В августе сорок второго. На берегах Волги...

Здравствуй, здравствуй, дорогая Мари! Отправляю к вам это письмо через нашего раненого, Савельича, который едет домой в вашу сторону, а не по военной почте, поэтому буду с вами честен.

Я пишу вам из бескрайних приволжских степей. Солнце здесь, несмотря на приближающуюся осень, всё ещё палит нещадно. Неубранные поля пшеницы колоссятся перед нашими позициями, периодически разрываемые снарядами врага.

Наша часть стоит ещё на второй линии, но скоро, совсем скоро, говорят, начнётся фашистское наступление. Поэтому я пишу тебе, Мари. Как же вы там? Не замёрзли ли? Хватает ли еды? Как там наша маленькая София? Поцелуй её за меня, пожалуйста. Я не знаю, вернусь ли я, но ты береги её!

Со мной всё хорошо. Я жив, меня бережёт Бог. Там, где убиты были мои товарищи, я выживал. Нам всего хватает. Жду возвращения домой, к вам с Софией... Жду, когда закончится наконец эта война. Жду, когда наконец мы победим фашизм! Поэтому в этом письме, моя дорогая Мари, я расскажу тебе одну историю, которой не делился я долго ни с кем.

***

Как сегодня я помню тот день. Стояло чуть морозное февральское утро тысяча девятьсот девятнадцатого года. Мне было то ли семь, то ли восемь лет. Тогда я только вышел на крыльцо нашей избы, и картина, открывшаяся мне тогда, поразила меня до глубины души. В самом сердце деревни, на нескольких облезлых тополях, возвышавшихся над нашим поселением, висело три человека. Староста Михей и два его охранника, недавно присланных из пригородов Царицына.

В ту ночь баба Марихен велела мне ни за что не выходить из дому, спать и не шуметь. Оказалось, в наше село въехало человек десять казаков, которые ночью, в шуме и гаме повесили красное руководство деревни и заняли её. Теперь трупы колыхались на ветру. А казаки, полупьяные, валялись в домах крестьян.

Вдруг увидел я, как к деревеньке нашей приближается с севера ещё один огромный отряд на лошадях. Мой отец тотчас же вернулся домой и вышел с ружьём, повелев мне закрыться дома с бабушкой. Но любопытство не оставляло меня. Кто же едет опять? Казаки?

Отряд кавалеристов без опознавательных знаков вскоре ворвался в деревню. Я, стоя на крыльце, наблюдал за начинающейся трагедией. Казаки, вынув шашки, бросились на новых наших "гостей". Отец выстрелил во всадников.

В суматохе боя я ускользнул в дом и начал наблюдать из окон. Баба Марихен тихо плакала. Всадники же постепенно брали верх.

— Бей белых! — послышался из-за окна возглас одного из них.

Штык другого всадника, на чьём рукаве красовалась красная ленточка, уже пронзил грудь моего отца. Казаки отступали. Я бросился в руки бабушки, она обняла меня, и вместе мы начали тихо плакать.

Вскоре запылала церковь и некоторые дома. Запах гари проникал везде. К деревне слетелись толстые чёрные вороны. Они злобно кричали над трупами.

***

Вот, сейчас, Мари, я снова здесь, в Поволжских степях, пока вы выживаете в холодной Сибири. Знаешь, говорят, фашисты пишут на своих танках "Gott mit uns¹", но я знаю, что Он не с ними. Разве может ли быть Бог с теми, кто убивает миллионы людей, с теми, кто морит голодом в концлагерях невинных, кто совершает зверства повсеместно?

Нет, Мари, нет. Бог здесь, с нами, даже если наши красные командиры отказываются признавать то, что Он есть. Бог здесь, с нами, и я верю, моя дорогая, что Он поможет нам выиграть. И главное, чтобы Он помог и вам. Берегите себя, пожалуйста. Ради меня.

Ваш Арнольд.

¹ (Нем.) — С нами Бог.