В форме сердца

— Антонов хватит спать. У тебя выезд.

Сергей стряхнул с лица пустую папку для бумаг, выпрямился в кресле, осоловело моргая. Майор Трубин стоял перед ним с выражением отеческого разочарования на лице.

— Чего там? — спросил Серега хрипло.

— Вот. — Труба подвинул к нему лежащий на столе лист бумаги. — Вроде бы суицид, но ты съезди, проработай. Спец уже там.

Лейтенант пробежал глазами по бумаге. Адрес, код подъезда, “мужчина 25-30 лет, резаная рана горла”. Вздохнул, пристегнул к поясу кобуру табельного “Грача”, снял с вешалки куртку и вышел на стоянку.

Обстановка на улице была под стать его похмелью. Холодный сероватый туман лежал на влажном асфальте. Сквозь него проступали черные скелеты деревьев. На мусорном баке с деловитым видом стояла ворона, время от времени раскрывая клюв, чтобы зловеще каркнуть.

Лада, кашляя, завелась, тронулась с места. Сергей вбил адрес в навигатор. Всего три километра, ну хоть в чем-то сегодня везет. И дорога свободна. Правильно, в такой день все решили дома отсиживаться. Нужно было и ему больным прикинуться. Не пришлось бы даже особенно врать, голова у него действительно раскалывалась. Ну да ладно, сейчас закончит на месте по-быстрому, и можно будет дальше сидеть в кабинете с бумагами, изображая занятость. Сегодня майор его уже точно больше не поднимет.

Безликая новостройка, из тех, что как грибы растут по окраинам. Нужный подъезд был заметен издалека. Около него уже стояла машина скорой, с курящими рядом санитарами. Должен был стоять и фургон следаков, раз криминалист уже здесь, но его не было видно. То ли припарковались где-то подальше, то ли довезли спеца и поехали на другой выезд. А если так, то лейтенанту потом придется его везти то ли в участок, то ли еще куда. Час от часу…

Подкатившись, Сергей вышел, кивнул фельдшерам. Осмотрелся, записал в акт время, количество этажей в доме, описал дверь подъезда. Зачем? Бог его знает, так было положено, и проще было совершить этот бессмысленный ритуал, чем потом объяснять начальству, почему он это пропустил. Вошел внутрь, внес в акт, что консъержа нет. Вызвал лифт, отметил — работает. Сам же пошел вверх по лестнице, внимательно присматриваясь к ступеньками — нет ли каких следов. Чисто. Ну, насколько может быть чисто в подъезде спального района на окраине Москвы.

Четвертый этаж, сто двадцать вторая квартира. Дверь открыта. Правда это уже ни о чем не говорит, нужно будет уточнить у первого кто прибыл, была ли она заперта изначально. Но подозрительных царапин вокруг замка нет, признаков того что вскрыли силой — тоже.

Мрачная однушка с голыми стенами, не так уж сильно отличавшаяся от Серегиной собственной холостяцкой берлоги. В которой уже было тесно — у входа в спальню стояли два пропитых на вид мужика в майках и трениках. Понятые. Получше, что ли, не мог найти? Увидев погоны, они уважительно посторонились.

— Здорово, Андрюх. Что тут?

Криминалист, на коленях стоящий на полу, поднял глаза на следователя.

— Что видишь. — ответил он, махнув рукой на компьютерное кресло.

В нем, запрокинув голову, сидел молодой парень. Его тонкую, бледную шею перечеркивал бордовый полумесяц. Рот открыт, очки съехали набок, глаза полуприкрыты веками.

— Личность установил?

— Да, нашел паспорт, вон он лежит. — Андрей кивнул на кровать.

“Олег Немержицкий, 1994 года рождения”, значилось в документе.

“Всего на год старше меня”, подумал Сергей. Почему-то это было смутно неприятно.

— Думаешь, реально суицид?

— Сомневаюсь. Рана нетипичная. Во-первых, желающие вскрыться обычно режут вены. Это чисто психологически проще, оставляет время передумать, да и по телевизору они такой вариант чаще видят. Во-вторых, она еще и равномерно глубокая.

— И что?

— То, что чисто рефлекторно рука от боли дрогнет во время первого надреза. И будет, эээ, неаккуратно. У него вскрыто так, будто боли он не чувствовал. В принципе, может и правда не чувствовал, тут еще нужно у токсикологов будет уточнить. Но скорее просто резал не он сам.

