Узы

Я захлёбывался кровью. Горячая сталь достала меня – полоснула по горлу. Собственные руки душили, отпустили поводья. Копыта давили. Ещё слышал ржание, выкрики и звон металла, когда меня пожирал огонь. Он будто исторгался из раны, и я тонул в нём, погружался в горящую землю.

Обидно не было, только горячо. Война кипела вокруг, менялись образы. Вот уж я не средь своих, чужих или под ногами лошадей, а на пьяном пиру. Злые тени верещали, стонали, хохотали. Захотелось назад, хоть бы обратно на клинок убийцы. Благо, кровавый праздник был недолгим – мгновение или чуть больше, где я запомнил всех. А потом меня забрали.

Точно знаю – не вернулся сам. Мёртвым к живым дорога закрыта, только если за шкирку не потянут из адского котла. Кто это сделал со мной – неведомо. Впору благодарить безымянного добряка. Сперва на радостях чуть дважды не помер. Ведь очутился дома – в своей родной избе. В деревне за три сотни вёрст от проклятой войны с чужаками.

Лада, душа моя, сидела на полу, прислонившись к белёсой печи, и пусто глядела вперёд, будто спала с открытыми глазами. Не помня себя, я жарко обнял её. Только руки прошли насквозь, точно жёнушка туманом была. Или туманом стал я. Изнемогая от страха, всё пытался коснуться. Как ни странно то говорить, ладонь моя исчезала в теле её, а по ощущениям погружалась в тёплый воздух. Ни одной ресничкой Лада не выдавала моего присутствия, будто забыла. Гладил её по голове. Ни волоска ни колыхнулось. Моё мёртвое сердце заболело.

Несколько дней я прислушивался. Бродил по дому, наблюдал за хозяйкой. Мне знакомо здесь каждое натёртое воском брёвнышко, каждая выструганная дощечка. С отцом моим, Царство ему Небесное, сложили избу с нуля. Выходило ладно и споро, даже никто не поранился. Порог нашего дома жёнушка переступила с приданным. Вокруг печи побежали тканные ковры, сундук лоскутным одеялом накрылся, а в красном углу, помимо иконы да свечи, появился расписной рушник.

Лада – завидная невеста, рукодельница. До сих пор поверить не могу, что приглянулся ей, когда как сам мечтал о её улыбке с первой встречи. Семья наша небогатая – плотники. У кузнеца и серебра водится больше, и лицом он вышел. Боле того, нехорошие слухи ходили – женщины в роду нашем вскоре после рождения первенца умирают. В самом деле, пока у соседей семеро по лавкам, у нас уж которое поколение сын, отец да дед. Матери я своей не знал – в родах ушла. Горе это – тосковать без женского тепла. И пусть я сватался, как все, как положено, тайком сразу Ладе признался – не желаю ей участи такой. Не показывал чувств, вёл себя холодно... а она меня выбрала. Любит, говорит, и никаких проклятий не боится. Чудна́я, верит и в ангелов, и в кикимору. Будто со всех сторон её охраняют – так живёт и радуется.

– И тебя сберегут, – улыбалась она мне, вышивая красной нитью оберег на рукаве моей рубахи.

В этой рубахе я в последней битве и сгинул. Совестно – кровью залил, осколками костей распорол под копытами вражьих коней. Попортил любимую вещь. Лада наверняка бы расстроилась. Ей не сообщали о том, что уж нет меня – не приезжал в деревню гонец. В доме нашем уютном словно тень поселилась. Паутина по углам разрослась и уж до печи нагло нити пустила. Пылью покрывалась утварь. Лада, хозяюшка, ничего не готовила и ела редко и неохотно. Даже кошка мышей ловила лениво. Зато меня видела. Ластилась и рядом клубочком ложилась – грела мою неупокоенную душу.

