В его волосах луна

Тихий шелест прибрежного камыша поёт свою вечную песнь. Луна, глядящая с небес насмешливым огромным глазом, серебрит обсидианово-чёрную гладь воды, подобную громадному холодному зеркалу; ветер шумит в ветвях, перекликаясь с тихим голосом ночной птицы.

"Что ты делаешь здесь, человеческое дитя?" — шепчут ветви плакучей ивы.

У Келли дрожат руки, и ведро стучит его по коленям на каждом шаге, но он упрямо идёт вперёд, стараясь не слушать, о чём поёт тьма. Нет идеи хуже, чем отправиться к берегу проклятого озера в самую колдовскую ночь лета, но мать велела принести воды для больной сестры, а до деревенского колодца куда дальше, чем до Лох-Морар.

Вот уже выступает из темноты берег, озарённый луной, вот и тёмная вода, густая, точно мазут, колышется у ног. Келли торопится, заходит в неё по лодыжки, вздрагивая от холода, звонко плещет ведром, погружая его во тьму. Но, вернувшись на берег, уйти не успевает — в хрупкой серебристой дымке ночи раздаются голоса, от которых по спине бегут мурашки и судорога сводит тело, заставляя замереть на месте.

Келли глядит, не смея отвести взгляда: вот лодка, похожая на свёрнутый лист гигантской кувшинки, влекомая тройкой прекрасных жеребцов с серебряными гривами, скользит по стеклу вод, становясь всё ближе — это Речной бог Авиаль объезжает свои владения. С ним и в свите его девятью девять маленьких фей, чьи звенящие голоса наполняют воздух звуком, подобным дребезгу бубенцов:

Дин-дин-дон, дин-дин-дон,

Льётся колокольцев звон.

Кто пришёл к моей воде,

Я того возьму себе.

Тихий напев плывёт над водой, и звенит смех эльфов из свиты Озёрного Владыки, и звучат дудочки из прибрежного камыша. Следует зажать уши, закрыть глаза, так учила Келли бабушка, но он смотрит и слушает, задыхаясь от восхищения — Речной бог прекрасен так, что словами не описать.

Дин-дин-дан, дин-дин-дан,

Плещет в берега вода —

Кто пришёл, тот мне отдан,

Нет ему пути назад.

Мягко тыкается нос дивной лодочки в прибрежный песок, ступает на берег прекрасный среброволосый мужчина, но теперь Келли видит, что красота его дика — Ши незримо чужды людям, и вблизи вид их вселяет в сердца страх. Отвернуться бы, хотя бы теперь, бежать без оглядки, но, хотя ужас сжимает тисками душу, убежать ещё страшнее, ведь без этого существа Келли умрёт, с тоски зачахнет, и они оба это знают.

— Здравствуй, человеческое дитя, — голос Ши льётся, точно дивный мёд, слаще которого не бывало. — Отчего ты здесь один так поздно? Разве не знаешь, сколь опасно гулять по берегам Лох-Морар после захода солнца?

Ладонь, бледная, точно чешуя глубоководной рыбы, и столь же холодная, касается щеки, и Келли вздрагивает, на миг вырвавшись из-под чар:

— Господин, простите, лишь нужда вынудила меня прийти сюда в такое время! — согнувшись в поклоне, Келли утыкается взглядом в собственные коленки, покрытые царапинами и грязью, торчащие из дырявых штанов, и старательно вспоминает всю премудрость, какой учили их в работной школе.

— Какое же дело оказалось столь важным, что ты позабыл страх, маленькое храброе сердце? — от ласкового тона у Келли душа в пятки уходит, и волоски на шее встают дыбом, но он не смеет прервать Ши, лишь надеется, что тот отпустит его, когда узнает всё, что ему хочется. — Полнолунная ночь, да ещё в преддверии великого праздника Колеса Года, весьма опасна для человеческих детей...

— Я пришёл за водой для больной сестры, — Келли почти утыкается носом в грязноватую ткань своих штанов, стараясь сильнее выказать Речному богу почтение. — Матушка послала меня, наказав поторапливаться... Простите, если потревожил вас, можно, я пойду?