— Откуда тогда вообще взялась версия самоубийства?

— У нас есть что-то вроде предсмертной записки. — Андрей кивнул на стол, где лежал лист.

Сергей осторожно подошел, внимательно глядя куда ступает. Крупными, неровными буквами, с силой нацарапанный ручкой, так, что бумага местами была прорвана, было написано:

“I wish I could eat your cancer when you turn black.”

— “Я хочу съесть твой рак когда ты чернеешь”? Что это значит?

Андрей пожал плечами.

— Может он псих просто и это не значит вообще ничего. Или не он псих, а тот, кто его убил. Слушай, я тут скоро закончу, пойди пока соседей опроси.

Одна соседка, похожая на старую мышь со слезящимся глазами уже выглядывала в щель приоткрытой двери. Правда, рассказать о покойном она могла немного.

— Он тихий был. Не выходил почти. Раз в неделю за покупками, иногда реже. Жил один.

— И вы ничего не слышали сегодня? Никаких звуков из его квартиры, криков, борьбы?

— Нет, ничего такого. Только музыка играла. Раньше не случалось, говорю же, он был тихий. Я ничего и не подумала такого, только когда скорая приехала в его квартиру… Они внутрь попасть не могли, я им ключ дала. Ну тогда и поняла что случилось что-то.

— А откуда у вас ключ? Он сам вам его дал?

— Нет, — старуха махнула рукой. — От прошлых жильцов остался, они мне его дали, чтобы был запасной.

Сергей поблагодарил ее за помощь следствию. Значит, дверь была заперта. Никто не взламывал. У себя дома, за закрытой дверью лежит труп с предсмертной запиской. Рана? Ну да, подозрительная, но может ему особенно сильно хотелось умереть, резал наверняка, недрогнувшей рукой.

Другие соседи знали о парне еще меньше. Он всех сторонился, ни с кем не здоровался и вообще его редко видели. Живет в квартире с нищенской обстановкой. В итоге не похоже чтобы у него были враги, которым хотелось бы его прикончить, и вряд ли он был интересен грабителям. И все-таки рано делать выводы.

Следователь вернулся на место преступления. Андрей уже собирал инструменты. Понятых не было.

— Ну что, рассказывай.

— Чисто. Почти. Посмотри-ка.

Он показал канцелярский нож, покрытый кровью и усыпанный дактилоскопическим порошком.

— Его отпечатки?

— Его. Но… Видишь как они расположены?

Сергей честно попытался увидеть в чем проблема. Не смог.

— Нет.

— Он будто зажал его в кулаке. Причем так, что по шее мог полоснуть только тупой стороной. И они не смазаны, как если бы он прилагал усилия. Кто-то просто вложил нож ему в руку. Скорее всего, уже после смерти.

Убийство. Теперь уже почти наверняка. И кое-что еще. В ноже была какая-то неправильность. Он не принадлежал обстановке. Сергей осмотрелся вокруг. Кровать, шкаф для одежды, компьютерный стол, на котором ничего кроме компьютера. Он выдвинул ящики стола. Пусто, разве что в верхнем лежали скомканные салфетки.

— Тебе тут ручка не попадалась нигде? — спросил Сергей у спеца.

— Нет.

— И бумаги я тут тоже не вижу. Но при этом у нас есть записка написанная именно ручкой. Которой нет.

Андрей кивнул понимая.

— Кто скорую вызвал? — продолжил следователь.

— Он сам. Точнее, вызвали с его телефона. Оператор услышал только хрипы и бульканье. Пробил номер по базе, нашел прописку, отправил машину сюда. Когда приехали — был еще теплый. Ну а врач уже нас вызвал.

— Так, и дай угадаю, ключей ты тоже не видел?

— Нет.

— Ну что, давай поищем.

Методично обыскав всю небольшую квартиру, они не нашли никакого следа ключей.

— Как я и думал. Картина ясна. Убийца, под видом… ну я не знаю, курьера… проникает в квартиру. Угрожая насилием ведет наше тело в спальню. — тут Сергей сам прошелся от входа к убитому и сделал резкий драматический жест, как бы сам атакуя его. — Там вскрывает ему горло, пишет записку, вкладывает орудие убийства в руку, выходит, заперев дверь снаружи, уверенный что безупречно изобразил суицид. В чем я не прав?

— Мотива нет. Точно не ограбление, в квартире никаких признаков беспорядка, все стоит на своих местах.

— С мотивом потом разберемся.