Жёнушку, как проказа какая, тревога в одиночестве сковала. Запрягла и душит. Лада ходила в поля, ухаживала за скотом, да будто из последних сил. В избе теперь холодно и мрачно, и дом мой больше обычного влиял на меня. Я отчего-то боле не мог выходить за калитку. Что диковинно, движения рук моих и даже настроение странно влияло на обиход. Вещи незаметно двигались по моему велению при большом усилии, огонь разгорался и потухал в печи, доски поскрипывали. Даже по стенам научился ходить и сидеть на потолке.

Уж решил, совсем из ума выжил, чёрт этакий, пока Лада не угостила меня. Теперь печальная и слабая, в один момент будто вспомнила чего. Вечером перед сном поставила подальше от красного угла, к которому мне было не подойти, чашку с парным молоком, краюшку свежего хлеба и ягодное варенье. Я не нуждался более ни в дыхании, ни в пище, а ночью голод напал – всё съел. И так приятно стало, хорошо. Захотелось помогать хозяюшке, вырывать её из лап демона уныния. Вспоминая все сказки о святых и нечистых, что рассказывала Лада, дошло, наконец – меня домовым к собственному дому приставили. За что такая радость и му́ка? С душой родимой я, да только никчёмный в своём положении. И рай, и ад это.

Старался, чем мог. Корове копыта чистил и колючки снимал. Пыль с утвари сдувал, выметал, пока Лада в полях. В бане не было банника, о котором любимая сказывала, и я пар ей легчал, чтоб не угорела. Домовой – помощник, а не хозяин. Жёнушка моя кручинилась в томлении, и это мне передавалось. В своём доме я чувствовал себя слабым. Да и человек во мне изнемогал от страдания. Моя красавица, сильная хрупкая женщина, улыбалась только редким гостям из доброго умысла. Оставшись одна, Лада горько плакала. Казалось, не осталось в избе угла, не залитого её слезами. Во сне она выла. Сколько ни гладил по голове, не чувствовала. Я сходил с ума вместе с ней.

Летняя ночь выдалась тёплой и ясной. Война ревела далеко-далеко – здесь не слыхать. Пока други мои проливали там кровь, я бестолочью лежал на печи. Нечисть, злой дух. Лада вместо того, чтобы спать, сидела у лучины и вышивала на полотенце узор. Новые стежки избыточны, но изящные руки будто не могли остановиться. Знаю, её это успокаивает, но покой не приходил.

Она глянула в окно. Мутные разводы стекла протыкали гвоздики звёзд. Одна из них сорвалась с небосвода. От хриплого голоса безутешной жены стало особливо тоскливо:

– Где ты? Я хочу с тобой. Хоть в ад. Милый, больше не могу.

Укрыв лицо полотенцем, захныкала. Так слабо, что боялся, сейчас действительно дух испустит, как я. Спрыгнул с печи, задержал руки на её плечах, будто мог обнять.

– Душа моя, я здесь! Не отчаивайся, не загадывай такого!

В чудеса верить не привык, пока оно не случилось со мной. Не может ведь падающая звезда исполнить желание? Ещё и такое страшное. Вскоре мне и стало по-настоящему страшно. Будто снова очутился на войне. Мечусь в поиске врага. Мурашки по спине, как стрела в неё целится. Я обошёл печь – ничего не нашёл. За окном тоже никого, хотя чувство, словно целая орда несётся к нашему дому. Сердце в груди ожило и галопом зашло. Кошка зашипела, шерсть её вздыбилась. В дверь постучались.

– Не ходи!

Лада не слышала меня. Разумеется, не слышала. В жалкой попытке я хватал её за одежду. Руки просачивались сквозь ткань, зато юбка по умыслу моему зацепилась за гвоздь, как нарочно вырванный из половой доски. Не сумев аккуратно высвободится, Лада дёрнула, разрывая подол. Настойчивый стук повторился. По моему велению в горнице под ноги любимой упал веник, сорвался с лавки и разбился глиняный горшок. Жёнушка уж было испугалась, оробела, но тут за дверью раздался голос:

– Душа моя, открывай!