Дини Ши ведёт ледяными пальцами вниз по коже, от виска к шее, и Келли сжимает зубы, чтобы не скривиться от этого прикосновения. Острые ногти, а может и вовсе коготки, точно у летучего мыша, которого Келли видал на старой мельнице, подцепляют голову за подбородок, заставляют её поднять, и не остаётся ничего иного, кроме как встретиться взглядом с глазами цвета речной воды. Светлые у края, они идут зелёными волнами, затем темнеют, и в какой-то миг темнота эта, за которой Келли наблюдает, как завороженный, расплывается, наполняя всё пространство радужки.

— Не стоит бояться меня, сын Адама, я лишь хочу помочь тебе сейчас. Не слушай песен моих подопечных, они любят пошутить, и их слова нельзя принимать за чистую монету. Клянусь, что не желаю причинить тебе вреда... — рокот голоса Речного бога вплетается в сумрачную симфонию ночи, словно её неотделимая часть, окутывает и дурманит сознание... В голове у Келли звенит, пересмешка эльфов и фей отдаётся липкой сладостью, и он вновь даёт увлечь себя в сети колдовского обмана. — Однако кроме меня здесь много существ, которые могут быть опасны... Ты позволишь мне сопроводить тебя до границ моих владений, дитя? Я смогу дать тебе защиту, пока ты не ступишь на дорогу к своему дому, ведь путь через лес в такую ночь длинен и опасен.

Келли знает, что нельзя соглашаться, что он должен идти один, но и отвечать резким отказом нельзя. Дини Ши терпеть не могут, коль им отказывают, и бабушка предупреждала, как мучительно умирают те, кто посмеет оскорбить фэйри. До чего бы пригодилась сейчас хоть серебряная пуговица, хоть алая нитка, а пуще того — нож из живого железа, который Келли, дурак, сменял три дня тому на горбушку хлеба!

— Мне так жаль, сэр, но я... Я не могу... Я дал обещание матушке, — Келли путается в словах, теряет мысли, и всё же отчаянно цепляется за то, что кажется ему убедительным поводом избежать провожатого: — Не беспокойтесь за меня, я живу не в деревне, так что мне не придётся идти через лес. Мой дом на хуторе Голденга...

В последний миг Келли обрывает себя, вспомнив, что нельзя доверять имени своего дома Ши, если не хочешь, чтобы те пришли за тобой. Фэйри подаётся к нему ближе, и скуластое, острое лицо его от этого движения будто заостряется ещё больше, а меж бледных губ показываются кончики клыков:

— Не нужно? Разве ты не имел в виду большую дорогу, когда говорил, что тебя ждут? — оттого, что желанное место всё же не было названо, прекрасное лицо Ши на миг кривится в гримасе бессильной злобы, но уже через один удар сердца возвращает треснувшую маску дружелюбия. — Впрочем, не важно, можешь не говорить, если не хочешь. Однако, быть может, ты хотя бы позволишь мне сделать тебе подарок? В знак уважения к твоей стойкости...

Лунный свет неспешно оттесняет прибрежную темноту. Вот мелькают острые зубы речных лошадей, а затем на песок выступают кэльпи, скалящиеся и раздувающие ноздри, но послушные воле своего владыки... Переливчато-синий, того густого цвета, какого вода в озере Лох-Морар бывает лишь по ночам, вожак табуна приближается к хозяину и сгибает передние ноги в церемониальном поклоне.

Потрепав коня по серебряной вьющейся гриве, Речной бог улыбается так, что у Келли сердце заходится, и с прежней ласкою говорит:

— Возьми моего коня, я накину на него узду из холодного железа и он будет верно служить тебе и твоей семье. Ты ведь не из богатых людей, верно? А такого коня можно и продать, если пожелаешь, за него дадут хорошую цену... Омут способен мчаться наравне с ветром и носить тяжести, которых не унести другому коню. Я не взял с собой драгоценных камней, но хочу одарить тебя, так прошу, не отказывайся!

Голос фэйри вкрадчивый, точно кошачьи шаги, мягкий, как лучший бархат, и его можно слушать вечность. Немногие люди способны устоять, не соблазнившись посулами, столь нежно и пламенно обещаемыми, не поверить в тепло и нежность, пропитывающие каждое слово... И уж тем более сложно спорить, если подарок поистине королевский, да известно из сказок, что фэйри не прощают тех, кто увиливает от их даров.

Келли с дрожью прикасается к бархатистому храпу, позволяет коню выдохнуть в свою ладонь, и почти плачет, когда приходится убрать руку, отказываясь от лучшей из лошадей, что он когда-либо видел.