— Признаков сопротивления тоже.

— Может парень просто трусливый был, застыл.

— А ты бы застыл если тебе горло перерезали? Тут уже не важно, трусливый или нет, инстинкт бы сработал.

— Ну ладно, может накачали его чем-то, или хлороформом вырубили. Посмотрим что лаборатория скажет. Но в целом же верно?

Без особого энтузиазма, Андрей пожал плечами.

— Как скажешь.

— Ладно, что, можешь идти. Скажи санитарам, что тело можно забирать.

Оставшись совершенно один, следователь снова осмотрелся. Стены тоскливой квартиры обступили, давили на него. Тишина мертвая, только глухо за стеной бубнит телевизор соседки. Хотелось скорее выбраться на свежий воздух, туда, где не пахло как на бойне. Но сейчас у него не было никаких зацепок. Да, на подъезде висела табличка “ведется видеонаблюдение”. Но даже если это было не пустое запугивание, если запись и правда была, то что? Объявлять в розыск всех, кто, не являясь жильцом, заходил сегодня в дом? Нет, нужно было как-то сузить круг подозреваемых. Именно поэтому, отодвинув в сторону залитый кровью стул, он нагнулся и нащупал кнопку питания на системном блоке.

Зажужжали кулеры, ожил монитор. Рабочий стол усыпан ярлыками. Слева — игры, почти два десятка. Справа — какие-то незнакомые Сергею программы. Он запустил одну из них. Его приветствовал список проектов. Один из них, открытый наугад, покрыл экран мелкой вязью разноцветного кода. Значит, парень был программистом. Работал, судя по всему, удаленно.

Следующим был браузер. В истории — Youtube, порно, опять игры, какой-то форум для программистов, какой-то форум для неудачников. Последний был анонимным, а жаль, почитать посты убитого было бы полезно для следствия. Но можно было сделать вывод, что общался он только с такими же как он затворниками. И заказчиками — их письма лежали на почте, но переписка была сухой, безличной.

Единственным мессенджером на компьютере был телеграм. Совершенно пустое белое поле там, где должны были быть диалоги. То ли покойный был настолько нелюдимым, что вовсе ни с кем не разговаривал. То ли убийца подчистил за собой следы. Скорее второе — зачем жмуру вообще телеграм, если он никому не пишет?

Нетерпеливо щелкая мышкой просмотрел жесткий диск — снова ничего полезного. Картинки, все те же игры, программы, фильмы. Текстовые файлы с загадочными названиями и не менее загадочным содержимым.

gogot.txt:

The more people I

meet the happier I become. From the meanest creature

one departs wiser, richer, more conscious of one's

blessings. Even you . . . (he looks at them ostentatiously

in turn to make it clear they are both meant) . . . even

you, who knows, will have added to my store.

Oh, come on. I mean, am

I attracted to her? Sure.

248

00:10:15,421 --> 00:10:17,548

Do my days feel better

when I'm around her? Yeah.

249

00:10:17,631 --> 00:10:20,384

Does she get me in ways no

woman ever has? Indubitably.

250

00:10:20,467 --> 00:10:23,011

Do I fantasize about her?

Yes, but only in two positions.

Что это? Зачем он сохранил эти обрывки? Кто его знает. Прав был наверное Андрюха, парень не дружил с головой.

Оставив компьютер, следователь взял телефон. Он был таким же гнетущим осколком тихой, одинокой жизни. В списке контактов — длинный список услуг оператора и только под ним единственный телефон реального человека. “Мама”.

Стараясь не задумываться о том что делает, он нажал вызов. В таких случаях нельзя было рассуждать, нельзя давать волю воображению. Только броситься в неприятную обязанность, как в ледяную воду и надеяться, что его вывезет автопилот бесчувственного профессионализма.

После короткого разговора хотелось помыть руки. Плеснуть себе воды в лицо. Позвонить своей маме. Найти себе девушку, с которой все будет на этот раз все будет серьезно. Выбраться наконец из этой квартиры. Он уже сделал здесь все что мог.

“Нет, не все,” остановил он себя. Одна мелочь еще оставалась. На телефоне тоже был установлен телеграм. И в отличие от компьютерной версии, если нажать на поиск…

Одно имя. Даже не имя, а кличка. “Щипотка был(а) давно”.

Возможно, это был единственный друг убитого, который мог рассказать о нем хоть что-то. Возможно, это был его единственный, последний враг. Это в любом случае была единственная нить, за которую можно ухватиться.

