В грехах сладких

— Но-о! Пошла!

Щёлкнули вожжи.

Кляча вздрогнула, телега дёрнулась и покатилась ходче.

— Что ж, плетёмся то? — Клим развернулся с облучка. — Сват Кирим, свернём к болотцам, срежем уголок?

Старик смотрел на россыпь репейника в конском хвосте и бормотал:

— Ветер унёс честь и совесть. Эх, ветры!

— До ветру? — удивился Клим. — Так справляли уже.

— Молчи, дура! — очнулся старик и ткнул ездового клюкой. — Не твоего ума дело! Сиди да правь.

Парень поморщился, потёр кулаком ушибленный бок и вздохнул:

— Темнеет, не поспеть до городу.

— Ишь, нетерпеливый какой. Тьфу! — Кирим сплюнул. — Прыть-то поубавь, охотник-любовник! Ждут тебя там, ага, с карамелью и пряниками.

— Не ждут?! Это как же, дед? — растерялся Клим, и щёки его порозовели.

— Дед?! — недобро хмыкнул Кирим и, подняв клюку, загудел:

— Дубина! Я тебя научу вежливому слову, тетеря болотная!

— Сват! Сват Кирим! — выпалил парень и, спрыгнув с телеги, засеменил у скрипучего колеса.

— То-то же, — смилостивился старик и убрал грозное оружие. — Поводья подыми.

Клим засопел, вновь устраиваясь на облучке.

«Неужели, взаправду, сватовство на убыль пошло? И куда мне теперь, добру молодцу? Не расплескать бы в поисках кровь с молоком. Да, поди, без угла не останусь. Найдётся графиня какая озорная, приютит богатыря», — рассуждал он, ровно растирая на штанах пятна жидкой грязи и опасливо косясь на обидчика.

«О каких ветрах дед говорил? Тишь вокруг, благодать. Листок не дрогнет, ветка не шелохнётся. Красота лесная!»

Клим огляделся. С увала к просеке сбегали стройные осины, застенчиво выглядывали пушистые ели, а за спиной маячили могучие кедры.

«Прощайте, друзья таёжные! В новую жизнь еду, в город!»

От накатившей вдруг тоски поклонился он обеим сторонам дороги. И на душе сразу полегчало.

Кирим ворчал:

— Не сегодня завтра слетим в тартар с этим железным конём.

— Каким конём? — встрепенулся Клим.

— Сиди пнём! — рявкнул дед.

В долину съехали в сумерках.

Нагое небо и простор сдавили Климу грудь, он сник и, наскоро отужинав, поспешил за дровами.

«Устрою пламень на всю ночь и пересижу», — решил и, поднявшись на холм, замер с открытым ртом.

Долина светилась огнями. Тысячи точек слились в яркое пятно света.

— Это ж кто столько костров запалил? — удивился Клим.

— Ясное дело кто — костробайтеры! — прозвучал голос Кирима. Парень вздрогнул. Старик указал клюкой на половодье огней и запричитал:

— Вот, Климушка, недруги твои, чужеземцы окаянные! Тысячи набежали неведомо откуда. Наш хлеб едят, нашу землю ковыряют.

— Хлеборобы, что ли?

Кирим замахнулся, но опустил клюку.

— Олух царя… Прости, господи! — трижды осенил себя крестом.

Клим осторожно отступил на шаг.

— А зачем ковыряют-то?

— То-то и оно. Нитки стальные по земле тянут. Промеж всех городов, сквозь каждую волость.

— Да ну?! И что же это?

— Чудо-юдо адское! Прости, господи! Нарекли железной дорогой для железного коня. Мракобесие! Тьфу! А как поскачет по ней железный конь — прямиком в геенну огненную, тут нам всем конец и придёт.

— Да ну?! Конь? В геенну? Да что ж удальца нету сразить скотину? Я бы…

— Дурак! — оборвал Кирим. — Сама Царица-матушка антихристов благословила. Затмение на неё нашло, не иначе. Обкормили супостаты сладкими сказками. Мол, благое дело для государства. Успех и прибыль снизойдёт, манна небесная всех осыпит. А кто коня железного вперёд оседлает, сразу силу в себе учувствует. Здоровье, богатство, приплод, опять же. Чуешь, о чём толкую, кавалер-ухажёр?

— Чую, — неуверенно пробасил Клим.

— Сватал я вас, таёжных богатырей, и век отбоя от женского интереса не знал, а сейчас, даст бог, одного пристроить — и то радость. Чёрт! Прости, господи! — дед вновь трижды перекрестился. — В городах вдовы ожили, хворые воспряли. И все бабы сытые невесть с чего.

— И куда мне теперь? — искренне заволновался жених.

— Найдём, куда, — старик потянул парня за рукав, — спать пошли, бедовый.

Кирим храпел.

Климу не спалось. Он долго возился, комкал одеяло, зевал и, вконец измученный, выполз из-под телеги.