— Вы позволите мне вернуться за ним позже, любезный господин? Этот конь прекрасен, как... Как... озёрные волны, — Келли запинается, но торопится поправить себя, жалея, что уроки изящной словесности не шли ему впрок: — Он чудесный и достоин самого лучшего всадника, такого, как вы! Можно мне, пожалуйста, немного времени, чтобы... Это... Ну, стать достойным такого коня? Обещаю, я буду очень стараться и быстро-быстро всему научусь, только пока пусть останется у вас, я и ездить-то не умею, не то что седлать и ухаживать, в нашем хуторе-то давно нет коня!

Речной бог смеётся, будто волны шуршат по камням, и щекам Келли становится горячо от того, что заливает их краской стыда. Ему ясно, что он показал себя деревенским олухом, но если это поможет избежать внимания фэйри… Келли согласен побыть дурнем, зато вернуться домой.

Только вот песня свиты прекрасного Дини Ши, разносящаяся по берегу далеко-далеко, вторит старым сказкам, в которых от Речного бога никто не уходил:

Дин-дин-дун, дин-дин-дун,

Злится водяной колдун,

Ах, зачем ты споришь с ним?

Всё равно исход один!

Брови Речного бога изящно приподнимаются, выражая вежливое недоумение, а губы складываются в почти идеальную окружность — Келли и страшен он, и всё же красив.

— О, — только и произносит Ши, взмахом руки отсылая кэльпи-скакуна прочь. — Ты пытаешься оскорбить меня, сын Адама? Или не веришь клятве Ши? Или и вправду не понимаешь, о чём говоришь? Такой шанс выпадает раз в жизни: смертный не может оседлать кэльпи, если не хочет умереть. Ты действительно готов отказаться от моего дара?

В тихом рокоте голоса Озёрного Господина предупреждающе лязгает сталь, и глаза его, тёмные, точно омут, бледнеют от гнева, приобретая оттенок стылого льда. Тонкие ноздри породистого носа раздуваются, губы изгибает раздражённая усмешка.

Келли чудится, что вся ночь словно замирает в ожидании, гадая, во что выльется злость Дини Ши, и какую кару обрушит он на дерзкого юнца. Даже камыш затихает, лишь плеск воды, да тихая эльфийская песенка разносятся в стынущем воздухе.

Однако, вопреки всеобщим ожиданиям, фэйри вдруг покорно склоняет голову и, печально вздохнув, произносит:

— Хорошо. Я не стану настаивать, если ты уверен, что таково твоё желание, и что здраво оцениваешь свои силы. Иди, человеческое дитя, иди, и попробуй добраться до дома самостоятельно. Но помни, что в любой момент, когда понадобится моя помощь, тебе довольно будет трижды позвать меня по имени. Я приду за тобой куда угодно и уведу по тайной тропе... Меня зовут Авиаль. Помни, истинное имя Ши услышит даже на другом краю света. Доброй ночи.

Отпустив юношу, Речной бог грациозно разворачивается, мазнув по ногам его подолом длинного одеяния, и легко соскальзывает обратно в свою крохотную лодочку.

А через минуту эльфийская процессия скрывается из глаз за высокой стеной камыша, и лишь мелькающие то тут, то там болотные огоньки напоминают о случившемся, да ветер доносит новый куплет насмешливой песни:

Дин-дин-дэн, дин-дин-дэн,

Ты отпущен — что взамен?

Бойся, мальчик, резвых вод:

Бог реки тебя найдёт!

Келли смотрит вслед так долго, что начинают слезиться глаза, но не решается отвести взгляда, крепко сжимая в заледеневших пальцах ручку несчастного ведра. Кажется, что встреча с Дини Ши — лишь сон, долгий кошмар, который никак не прервётся, и Келли не верится, что всё закончилось.

Лишь когда вдали затихают звонкие голоса свиты Речного бога, он пытается сделать шаг, переводит взгляд под ноги и вдруг, совсем того не ожидая, почти беззвучно уходит по голову в воду, разомкнувшуюся под ним коварной бездной. Нельзя было слушать Ши! Заговорил, задурманил фэйри, увёл невесть в какую даль от берега...

Вода заливается в нос и уши, распахнутый от ужаса рот, Келли без толку бьёт по ней руками и ногами, совершенно не понимая, где верх, а где низ, и куда ему плыть, чтобы хотя бы ненадолго глотнуть воздуха... В голове шумит, страх и холод сводит пальцы судорогой, а промокшая и потяжелевшая одежда тянет ко дну, лишая последней надежды на спасение.