Лада застыла. Я тоже. Это был мой голос.

Скрипнули петли. Свежесть ночи и луговой травы хлынула в пыльную тёмную избу. Звёзды россыпью мерцали на синем небесном полотне. Но веселее прочих – глаза. Мои глаза. Я, здоровый и румяный, стоял на пороге и лукаво улыбался.

– Впустишь?

«Вурдалак!» – ужаснулся я.

Лада сказывала – они спрашивают разрешения, прежде чем войти в жилище. Вот только не помню, чтобы они повторяли внешность живого, как оборотень. Хотя я умер… Запутано всё у нежити! Вот бы у жёнушки спросить, но она уже кинулась на шею того, кто притворялся мной. Меня чуть не вывернуло наизнанку, как нежно он обнял её. Как позволил ей плакать от радости на своём плече. Почему так? За что?!

Я чувствовал себя полудохлой собакой на цепи. Уже побывал в аду и в ночном госте учуял потустороннюю сущность. Перебирал в памяти истории Лады о бесах, русалках и прочих, но не мог понять, кто передо мной. От него разило силой, как от табуна лошадей. Он пах пламенем. Сразиться с ним такому ничтожному домовому, как мне, значит пойти на смерть. И я пошёл широкими шагами.

Нечистый зыркнул, и меня точно огненным шквалом отбросило к стене. Будто я правда из плоти и крови. От удара и жара аж в голове помутилось.

– Ба, да тут поселился барабашка! – наигранно удивился неизвестный, мягко отстранив мою жену от себя. – Поди житья не даёт?

Лада, прижимая дрожащие руки к губам, любовалась мужем. Как не в себе, произнесла невпопад:

– Просто… дом запустила…

– Ну ничего. Хозяин вернулся. Отныне ладно пойдёт.

Поднимаясь на ноги, я крикнул:

– Сгинь, нечистый!

Острая жгучая боль тут же парализовала меня. Рухнул на колени, прижимая руки к горлу. Кровь не текла, но словно калёная сталь снова режет глотку. Несмотря на это, не оставлял попыток подняться. Сковало, как в трясине. При жизни я был славным воином, а теперь…

– Покойно, хилый дух, – повелел мне оборотень. – Не тронь.

Задавило демоническое могущество. Вурдалаки так не умеют. Трясло не столько от накинутых невидимых уз, сколько от беспомощности. Я молился всем богам, чтобы дозваться:

– Лада! Гони его!

– Ты кого-то видишь? – пугалась жёнушка, обращаясь к незваному гостю.

– Не бойся ничего. Я теперь с тобой.

Не отпуская её рук, как какой-то плуг, неизвестный толкал Ладу вглубь дома. Кошка с шипением кинулась ему под ноги. Тот её нещадно пнул, и она, бедняга, мяукая, нырнула в подпол – зализывать раны. Хозяйка этого даже не заметила. Верно зачарованная, не спускала глаз. Когда-то она так смотрела на меня, а теперь я должен наблюдать её гибель. Проклятие нашего рода. Моя жена сейчас умрёт от рук какой-то твари. Это невыносимо!

С демоническими отродьями не договориться. Лик с красного угла зрел равнодушно. Верно связанный по рукам и ногам, я не мог пошевелиться. Но Лада ведь знает так много о нечисти! Не может сплошать – повестись на внешность.

Однако демоны известны искусством обмана. А когда душа уязвима, ей особенно легко управлять. Вот и теперь, ведя жену мою словно в танце, чужой плёл свои сладкие речи:

– Истосковался. Не рада?

– Я… – спохватилась, – да ты ж с дороги! Умаялся. Пожди, сготовлю, печь стоплю.

– У нас мало времени, – он всё держал её запястья в оковах своих рук. Перешёл на полушёпот и, не умолкая, норовился поцеловать то в щёку, то в губы. – Я сбежал. Воевода не знает, что я здесь. Мне нужно схорониться на три дня. Являться могу только ночью.

