В должности

Я люблю летать над островами: с высоты они похожи на валуны, поросшие пышным изумрудным мхом; у одних кайма из песка – гладкая, кремовая; у других на зазубренных остро-скалистых краях налипли клочки белой морской пены. Вблизи суши, на небольшой глубине, в прихотливом рисунке темнеют пятна водорослей, а чуть дальше разверзается густо-синяя пропасть.

В лицо бьёт сильный свежий ветер, но на ярком солнце тепло.

Попадаются чайки. Я приближаюсь к одной из них, любуясь её полётом, но ей совершенно нет до меня дела – она кружит в воздухе, сосредоточенно глядя вниз. Я смотрю туда же и вижу рыбацкую лодку. Потехи ради я даю ей пинка, и она смешно опрокидывается вверх дном.

Среди плавающих на поверхности ящиков и бочек выныривает человечек.

– Выходите, пожалуйста, – раздаётся откуда-то негромкий голос.

Я непонимающе кручу головой, чувствуя, как кто-то крепко, но аккуратно берёт меня под руку и начинает куда-то тянуть.

Мои ноги шагают сами по себе, и я только с интересом отмечаю, что они ступают по чему-то мягкому и красному

– Почему такой газон? – спрашиваю я в ту сторону, куда меня тянут.

Никто не отвечает.

Встревожась, я вглядываюсь – какой-то здоровенный малый в тёмном костюме. Робертс?

– Робертс будет через два часа, сэр, – отвечают мне, хотя я как будто молчал.

– Странно, – говорю я, задумываясь. – Обычно это Робертс.

Обычно это Робертс тот, кто не даёт мне летать над островами. Я бы с удовольствием делал это чаще, но никогда не знаешь, где очутишься: иногда я сижу в каком-то тесном чулане, толкаемом то влево, то вправо, и постоянно хочется встать и выпрямиться; иногда я вижусь с друзьями за обедом или на празднике – со всеми приходится говорить и жать руки, и хоть это и весело, но я быстро устаю, потому что друзей у меня очень много.

И вот только присядешь отдохнуть, устроишься поудобнее и взлетишь в небо над океаном, так, кажется, через пять-десять минут вдруг опять оказываешься где-то в другом месте, и всегда я при этом слышу: «Сэр, это Робертс».

Впрочем, я на Робертса не обижаюсь. Он очень внимателен ко мне: постоянно спрашивает, удобно ли, не холодно ли, не проголодался ли я. Он, к слову, чудесно готовит всё на свете: яичницу с беконом, молочные каши, сэндвичи, стейки, шницели, печёный и жареный картофель, мороженое, джем, торты, лимонады, конфеты, кофе, шампанское… Нет, я путаю: всё это я его прошу приготовить, но он всякий раз заводит скучную беседу о здоровой пище, и я получаю разваренные овощи с почти безвкусным птичьим мясом.

Один раз я очень просил налить мне виски, но Робертс снова упёрся, и я бросил в него куриной котлетой. Тогда он отказался включить мне вечером «Звёздный флот». Потом мы всё же помирились: я сказал, что больше так не буду, а Робертс открыл мне банку пива.

Иногда он просит меня помочь с его работой, да так часто, что я один раз ему сказал, что делаю больше него самого. Смешно, но Робертс ужасно стесняется говорить со сцены и всегда просит его выручить.

– Куда мне с вами тягаться, сэр, – говорит он со вздохом. – Люди больше любят слушать вас. Вот, смотрите. Нужно прочесть, что тут написано. Три странички – немного, правда? Не торопитесь, особенно на длинных словах. Когда закончите, не уходите – мне сказали, мои коллеги хотят вас кое о чём спросить…

– Меня? О чём?

– Да всё о том же, – улыбается Робертс. – О вашей любимой теме – политике.

Я тоже улыбаюсь:

– Да?

– Конечно! Кстати, вы ведь читали об Арктических кризисах? Как лучше поступить нашей стране?

Я призадумался: я и в самом деле много чего и читал, и смотрел, и слушал, но все мысли как-то разбегались и разлетались в стороны, как птицы, когда хочешь подойти к ним поближе.

– Ну-у… – начинаю я, морща лоб. – Я думаю, что мы – сильные, а сила – значит, ответственность…

– А ещё мы – хорошие, – вставляет Робертс.

– Да-да, только не сбивайте меня. – (Вот любит он влезть!) – Если мы хорошие, то думаем не о нас одних, а… обо всех странах… об интересах мира и человечества, – продолжаю я, увлекаясь и гордясь тем, как складно у меня выходит. – И раз уж мы имеем силу, то не можем оставаться в стороне – быть безответственными – когда мир стоит на краю пропасти. Мы… обязаны употребить нашу силу во благо всех народов, ради обеспечения справедливого и разумного пользования природными богатствами. Такова наша миссия.

«Сила во благо…» Эти слова будят что-то в душе: что-то яркое и яростное топчет что-то тёмное и изломанное, одинокий крик тонет в аплодисментах, спасатели в ярко-оранжевой униформе разбирают металлические обломки, а я говорю: «Он был достойным сыном своей страны», но думаю о другом – о чём?

Робертс, сидящий в соседнем кресле, наклоняется и пожимает мне запястье.

– Чудесно, сэр! – говорит он с чувством. – Чудесно!

Один раз я решил его немного разыграть.

Я закончил читать очередную бумагу и взглянул на Робертса, ожидавшего меня в стороне – с таких выступлений мы всегда уходили вместе. Но в этот раз я никуда не шёл, а всё стоял на сцене.

Робертс тоже глядел на меня и, кажется, беспокоился. Коротким жестом он указал на выход.