Сергей открыл телеграм в собственном телефоне, вбил имя пользователя в строку поиска. На аватарке — раскосый мальчик в ушанке, странная, вызывающая смутное беспокойство картина, вроде тех, что рисуют сумасшедшие. В поле “О себе” — “Бойся меня, беги как от огня”. Все это определенно обнадеживало.

Он попытался вызвать “Щипотку” аудиозвоноком, но его мгновенно сбросили. Тогда он набрал текстовое сообщение. Перед отправкой, он почувствовал мгновенный укол совести — все-таки если это кто невиновный, то он сейчас испортит день кому-то. Разве приятно слышать о смерти знакомого? Но выбора не было. Да что это, мелочь, по сравнению с тем, чтобы узнать о смерти сына.

“Здравствуйте. Я следователь СУ по ЗАО ГСУ СК РФ по г. Москве Сергей Антонов. В данный момент я расследую обстоятельства смерти Олег Немержицкого. Вы не могли бы ответить на несколько вопросов?”

Сообщение доставлено. Сообщение прочитано. Молчание.

Он успел вернуться в отделение, закончить составление акта и отчитаться перед майором, когда в ответ пришло короткое

“Да.”

Ее звали Настя. Фамилии своей она не назвала, а Серега этом не настаивал. Как рыбак, который знает что нельзя дергать леску, чтобы рыба не сорвалась, он не пытался давить на нее.

С Олегом она познакомилась в интернете.

“Он мне сначала показался таким нормальным. Первым нормальным человеком в той помойке.”

Маска эта не продержалась долго.

“Он всегда был таким пафосным. Не мог просто сказать Москва. Называл ее то белокаменной, то златоглавой, то Третьим Вавилоном. Когда только мог — говорил стихами. Он столько стихов знал. Бродский, Тарковский, Блок. Я быстро поняла, что он поехавший. Но тогда он уже меня к себе привязал. С ним уютно было. Будто сидишь у камина с чашкой кофе и слушаешь, как за окном идет дождь.”

Это странным образом вязалось с оставленной запиской. Безумная, пафосная, она вполне могла быть строчкой из стиха. Быстро погуглив, Сергей убедился — почти так и есть, это был отрывок из “Heart Shaped Box” Нирваны, песни, которую и он раньше любил, но в текст не вслушивался. Да и сейчас, прочитав текст, понять смысла не смог.

Но стоп, он ведь уже решил что записка была написана не Олегом. Улики на это указывали, точнее их отсутствие. Но следователь уже начал сомневаться. Мало ли, ключи покойник может просто зачем-то из окна выбросил, нож купил специально чтобы вскрыться, а Андрюха просто ошибся насчет отпечатков. К тому же они тогда просмотрели ручку, которая уже потом нашлась у трупа в кармане. Да и Труба, выслушав его отчет, приказал строго-официально “расследовать подробно все обстоятельства дела, перед тем как спешить с выводами”. Что в переводе значило “Еще один висяк нам не нужен, если можно списать на суицид — списывай”.

Насчет возможности самоубийства Настя-Щипотка снова надолго задумалась.

“Не знаю. Он *верил*, понимаешь? Не в бога. И не в людей. В, даже не знаю как сказать, светлое будущее? Хэппи энд? Называл себя непрошибаемым оптимистом. И если мне хотелось поныть — всегда утешал, говорит, что все будет хорошо.”

Увязать это с тем, что Сергей видел в квартире, уже было гораздо сложнее. С другой стороны:

“На него тоже иногда накатывало. Злился, срывался. Мрачнел как туча. Становился еще пафоснее. Цитировал Златоуста и Екклизиаста. “Смерть, где твое жало?” и “Мертвые счастливее живых, а не родившиеся счастливее всех”. Такое. Просто не хотел быть один, а меня уже не хватало. Хотел больше чем переписки, но я еще в самом начале сказала что большего не будет. Его стало рвать чаще. Тогда я его заблокировала. Было жалко, но это общение ни ему, ни мне на пользу не шло.”

“Были у него враги?”

“Кроме себя самого?

*стикер с грустной улыбкой*

Не было.”

Поутру, разглядывая красные дельты лопнувших сосудов в заплывших глазах, Сергей попытался вспомнить точный момент, когда вчерашняя ночь споткнулась и покатилась вниз по лестнице.