Звёзды на тёмном небе, точно зеркало земных костров, странным образом манили к себе. Клим взошёл на холм, постоял, считая поредевшие огоньки долины, сбился и решительно зашагал к самому большому.

«Не иначе шелка заморские», — охнул Клим, касаясь пальцами полотнища шатра.

В шатре вспыхнул свет, скользнули тени. Клим присел и затаил дыхание. Послышались голоса.

— Убого для финансиста, роскошно для писателя. Радоваться за вас, шевалье, или огорчаться?

— В неведении — всё наше прибежище, дорогой друг. Отчего вы не назвали меня историком, дипломатом или математиком? И замечу, со времён Адама я испытываю неудержимую страсть к алхимии.

— Ну, ваша главная страсть, любезный Джакомо, всем известна.

— Не забывайте, мой достойный товарищ, помимо прочего я ещё и удачливый дуэлянт.

Раздался обоюдно восторженный смех.

Странную речь Клим разумел с трудом и, проткнув ножом тряпицу, прилип глазом к прорехе. На истоптанных коврах заметил порыжевшую, облезлую шкуру медведя — не иначе зверюгу побило тлёй, что ж так. Удивился колченогим диванчикам и креслам — коленца как у горных козлов, эка невидаль. Обомлел от зеркальной посуды на лаковом комоде — из хрусталя ещё не пивал, дайте срок. Как бы примерил витой канделябр в руку — гарпун, не гарпун, но за острогу сойдёт. Эх, жизнь вельможная, долгожданная! Это не карасей, окуньков удить.

Над козлоногим столом горбились два тщедушных мужичка в тесных камзолах и чалых париках, в свете масляных ламп нестерпимо схожих с воеводскими откупщиками. Они разливали из резной бутылки по резным бокалам искрящейся янтарь и неспешно отпивали. Незнакомый, но всё же понятный запах заставил Клима облизнуться.

— Значит, с корабля на бал? — спросил один.

— Да, раздувая паруса! Рад, что понимаете мою беспощадную иронию. Праздники теперь не часто снятся старику.

— Что же стало причиной?

— Лукавите, дорогой друг? — раздался тонкий звон бокалов. — Бал-маскарад в Версале оказался для меня последним. К великому сожалению, Людовик Возлюбленный доверился злым языкам, принял наговоры за правду. Мы же с мадам Аделаидой всего лишь просматривали архивы дофина Фердинанда. Как и должно для важных документов — в стороне от любопытных глаз и уединённо.

— Поведаете ли подробности, шевалье? Горю желанием услышать.

— Увольте! Довольно того, что от меня отвернулись братья розенкрейцеры. Орден сразу провозгласил очищение нравов в Старом Свете. Собрали всех избранников и фаворитов и сослали без срока в медвежий угол.

— И вы покорились судьбе?

— Да, мой друг! Но я смеялся, зная как всё было на самом деле. Возглавил новый Орден — рыцарей любви и просвещения. Уговорил Её Величество вместо каторжных рудников организовать эту стройку века. И вот теперь перед вами в безнадёжной жизни простого зодчего — Джакомо Джироламо Казанова, шевалье де Сенгальт. Такой ли финал должен быть у славных дел просвещения?

— Нет, конечно, нет! Знаете, мой визит как раз касательно этого. Одна скромная дама желает ознакомиться с эзотерическими элементами природного порядка. Особливо её интересует преобразование физического тела к вечной любви и добродетели.

— Молода ли, хороша?

— В самом соку!

— Щедра?

— Всегда благосклонна. Только орденские кавалеры ей не нужны, настаивает на вашей личной аудиенции.

— Что ж… для того и кочуем по огромной стране.

На столе появилась вторая бутылка янтаря. Зазвенели бокалы и лукавый смех.

От бестолковой речи и непонятного веселья Климу стало скучно, и он поплёлся к родной телеге.

— Кыш, бесы! — шипел во сне дед.

Клим упал на мешки, натянул одеяло, покрутился малость, вспоминая странные людские образы, печально вздохнул о бражном аромате и уснул.

Под утро в долине зашумело. Густо потянуло древесным углём и дёгтем. В разноголосице слышались чужие призывы и незлобивая брань. Ржали лошади, стучали молоты.

Клим беспокойно ворочался, по-детски елозил ногами, но непробудно спал. Сват Кирим лощил тряпицей клюку, меж делом молился и вздыхал, не решаясь тревожить спящего богатыря. А богатырю снилось, что скачет он на железном коне, на ходу прихлёбывая пенную брагу из кедровой кружки, стрелой перемахивает буреломы с буераками, а за спиной у него ласково стонет и льнёт дородная графиня. И шепчет на ухо томно, напирая тугой грудью:

— Эх, Климушка, в грехах сладких и геенна огненная не страшна. Где же ты запропастился, друг сердечный? Ждать ли тебя?

От автора