Меня как кипятком окатило:

– Лукавый, будь ты проклят!

Тот забавлялся. А Лада терялась. Искала что-то в родных глазах.

– Сбежал? Как же… не понимаю.

Он толкнул её на сундук, накрытый одеялом. Наше ложе.

– Сама меня желала! Али враки – не люб боле?! Другого нашла? Так уйду до рассвета и умру на поле боя.

– Нет! – она поймала его за руку, прижалась щекой. Заплакала. – Нет, милый, я тебя ждала! Не верю, что это ты.

Вот именно, как она могла поверить? Я на неё никогда голос не повышал и такую гадость ни за что бы не сказал. Даже сейчас не испытывал ни укола жадности, будто моё забирали. Отчаяние, боль и ужас рвали душу.

Ночной гость походил на жестокого господина, упивающимся горем и раболепием наложницы. Схватил Ладу за горло. Полез к ней на сундук, улыбаясь да приговаривая:

– Другое дело, – в поцелуе укусил за губу, пуская кровь. – Не говори никому обо мне, иначе больше не приду.

Неизвестный стянул с Лады рубаху. Хватал за волосы, припадал к тонкой шее жадно. Кровь не пил, на куски не разрывал. Она была нужна ему живая. Как женщина. Что крольчиха под волком, металась, непривыкшая к грубости. Вроде и боялась, и вроде тянулась. Попыталась обнять, гладя ладонями по его обнажённой спине. Он вздрогнул, схватил за руки и прижал по обе стороны от её головы. Я пригляделся. Чудовище в моём облике сгорбилось над Ладой, и единственная его примечательность едва заметна. Лопатки выпирают, а позвонки – нет. Он не позволил ей этого ни увидеть, ни прощупать. Я будто во сне наблюдал за нашей семейной парой со стороны. Вот только в этой ночи не было сердечного тепла. Лишь демон, что мучал мою любимую.

Лада проснулась глубоко за полдень. Еле как доползла до бани и всё такая же, нагая, полулежала на полке. Выпила ковш воды. Вернее, пару глотков, потому что в дрожащих руках выронила, разлив, и больше не смогла поднять. Я мечтал, чтобы она поела. С нашей последней встречи исхудала, стала совсем тростиночка. В белом свете крошечного окошка жена казалась мне нездорово бледной, будто отлитой из воска. Губа её искусана до крови, на мягких местах и запястьях расцветали жёлто-пурпурные синяки.

– Я убью его, – обещал я Ладе, сидя у её ног. – Только помоги мне, пожалуйста. Скажи, как. Почему ты меня не слышишь?

Лада будто прислушивалась. Не поднимая головы, так до вечера и пролежала в задумчивости. То хмурилась, щурилась, то прикрывала глаза и роняла слёзы. Я узнал в том стыдливость и не нашёл причину.

Я тоже усердно думал. Перебирал в памяти все её сказки. В сердечной буре идея порой приходит внезапно – молнией в небе. И я вспомнил наш случайный разговор с моей тогда невестой. Были заигрыши, мы с ней веселились, точно малые дети. Катались на санях, гуляли по берегу реки. Она попросила никогда её не оставлять, потому что к жёнам, что тоскуют одни, может прийти огненный змей. Я уж было польстил тогда себе – Лада просто хочет разжечь во мне ревность для укрепления чувств. Но теперь это всё было всерьёз.

Вспомнил, что смог. Огненный змей падающей звездой чертит небо и залетает в дымоход. Ничем змея от человека не отличить, только если не провести рукой по спине. У него не прощупывается позвоночник. Является к женщине в облике благоверного, соблазняет. После нескольких ночей с нечистым жертва слабеет, теряет рассудок и накладывает на себя руки.

А самое скверное – не помню, как огненного змея одолеть. По-хорошему, святость поможет, да я сам из ада недавно вылупился. Куда уж мне? В памяти всплыло только одно – глупое. И глупое это я собирал в дальнем углу двора. Благо, в руки оно укладывалось.