"Авиаль!" — проносится вспышкой в мыслях, но трижды позвать чудовище Келли не успевает. Чьё-то сильное и гибкое тело, режущее кожу чешуёй, вдруг выталкивает его откуда-то снизу, позволяя ухватиться за мощную шею, пусть даже руки горят от боли, которую причиняет им жёсткая шкура, а затем полуослепшего, задыхающегося, дрожащего — Келли выбрасывает на берег.

Он хватает ртом воздух, вытирает лицо от текущей с волос воды, пытаясь разглядеть, кто помог ему, но рядом уже никого нет — лишь валяется опрокинутое ведро, да на песке темнеет след, похожий на отпечаток лошадиного копыта.

— Спасибо, Омут, — Келли улыбается, несмотря на то, что с ним случилось, и с трудом поднимается на ноги. Может быть, и не следует благодарить бесовское отродье, может быть, это всё изначально было спектаклем, задуманным Авиалем для каких-то своих целей, но Келли благодарен водяному коню, пусть даже помнит страшные сказки про любовь кэльпи к человеческой печени и сердцам.

Ночь перед праздником Лугнасада всегда особенная. Фэйри, духи, дивный народец — все они выходят из Мира-за-Гранью в человеческий мир... И хотя все легенды, все древние песни предупреждают: "Не ступай на дорогу, путник, без оберега живого железа — ты заплутаешь в тумане мутном, лунною ночью средь старого леса", существа из страны грёз в Лугнасад любят пошутить, а потому никогда не угадаешь, что у них на уме. Порой самые ужасающие из обитателей Холмов могут помочь и одарить, а самые добродушные — уничтожить.

Келли подбирает ведро, заставляет себя вновь подойти к воде, чтобы набрать её, и хотя его пальцы дрожат, он сжимает зубы и ждёт, пока жидкая тьма не заполнит тару по самый край. В Чёрном озере не отражаются звёзды, и, поговаривают, оно не имеет дна, но Келли ждёт больная сестра и вернуться с пустым ведром он просто не имеет права...

Келли крепче сжимает в пальцах железную дужку, переступает босыми ногами по песку и срывается с места, надеясь бегом проскочить чащу старого леса. Чащу, наполненную звуками, сумрачными тенями, отблесками болотных огоньков и готовую запутать тропинки прямо под ногами...

Не только Озёрного Господина можно повстречать на просторах Шотландии; среди холмов прячется множество дивных существ. И немногие из них добры к человеку.

Если же сам Речной бог повелит спустить на наглого человеческого мальчишку своих верных Ку Ши, адских гончих со дна речного, чья шерсть похожа на ленты водорослей, глаза горят в темноте мертвенным светом, а с белоснежных клыков капает ядовитая пена, то и вовсе нечего надеяться на собственные силы — только самому Авиалю под силу усмирить этих псов.

Он может дать фору, позволив добраться почти до самого дома, но всё это, как и обещания дикого Ши, лишь игра — никогда не отпускает Озёрный Господин тех, кого пожелал видеть в своём замке. И нет большой разницы между тем, как попасть туда: в качестве гостя ли или пленника.

Громкий лай разрывает ночное небо: вышли на охоту Ку Ши, взяли след, и мчатся сквозь лес, взрывая лапами землю, перекрывают путь к дому, загоняют Келли, как дикую лань. А над головой хлопают крылья птиц-бубри, чьи перья остры, как кинжалы, а крик похож на бычий рёв — духи вод, они тоже покорны воле Озёрного Господина.

Келли сбивает ноги, бежит, прижимая к себе драгоценную ношу, но есть ли у него выбор, кроме как принять правила и смириться с проигрышем в этой смертельной игре?

— Авиаль! — смрадное дыхание Ку Ши вот-вот коснётся спины, острые зубы сомкнутся на хрупких лодыжках или когти бубри вцепятся в плечи. — Авиаль! Пожалуйста, Авиаль!

Келли кричит, уже не надеясь на спасение, и слёзы текут по его перепачканным грязью щекам, но едва смолкает последний звук в третий раз произнесённого имени, как фэйри оказывается тут как тут.

— Прочь! — Светлая фигура выступает из пелены тумана, заслоняя своей спиной свернувшегося в клубок юношу. — Пошли прочь! Это дитя не принадлежит вам...

