верила себе.