Опускались синие сумерки, и Лада, спохватившись, перебралась из холодной бани в избу. Глубокой ночью, когда луна освещает землю, я встретил незваного гостя на крыльце.

– Когда ж пройдёт молва, что я того боюсь? – с издёвкой спросил он у меня.

Я стоял недвижим с букетом колючего репейника и одолень-травы. Ежели не работает – голыми руками порву. Здесь полягу, да не пущу.

– А ты уже лежишь. В крови и лошадином навозе, – ухмыльнулся мне змей, верно мысли читал. Это очень неприятно. Вообще скверно, когда твоё отражение тебе злейший враг. – Отойди, мёртвый. Ты смешишь меня.

– Я защищаю этот дом. Уходи.

– Защищаешь? – тот склонил голову, как делают скоморохи. – Признаться, мне вдвойне веселее наблюдать за тобой, когда твою жену беру. Потешь! Пригрози, что сделаешь?

Толстые стебли под моими пальцами с хрустом сломались. Нечисть с моим лицом выжидающе сложило руки на груди, как какая-то склочная девка.

– Чем откупиться от тебя? Чего хочешь? Души моей?

– Да ты уже наш. Будь смирным, домовой, и, может, я её терзать недолго буду, – он прошёл сквозь меня. – Хотя твоё косомордие забавляет страшно.

Змей тихонько постучался в дверь. Я проскользнул через неё, как воздух, чтобы проверить Ладу. Она стояла на слабых ногах, опираясь о стену.

– Душа моя, открывай, – тихонько позвали её с улицы.

Я буквально погрузился в женское тело:

– Нет, прошу тебя, не ведись. Не надо!

– Здесь гонец бродит, – снова стук и тихое в щёлочку, – меня ищет. Найдёт скоро.

Лада как очнулась. Отворила. Руки её тряслись от страха и слабости. Змей потешил её улыбкой, будто и не мучил недавно.

– Да ты, верно, смерти моей хочешь. Держишь за порогом.

– А где же ты прячешься? – осторожно спросила она.

– Так в кузне.

Он сделал шаг к ней, но она, прикрываясь руками, отстранилась:

– Нет, милый. Помолись сперва.

Змей вскинул брови. Лада указала на красный угол.

– Вернулся живой. Я Бога благодарила, и ты благодари.

У ночного гостя в недовольстве дёрнулась верхняя губа, да не поддался:

– С чего бы хозяину то делать? Посторонним следует. Не в себе ты, душа моя. У тебя болезный вид. Тебе бы прилечь, а я чаем напою.

Он нежно коснулся пальцами её бледного лба, собираясь погладить, а она перехватила его руку.

– Сделай милость, надень это.

Как от огня, он отшатнулся от нательного крестика, что она протянула ему. Отошёл.

– Ай да краса! – хвалил я любимую, пусть и не был услышан.

Только злое выражение лица нечистого мне не пришлось по душе. В конце концов, он демон, а она – слабая смертная женщина.

– Что ты издеваешься надо мной?! Чужое под нос суёшь!

Подошёл, оттолкнул её руку, и крест, сорвавшись с пальцев, улетел под печь. Я попытался дотянуться до него, но чем ближе был, тем хуже становилось. Меня точно выкорчёвывало и выжигало. Такому, как мне, нельзя освящённое брать.

– Совсем баба из ума выжила! За кого принимаешь?

Лада оторопела. Я никогда не кричал на неё. Никогда не бил. Странно видеть со стороны, как страшен в гневе.

– Помешалась на своих чертях! Может, хочешь, чтобы тебя бес какой под себя подмял? – он схватил её за локоть, дёрнул на себя. – Так я могу! Хоть дурь из тебя выбью!