Вечером все было нормально, он сам себе пообещал пить поменьше в этот раз. Встретился с Саней и Тохой, вместе пошли в ирландский паб. Сетевой ирландский паб, зажатый между серыми новостройками и уродливыми торговыми центрами, заброшенным кинотеатром и заброшенной техносилой, находящийся на втором этаже приземистой советской постройки, над аптекой, оптикой и ортекой. Фальш, бред, но он был ближе всего к дому и пиво с вискарем в нем были вполне приличными. По одной, потом еще по одной, потом еще по одной, потом еще по одной, потом он бессвязно рассказывал что-то блондинке со стервозным лицом, а она все скользила от него, дальше, дальше, по гладкой искусственной коже дивана, потом еще по одной, но не вышло, кончились деньги, потом он вспомнил что дома же лежит непочатая бутылка, потом мир качается, фонари кружатся над головой, опершись на столб он блюет, успевая в перерывах между спазмами рыкнуть что-то на старую деву, с брезгливой миной идущую мимо, со своей крысоподобной собакой, в своем старомодном пальто, да что она вообще может знать о нем, чтобы судить, темень, темень, темень, приходится спотыкаться на ступеньках, алкашня снова побила лампочки на лестнице, а кнопка лифта убегала из-под пальцев, ключи тоже выскальзывают, черт с ними, дверь можно выбить телом, но она не поддается, дергается, сыпется штукатурка с потолка, но дверь поддается, соседка выглядывает, ну что ты смотришь, что ты мне сделаешь, полицию вызовешь, полиция уже здесь, сейчас вот обопрется поудобней и все тебе расскажет, как блюдет покой граждан, только нужно чтобы стены перестали шататься, ну или можно сесть, телефон жужжит в заднем кармане, кто там еще?

Щипотка. Настя.Которую он днем поблагодарил, и с которой попрощался. “Если вспомните что-то полезное для следствия, пожалуйста, сообщите”. От которой не ожидал весточки после эти слов. На ярком прямоугольнике экрана горело:

“Не уходи.”

— Опять бухал? — недовольно скривился Труба, увидев помятое лицо Сергея. — Продолжай в таком духе, и тебя никакая нехватка кадров не спасет, пойдешь улицы регулировать.

Лейтенант сделал виноватый вид и протиснулся мимо начальника в свой кабинет. Телефон коротко вздрогнул. Новое сообщение.

“Так почему ты стал ментом?”

Было что-то детское в том, сколько вопросов она задавала. Это был десятый только за утро. Почти каждое ее сообщение заканчивалось крючком вопросительного знака, который, подцепив, уносил на себе очередной кусок информации, из которой состояла жизнь Сергея. Иногда поднимая забытые вещи с самых глубин.

“Так получилось. Я режиссером хотел стать. Но не прошел конкурс, депреснул, никуда не поступил, загремел в армию. Когда вернулся, меня знакомые пристроили в юридический. Быть следователем показалось интереснее чем другие варианты.”

“И что, много преступников поймал? Перестрелки были?”

“Шесть. Ствол я даже ни разу из кобуры не доставал. Только дежурному не говори, я вообще-то его хотя бы иногда чистить должен.”

“Мало.

Не скажу :)

Неужели вообще никаких приключений не было?”

“*Фото стола прогибающегося под тяжестью сложенных на него бумаг*

Попробуй найти тут нужный документ, за тридцать секунд, когда на тебя начальник огнем дышит. Адреналина столько, что куда там перестрелке.”

“Ясно :)

А я реставратор. Тоже не жизнь, а сплошной экшн, выберешь не тот раствор — и все, от шедевра останется только тряпка”.

За такими беседами прошел день. Начался новый, за ним второй, третий. Переписка стала привычкой. Сергей уже не мог вспомнить, как он раньше засыпал без того, чтобы Настя пожелала ему спокойной ночи. Или точнее, как она выражалась, “Сонных добряков!”.

Приходили в то же время новые крохи бесполезной информации о покойном. Олег не задерживался милицией, не состоял на учете в ПНД, исправно платил налоги как самозанятый, не болел ничем хроническим кроме легкого сколиоза и не употреблял наркотики. Идеальный гражданин, только не хватало жены и пары детей, мальчика и девочки, Вовы и Светы. В момент смерти он был совершенно трезв. И, тем не менее, не сопротивлялся.

И, тем не менее, смертельную рану не мог нанести себе сам. Это подтвердил патологоанатом.