Длинные свободные рукава одеяния Ши взлетают, точно птичьи крылья, и укрывают Келли от тёмного леса, от пугающих пастей разгорячённых погоней псов, от птиц и света луны, холодного, точно снег... А когда они опускаются лесная чаща вновь становится из кошмара сказкой.

Сияют болотные огоньки, смеются феи и эльфы, звенящие крыльями и дудящие в дудочки, воспевают в незамысловатых куплетах своего повелителя:

Там-там-там, там-там-там,

Снова ты вернулся к нам!

Спас тебя Хранитель вод,

Что в обмен теперь возьмёт?

Обернувшись к Келли Авиаль протягивает ему руку, помогая подняться, и журит кротким, полным печали голосом, точно не сам велел водным духам хорошенько напугать человеческого ребёнка:

— Ну, что же ты, уже всё закончилось. Будь храбрым, мой друг, только горячее сердце способно защитить в эту ночь... Ты так хорошо держался там, у озера, неужели теперь сдашься?

Келли сжимает кулаки до боли, пытаясь остановить горячие слёзы, текущие по щекам, и совсем не желает принимать помощь, но и отказать не может. Холодные пальцы фэйри крепко сжимают его запястье, чуть царапая кожу острыми ногтями, и Келли чувствует — эти красивые тонкие руки, унизанные перстнями и браслетами, с равной лёгкостью поднимут его с земли и сломают ему кости, если фэйри того захочет.

Кэльпи настойчиво тычет мокрым храпом в плечо, будто тоже рад видеть человека, но когда он всхрапывает, Келли видит пасть, полную острых, как иглы, зубов и отшатывается. Страшно, так страшно, что судорогой сводит желудок — все чудовища мира сказок сегодня здесь, и Келли не может им верить, как бы ни хотелось.

— Я всего лишь хочу помочь тебе, сын Адама. Расскажи мне, какая беда тебя тревожит?

Авиаль касается темных волос Келли, нежно перебирает их, расчесывая пальцами, и хотя он заботлив и мил — Келли дрожит в ледяных руках, точно птица, предчувствующая собственную смерть в кошачьих когтях.

— Моя сестра, она... Я должен принести ей воды, — Келли обхватывает себя руками, но холод, источаемый Речным богом, уже поселился внутри него и от этого не спастись. — Скажите, господин, если я буду служить вам, вы смогли бы вылечить мою сестру?

Келли всё равно уже не вернуться домой, он попался в сети чудовища, которое никогда не отпустит, но, быть может, если он пойдёт добровольно, Ши проявит к нему благосклонность?

— Милое дитя, конечно, я могу приготовить лекарство для твоей сестры. — Серебряный смех повелителя вод рассыпается звонким колокольчиком, колеблет завесу ночи, делая ярче колдовские огни и как будто бы исподволь меняя мир. Келли смотрит в изменчивую воду чужих глаз, уже не боясь потеряться там, облизывает пересохшие губы и прежде, чем страх сожмёт в когтях его сердце, выпаливает:

— Я согласен! Пожалуйста, господин, я пойду с вами и сделаю всё, что вы захотите, только вылечите мою сестру!

Горло перехватывает спазмом, Келли смыкает ресницы, сжимаясь от ужаса, потому что отныне его ждёт рабство в чудовищном мире Ши, но это единственный вариант, который приходит ему в голову для спасения сестры и своей семьи.

Кончиками пальцев Авиаль приподнимает голову Келли за подбородок, холодное прикосновение обжигает губы... Келли старается дышать через раз, не представляя, что потребует от него Ши.

— Я всего лишь приглашаю тебя в гости, маленький трусливый ягнёнок. Не стоит так бояться меня, твой страх слишком сладок, и кто-нибудь может захотеть полакомиться им... Кто-нибудь хуже меня, — горячее дыхание обжигает ухо, и Келли распахивает глаза, понимая, что фейри склонился к самому его лицу, а тонкий коготь прочертил царапину посреди щеки, отчего кровь струйкой сбегает к подбородку. — Просто будь моим гостем одну полнолунную ночь и вернёшься к себе домой с первым лучом рассвета, принеся лекарство для больной сестры.

— Я согласен.

Фейри делает глубокий вздох, ноздри его красивого носа раздуваются, будто бы запахом, котрорый он чувстует, невозможно надышаться... На секунду Келли кажется, что вот сейчас Авиаль вопьётся ему в шею и на этом всё и закончится, но Речной бог отстраняется, вместо нападения протягивая вынутый из рукава платок.