Прошлой ночью он выпил силы Лады, и достойного сопротивления она оказать не смогла. Он швырнул её, в падении ударилась о стол. Пусть я был скован демонической силой, меня колотило от ярости, и дом отозвался. В печи ни с того ни с сего вспыхнул огонь. Все предметы в избе подскочили да повалились. Мне казалось, каждое бревно застонало и заскрипело. Но змей вместо того, чтобы напугаться, только торжественно вскинул руки.

– Видишь, что натворила?! Сказками своими приманиваешь в наш дом злые силы, – поднял её с пола, уложил на стол. – Воображай, кого вместо меня хочешь? Водяным тебе быть или лешим?

Я думал, что огненный змей своё злое дело творит тихо и подло. Так, чтобы обманутая жертва купалась в любви и ласке. Но такого в греховной страсти было мало. Лживый будто старался притворяться хоть немного нежным, но тёмная сущность брала над ним верх. Я знаю, когда жена не хочет близости. В те моменты никогда не склонял и не настаивал. Но змею было всё равно. Он пришёл за своим и забирал это.

Как человек я Ладу уже похоронил. Однако чутьё домового подсказывало мне – хозяйка жива. Мне ещё есть, кого защищать. Она так и лежала на столе недвижимо. Я пытался разбудить её. Всё в доме уронил и разбил. В итоге печь растопил и любимую одеялом накрыл, чтоб не замёрзла. Раненная кошка ластилась, просила лечения. Вот только не в силах мне ей тогда помочь. Я был в трауре.

Когда вечерело, жена, наконец, открыла глаза. Я склонился над ней, погружая свою руку в её, и слушал слабое дыхание. Всё бы отдал, чтобы снова прикоснуться по-настоящему. Точно во сне Лада зашептала:

– Милый, прости.

Я плакал без слёз. Сердце моё вздрагивало от каждого слова.

– Это не ты. Как мне прогнать его? – свернулась в калачик. – Я без тебя слабая. Где ты? Почему меня не слышишь?

– Слышу!

Я говорил с сумасшедшей, пока она вела беседы с самой собой. Но мне нравилась иллюзия диалога.

– Только с тобою сильная, – Лада слабо улыбнулась. – Вернись ко мне. Помоги.

Я присмотрелся к ней по-новому. Волнение и спокойствие смешались во мне. Безумная идея и искреннее желание толкали на злодеяние. Ведь я злой дух, а, значит, могу…

Ладонь моя осталось в ладони Лады. Я надел чужую руку, как перчатку, и не снимал. Наклонился, лёг на хрупкую спину и окунулся в ласковое тепло. Будто, наконец, сбежал в протопленную избу от лютой стужи. Чувства сделались избыточными и ошеломляющими. Кровь побежала по венам, сушила жажда, сосал голод. Ломота в теле звенела и подрагивала. Только всё это было не моё. Это чувства Лады, а я их нагло присвоил вместе с телом. Но так близко к ней… в ней мне сделалось бесконечно хорошо. По-настоящему дома. И она это, разумеется, заметила. Сперва испугалась сего странного явления, но наша взаимная немая радость едва не порвала раздвоившееся сознание. Это было так невероятно, что словами не описать.

Без всяких разговоров, она передала мне власть. Сама затихла, прислушиваясь. Наконец, она может встать за мной и боле никого не бояться.

В женском теле чудно́. Непривычно и неуравновешенно, а не как в мужском. Но что ещё хуже – чудовищная слабость. Я еле как сполз со стола. Нечистый выпил мою любимую почти до дна, и сегодня явится за последней каплей, чтобы потом разбить пустой сосуд об пол. Пока полз по дому, чтобы всё запереть, трижды упал. Просто ноги не носили, а в руках словно вёдра с водой.

Когда подпёр печную заслонку ухватом, в дверь постучались.

– Пришёл твой час, душа моя!

Я скрыл наготу за рубахой, чтобы согреться. Пусть долбится сколько угодно – не видать ему больше Лады. Ночной гость всё стучал и стучал, а потом наступила пугающая тишина. То ли чутьё домового, то ли простое человеческое предчувствие отогнало меня поближе к красному углу. Благо, в смертном теле мне это далось немного легче.