— Ну Василич, ну что я тебе, из пальца версию высосу? — оправдывался следователь перед майором.

— Да хоть из хуя твоей мамаши, главное чтобы можно было прогресс предъявить. Ты камеры проверил?

— Проверил.

— Ну и чего?

— Там двадцатиэтажный дом. — “Надо же, пригодилась все-таки информация”, вскользь подумал Серега. — Половина жильцов — съемщики, друг друга не знают, постоянно новые лица, это не считая всяких курьеров. И качество видео такое, что они даже самих себя узнать не могут. Как тут лишнего кого-то найти?

— Как хочешь. — закончил разговор Труба.

Благодаря звонку в скорую, время смерти было известно с точностью до минуты, 11:04. За час после этого, из подъезда вышло семь человек. Мать с коляской — мимо. Среднеазиат с термокоробом за спиной — сомнительно, но можно проверить, Сергей уже отправил запрос в службу доставки. Молодая девушка — мимо. Солидный мужик средних лет — один из жильцов, есть алиби. Три подростка — есть веские основания подозревать в них прогульщиков, но не более того. Возможно, убийца учел камеру и отсиделся подольше на лестничной клетке. Или и вовсе был кем-то из квартирантов и выходить ему было не обязательно. Список жильцов с судимостями следователь тоже затребовал.

Целый день провел он провел в смутном нетерпении и легком возбуждении. Настя наконец согласилась созвониться. Странное дело, предстоящий разговор с этой скрытной недотрогой вызывал у него больше чувств, чем ночь с какой-то легкодоступной бабой. Верно говорят, запретный плод сладок.

Правда она не была такой уж недотрогой. Когда он рассказал ей об одной из своих долгих разгульных ночей, она вспомнила какие-то из своих. О поездках на машинах незнакомцев после бутылки водки опрокинутой прямо в горло. И было приятно, что она теперь ему больше доверяет. И было будто честнее, чем если бы она действительно была домашней девочкой и только он жеребцом-алкоголиком. Только почему-то ему все равно хотелось скрежетать зубами от мысли о чьих-то чужих руках на ее теле. А ведь он даже не знает как она выглядит.

Зато он знал каким она видит мир. Светлым, наполненным хрупкими, прекрасными вещами которым нужна ее забота. И в этот мир она увлекала за собой Сергея, из той мрачной дыры, каким было его собственное мироощущение. Благодаря ей, он вспомнил о живописи, о поэзии, о том что в мире есть музыка кроме Бутырки. Что по вечерам можно не только пить. И ту нежную благодарность, которую он к ней чувствовал, вполне можно было принять за любовь.

Наступил вечер, пришло назначенное время, зазвучал сигнал вызова.

Сергей не мог поверить тому что слышит. После стольких ее писем, то невинно-милых, то полных мягкой женской силы, ее голос был будто голосом какого-то совершенно другого человека, полной противоположностью той тихой нежности. Безжизненный, бесцветный, как шелест кладбищенских кипарисов. Хуже всего был смех. Сухой, безрадостный. Так мог бы смеяться мертвый бог.

И то, что она говорила. Каждое слово — медленное, растянутое, вязкое и жгучее как горящая смола. Дрогами катилась история ее жизни. Говорила о родителях, староверах, почти православных Амишах, которые отвергли современный мир. Вместо телевизора по вечерам чтения библии. Вместо медицины… Настя вспомнила случай из детства. Заноза на пальце, которую не вынули вовремя, превратилась в нарыв. Ее родители решили, что лучше всего от нарыва поможет окунание пальца в кипяток.

Ее бывший жених, который перед самой свадьбой изменил ей. С другим парнем.

Ее подруга, лучшая, единственная. С которой она поссорилась из-за какой-то мелочи. И так и не помирилась, даже когда та медленно, мучительно умирала от рака.

“Я не могла”, шептала Настя, “не могла показаться ей на глаза.”

Говорила о том, как давно уже не чувствует радости, о том, как лежит долгими бессонными ночами, думая о жизни и смерти. И ни смерть, ни жизнь ее не привлекают. О том, как прекрасно все же было бы просто внезапно, не успев задуматься, провалится в вечную пустоту, где боль не существует.