— Кажется, я случайно поранил тебя... Прости.

Келли берёт платок из холодных и белых пальцев, осторожно вытирает кровь, смешавшуюся со слезами... На секунду ему вдруг хочется поверить, обмануться красивой картинкой — разве Авиаль, белокожий и синеглазый, с серебряными волосами и мягкой улыбкой на персиковых губах не похож на Благого Ши? Может быть вся эта ночь и жестокие сказки запутали Келли, может быть зря он боится того, кто так ласков и нежен с ним, вопреки собственной природе?

Авиаль опускается на колени рядом, не боясь запачкать своё драгоценное одеяние, приобнимает Келли за плечи, и касается ладонью волос, вкрадчиво продолжая уговаривать:

— Я приглашаю тебя быть моим гостем, маленький храбрый ягнёнок. Ты найдёшь в моём замке самые изысканные развлечения, самые драгоценные из украшений и одежд, достойные твоей красоты... Я подарю тебе оправу, мой неогранённый алмаз, то, чего ты достоин по праву рождения. Люди не умеют видеть твоей красоты, но я покажу им твою душу... Одна ночь, всего лишь одна ночь.

В тонких пальцах мелькает белый, сотканный будто из лунного света костяной гребень, и фэйри осторожно перебирает тёмные кудри Келли, ласково расчёсывает пряди, негромко что-то напевая себе под нос... Келли вдыхает запах грозы и солёного ветра, фенхеля и розмарина, окутывающий Ши благовонным облаком, и леденящий кровь ужас отступает, превращаясь в ласковую прохладу спокойствия.

То, что волновало его прежде, теперь кажется не таким важным. Келли не помнит, не знает уже ни лица собственной сестры, ни того, зачем он пришёл к берегам Лох-Морар в ночь перед Лугнасадом... Пальцы его разжимаются, позволяя Озёрному Господину забрать платок, колени подгибаются, и когда фейри берёт его на руки, как дитя, Келли даже не может противиться — лишь цепляется за шёлковые одежды и глубоко дышит, одурманенный грозовым запахом.

Авиаль легко взлетает на спину Омута, прижимает к себе очарованного и лунный свет очерчивает фигуру кэльпи вместе со всадником, на миг превращая их в жуткую костяную статуэтку... Но смотреть некому, и некому остановить кавалькаду, несущуюся в сторону озера Лох-Морар, а затем над ним, всё дальше и дальше унося несчастное человеческое дитя от родного дома.

— Возвращаемся домой! В Кэр Мунаваль! — звонкий голос взезает ночную тишину, и кэльпи срывается в бег, точно выпущенная из лука стрела. Свита с шелестом, смехом и песнями стремится за своим предводителем, мелькают мимо ветви, болотные огоньки, кружатся в хороводе феи и эльфы, трепеща прозрачными стрекозиными крылышками и перекрикивая друг друга...

Тим-тим-тим, тим-тим-тим,

Мы к себе домой летим!

С нами гость, ах как он мил,

Речного бога соблазнил!

Вот процессия вырывается на берег озера Лох-Морар, недолго медлит, будто дожидаясь, пока разойдутся тучи и по воде пробежит лунная дорожка, а затем вновь сливается в бегущий поток, словно бы нырнув сразу с земли в лужицу лунного света. Звонкие звуки дудочек сплетаются с ударами мощных копыт кэльпи по воде, и чудится, будто где-то рядом бьют барабаны — это табун водяных лошадей вынырнул из пучины, чтобы сопровождать своего вожака.

Авиаль крепче прижимает к себе подопечного, следя, чтобы тот не соскользнул на тропинку из лунного света, по которой с обманчивой лёгкостью несёт всадников Омут, и прохладные губы фэйри касаются лба юноши:

— Закрой глаза, моя драгоценность. Людям не стоит видеть путей фэйри, если они не желают сойти с ума и навек потеряться в лабиринтах отражений.

Келли послушно закрывает глаза, и без того уже слипающиеся, и последним, что остаётся в его памяти, становится звук охотничьего рога, ледяные капли, веером осыпающие кожу, и собственный шёпот, как последняя попытка удержать разбегающиеся воспоминания:

— Моя сестра — Ильза с хутора Голденгарден. Пожалуйста, передайте ей лекарство...