Словно тараном с одного удара выбило печную заслонку, укреплённую ухватом. Он просто разлетелся на две половинки, а железный лист, выкованный нашим славным кузнецом, смялся, как льняная ткань. Из столпа пламени, вырвавшегося из печи, выползал змей, всё в том же моём обличии. Довольный и гордый герой-любовник.

– Огня не боюсь. Я им рождён.

Я молчал, притаившись в углу. Даже ничем не вооружился. В сказках нечисть побеждают либо истинной верой, либо хитростью. Дьявола трудно обмануть, а я и не собирался. У меня в качестве щита только правда.

Змей подозрительно глянул на Ладу. Смущало его или что она ещё может стоять на ногах, или что не боится.

– Думала, замки́ меня удержат?

– Что ты, нисколько, – произнёс я женским голосом. Жена держалась за душу мою, поддерживая. – Вот только тебя тут не ждали.

– Да полно! Моя ты уже.

Подкрадываясь, как кошка к птичке, нечистый всё пытался найти что-то на лице своей жертвы. Поймал за плечо. Больно. Хватка медвежья, а печёт, как от костровых углей. Я только усмехнулся:

– Вот ты какой, блуд неразборчивый? На мужика позаришься?

Змей остолбенел, будто я, наконец, заколдовал его. Чуть склонил голову, зыркнул исподлобья.

– Не понял.

– Что не понял? Хозяин вернулся. Сгинь.

Он внимательно посмотрел на меня. Вернее, не на меня. Смятение так и плясало в его глазах чертями. Могу понять. Тело то женское, а под личиной сейчас мужчина. Лады за моим разумом не видать, я её укрыл.

Змей отшатнулся:

– Удивил, домовой, – и ушёл, как ни в чём ни бывало, притворив за собой дверь.

Жена подала голос:

«А ведь верно! Его же удивить можно. Так одна разыграла свадьбу между братом и сестрой, и змей сгинул».

«Так что же ты молчала?»

«Так только вспомнила. Хорошо сложилось. Сердишься?»

Я ухмыльнулся её губами:

«Глупая».

«Не уходи, пожалуйста».

«А я всегда буду с тобой. Рядом. Тебе жить надо».

Я оставил чужое тело. К печи отошёл. Лада смотрела по сторонам растерянно. Улыбнулась, наконец, счастливо:

– От дурной же ты!

Теперь, ведая о моём присутствии, у Лады на сердце легче стало. Пусть и не сберегся я в физическом воплощении, духовно мы рядышком были, оттого оба радовались. Конечно, истосковавшись, я к ней в голову иногда забирался, но ненадолго, сколько бы она ни просила. Нехорошо так чужую душу теснить, тем более мёртвому. Она раствориться может.

В доме всё ладно пошло. С хозяйством любимая теперь справлялась хорошо, а я ей был верным подспорьем. Она каждую ночь оставляла мне угощение у печи, и я делался сытым и довольным. Кошке правильно кости срастил, помог телёнка от коровы нашей принять. У нас даже появились куры. Да и не только куры, пусть история и нехорошая. Куры водились прежде у соседки. Муж её со мной на войну ушёл, да тоже не вернулся. Она без него кручинилась, потому что ребёнка под сердцем носила и в одиночестве родила. Деревенские сплетницы жалели её, сказывали, будто из ума баба выжила. Говорила с пустотой, благоверным называла, худела на глазах. Жена моя проведать её пошла, да нашла повешенной. А в светлице – малышка в люльке. Крошечная совсем, слезами заливается. Догадавшись, что вдову змей огненный до черты довёл, Лада не смогла пройти мимо беды – малютку как свою приняла. Стала ей доброй мамой и в заботе о ребёнке словно расцвела. А мне было только в радость беречь свою семью. Первый раз за множество поколений у нас в роду появилась доченька.