Слова покинули Сергея. Вначале он еще пытался вставлять какие-то участливые бессмыслицы. Но мрак бесконечным потоком все продолжал и продолжал литься из динамика. Вот он уже наполнил комнату до краев, окутал, сковал. Что может слово против этой безграничной темноты? Поэтому ему оставалось только молчание и отчаянное, бессильное желание помочь. Которое горело, клубилось. Принимало постепенно очертания. Одной короткой фразы. Нет, не чего-то, что он мог бы сказать ей. А то, что он мысленно бесконечно повторял самому себе.

I wish I could eat your cancer when you turn black.

Теперь он понимал ее полностью. И не только ее.

“Я обсыпалась блестками”. Первое ее сообщение утром, как будто и не было прошлой ночи. И прикрепленное к нему в подтверждение фото. Светлые волосы, голубые глаза, неуверенно-счастливая улыбка и блестки, разноцветными звездами рассыпавшиеся по белой коже. Первый раз Сергей видел ее лицо. Точнее второй, но серая, мутно-зернистая запись подъездной камеры смазывала ее черты, оставляя только выражение задумчивой тоски. Он не ответил, не мог отвлечься. Да и в любом случае они скоро встретятся. Но фото облегчало ему предстоящую задачу. Правда, насчет блесток пожалуй стоило умолчать, чтобы не приняли за какого-то странного шутника.

Открыв браузер, держа наготове телефон, он начал поиск. В Москве четыреста музеев. Даже если отбросить дома писателей, галереи современного искусства и музей воды, чем бы он ни был, ему все равно предстояла сотня звонков. Следователь вздохнул, и набрал первый номер из списка.

Настя сидела на стуле в кабинете Сергея. На лице блуждала холодная, призрачная улыбка. Взгляд был направлен куда-то в угол.

— Я знала что ты догадаешься. Ты умный, я всегда говорила.

— Расскажи лучше, как все произошло.

— Ладно.

Протяжная соловьиная трель звонка. Олег остановился. До самого конца он не верил, что она придет. Но все равно не мог сидеть на месте, метался как волк в клетке. Еще одно нетерпеливое нажатие. Он заглянул в глазок. Действительно, она, стоит, раздраженно оглядывается по сторонам. Дрожащими руками он открыл ей, отступил в сторону, пропуская в квартиру.

Он смотрел на Настю неотрывно, она же, как могла, избегала его взглядом, не говорила ни слова. Вместе они прошли в спальню, и только тогда она нарушила молчание.

— Ты уверен?

— Да. Я устал. Просто устал чувствовать себя. Я бы не просил тебя, но я не могу сделать это сам.

Медленно, Настя кивнула. Открыла небольшую сумочку, обшитую бисером, достала оттуда синие хирургические перчатки и канцелярский нож.

— Я написал предсмертную записку. Хочешь прочитать?

Она бросила на нее только короткий взгляд. Ее лицо осталось все таким же каменным.

Олег сел в кресло, повернулся к Насте спиной, закрыл глаза. Трескнуло обнажаемое лезвие. Почувствовав загривком ее близкое дыхание, увидев тень, скользнувшую по красноте опущенного века, он еще успел удивиться, что не чувствует страха. Только бесконечное облегчение.

— Почему ты продолжала говорить со мной? Если знала что я следак, если ожидала что тебя арестуют?

— Может я хотела, чтобы меня поймали.

— Почему тогда просто не явилась с повинной?

— Я же трусиха, ты знаешь. А если бы не была трусихой, то убила бы себя, там же, на том месте где и Олега

Повисла пауза. Сергей повел плечами, как будто стряхивая с себя тяжесть службы, расслабился, наклонился поближе к ней.

— Насть, прекрати. — в голосе его звучала страшная усталость. — Это не твоя вина. Ничто не было твоей виной. Тебе не нужно пытаться себя наказать.

Ее горькая дрожащая улыбка растворилась, губы сжались в тонкую нить побелели. Ребром ладони она зло смахнула покатившуюся по щеке слезу. Подняла глаза, и кажется хотела как-то возразить, но Сергей опередил.

— Мы уже нашли настоящую убийцу.

И все равно он вздрогнул, когда почувствовал прикосновение, первое женское прикосновение за годы. Неловко, потому что мешало кресло, Настя крепко обняла Олега одной рукой.

— Живи — сказала она, на мгновение сжав его сильнее, будто подчеркивая это слово. — Если ты меня любишь, живи. Ты меня больше не увидишь, но все равно, живи. Делая каждый шаг через боль, живи. Ты же знаешь что все это временно. Ты же знаешь, что потом станет лучше.

Она положила нож на стол с тихим стуком и неслышно вышла.