– Ребята, а у меня новость! – заговорил я в микрофон, поворачиваясь к залу и с трудом удерживая смех. – Я ведь тут только на подмене! Это он должен был читать…

Я обернулся в сторону Робертса, собираясь поднять руку, но, во-первых, Робертса там не было, а во-вторых, вдруг загремела музыка, и у меня мгновенно разболелась голова.

У меня есть и своя работа – я подписываю бумаги. Уже и не помню, сколько я этим занимаюсь, но, очевидно, очень давно: когда я сам начинал младшим клерком в аппарате окружного суда, все стучали на пишущих машинках.

Тут Робертс, выступая организатором, помогает уже мне: он без конца с кем-то говорит по телефону, к нему постоянно подходят разные люди, а потом он приглашает меня в кабинет, где на столе лежат красивые синие и красные папки с золотым тиснением. Напротив стола всегда стоят несколько человек с камерами (я как-то спросил Робертса, зачем они нужны – он ответил, что это требование закона): они непрерывно снимают меня, пока я иду к столу, сажусь в кресло и не спеша проставляю свою подпись на бумагах в папках, услужливо подкладываемых другим сотрудником.

Честно говоря, я и сам забыл, что именно мне приходится подписывать, и однажды спросил об этом Робертса.

Он улыбнулся.

– Сэр, не переживайте, – сказал он, кладя руку мне на плечо. – Это формальности. Все документы тщательно изучены комиссиями других отделов, от вас требуется лишь визирование.

Я спросил, о каких именно отделах идёт речь. Робертс вздохнул и начал объяснять, нагромождая друг на друга пленумы, кворумы, палаты, сессии, конференции, департаменты, электораты, вотумы, так что я скоро совсем запутался, и попросил перестать.

– Робертс, я… я вас прошу подготовить мне письменный отчёт… о моих полномочиях, – сказал я неуверенно. – Мне хотелось бы иметь представление… возможно, необходима оптимизация…

– Непременно, сэр, будет сделано. А сейчас, пожалуйста, пойдёмте к машине – мы едем на встречу с гостями из очень далёкой страны.

Гостей я люблю, тем более что они тоже любят поговорить о политике, вернее, мне их пересказывают, потому что часто у них такой жуткий акцент, что ни слова не разобрать.

Иногда у меня бывает необычная посетительница – приходит, посидит, взглянет на меня и начинает плакать.

Мне становится неудобно – почему эта женщина плачет? Из-за меня?

– Простите, мадам… – обращаюсь я к ней, пока она всхлипывает и утирает покрасневшие глаза платочком.

На меня находит странное чувство.

– Мы, кажется, знакомы?..

Вдруг она вскакивает с кресла и с рыданием бросается ко мне, но её удерживают невесть откуда взявшиеся парни в тёмных костюмах.

Я беспомощно оглядываюсь и с облегчением вижу приближающегося Робертса.

– Робертс, что с этой женщиной? Не понимаю…

– Ничего, сэр, ничего, – говорит он, провожая взглядом мою гостью, которую силой выводят из комнаты. Рыдания и неразборчивые крики пропадают за плотно закрывшейся дверью. – Ваша родственница. Она немного нездорова и, похоже, ей больше не стоит приходить.

Я гляжу на огонь в камине, где с каким-то сочным треском распадаются прогоревшие поленья. Родственница? Наверное.

В памяти проступают и расплываются неясные картины, будто отражённые в мутной воде: церковь, полная народу, старый колёсный пароход, скамейка у парковой дорожки, кровать с балдахином, вертолётная площадка, больничный коридор, разнообразные залы и городские площади, опять полные народу… Всё это чем-то скреплено, чем-то одним, но я никак не могу вспомнить, чем, и сначала раздражаюсь, а потом чувствую усталость.

В комнате полумрак, только от камина льётся красноватый свет, плещущий на пол и стены. Тепло.

– Сэр?

Чья-то рука касается моего плеча. Я поворачиваю голову и вижу Робертса – он наклоняется ко мне.

– Сейчас придёт врач по поводу вашей бессонницы, – говорит он, не убирая руки. – Я включу лампу, не возражаете?

Я молча киваю.

Робертс отходит и щёлкает выключателем торшера. Пышный тканевой абажур кобальтового цвета украшен пёстрым гобеленом с птицами. Я мельком взглядываю на него, и в голове проносится – «Агата».

В кресло напротив садится человек в строгом костюме и с маленьким пакетиком в руках.

Снова что-то вспоминается, но тут же пропадает, как завиток дыма.

– Это вы сейчас плакали? – спрашиваю я человека в кресле.

Секунду он медлит с ответом, глядя куда-то мимо меня:

– Нет, сэр, не я.

Говорит он тоже медленно.

Человек не спеша извлекает из пакета ампулу со шприцем и кладёт их на столик возле кресла. Потом он какое-то время неподвижно сидит, по-прежнему избегая смотреть на меня.

– Что-то не так?

Я оборачиваюсь на голос: оказывается, кроме меня и человека в кресле, в комнате ещё трое – они стоят у окна, и я не вижу их лиц.

– Робертс? – спрашиваю я на всякий случай.

– Он отлучился, – отвечает тот же голос. – Ещё раз – что-то не так?

Человек в кресле встаёт и подходит ко мне. Не говоря ни слова, он расстёгивает пуговицы на рукаве моей рубашки и обнажает руку по локоть. Затем он открывает ампулу и, снова помедлив, набирает в шприц её содержимое.

– Я, если честно, не люблю уколы, – говорю я с робкой улыбкой человеку, пока он подносит иглу к коже.

Но всё проходит быстро и совсем не больно.