Папки ложились на стол одна за другой. Первую Настя попыталась прочитать внимательно, но скоро успевала только бегло просматривать. Да и содержимое мало отличалось — мертвые молодые парни, каждый — с перерезанным горлом. Зато сами папки менялись. Ветшали, желтели. Фото в них становились все более расплывчатыми, уменьшались, потом и вовсе потеряли цвет. Время двигалось назад — из октября 2013 на лице первой папки, через нулевые, девяностые, перестройку, застой, до самой оттепели. Самая первая жертва была обнаружена весной 1967.

Мягко ступая сухими сморщенными ногами в домашних тапочка, Валентина Ивановна вошла в распахнутую дверь. Эта проститутка даже не прикрыла ее за собой! Ну а чего еще ждать от нынешнего поколения, то ли дело в ее времена… Мысль эта была привычной, миллион раз передуманной, но вечно приятной.

Олег сидел на том месте, где его оставила Настя. Плечи подрагивали от беззвучных всхлипов. Увидев лезвие лежащее на столе рядом с ним, Валентина Ивановна с сомнением посмотрела на нож, который держала в руках. Нет, оружие с чужим отпечатками — это хорошо, но свое, знакомое, которое уже как продолжение руки — лучше. Резак потом можно будет просто кровью измазать, никто не станет проверять, им убили или чем-то другим.

Отработанным движением, она схватила парня за волосы, рывком оттянула назад голову, чтобы было сподручнее. Тонкая бледная кожа расступалась под давлением ножа, в оставленном лезвием следе вскипал, бурлил алый источник.

“Помнят руки-то”, удовлетворенно подумала Валентина Ивановна. Взяла со стола телефон, быстро набрала скорую. А то, ежели так его просто оставить, то бог знает когда его еще найдут. Будет лежать, вонять прямо в ее квартиру. А врачам он все равно уже ничего не скажет, с перерезанными связками-то.

У нее даже оставалось время полюбоваться тем, как гаснут газа, вялыми становятся движения, как затихает красный поток. Когда там еще та скорая приедет, вон, Люба, соседка, в старом доме еще, полчаса их ждала, когда думала что у нее инсульт. Было бы и правда что-то серьезное — точно померла бы, а еще доктора называется.

Сталина на них нет.

— Пятьдесят лет ее поймать не могли, а тут вдруг так глупо попалась. На ключах погорела, которыми дверь фельдшерам открыла. Мне она сказала, что от прошлых жильцов остались, только вот слишком уж сомнительная история. Ну и, наверное, не стоило убивать соседа, она обычно по незнакомым работала. Не ожидала, что на нее, божий одуванчик, кто-то может подумать. Она отпирается пока, но ничего, расколем.

Настя долго молчала. Наконец ее пронзила мысль.

— Стой, а меня ты зачем сюда притащил?

— Я за тебя волнуюсь, Насть. Особенно после всего, что ты мне вчера наговорила. Вдруг ты решишь сама себя наказать, если никто другой не возьмется? Я же заметил, что ты себя в его смерти винишь, даже если не говоришь прямо. Решил прямо в глаза глядя сказать, что, Насть, ты ни в чем не виновата. Вам просто не повезло, тебе и Олегу. И до этого тебе просто не везло. Все что с тобой случалось — это не карма за то, что ты такая ужасная. Это просто жизнь. А ты… Ты лучше всех, кого я знаю.

— Ты меня не знаешь. — буркнула она мрачно.

— Ну допустим. Но я хочу тебя узнать. И я боюсь тебя потерять. — Сергей опустил голову, вздохнул, затем собрался, стал снова примерным лейтенантом юстиции при исполнении служебных обязанностей. — Ладно, не буду больше тебя задерживать. Если захочешь — напиши мне. Не захочешь…

Он пожал плечами.

Первый раз Настя по-настоящему взглянула на него, посмотрела прямо в глаза. Показалось ему, или уголки ее губ действительно тронула улыбка? Голос звучал все так же безжизненно. Или все-таки закралась в него какая-то теплота?

— Я подумаю. — сказала она и встала, чтобы выйти.

Следователь опустил глаза, начал перебирать папки лежавшие на столе. Когда она уже взялась за ручку двери, он сказал:

— Ах да, и еще одно. Если у тебя остались ключи от квартиры Олега, принеси их мне, они нам еще пригодятся.

Настя оглянулась. Но ничего не смогла прочитать на бесстрастной маске его лица.