В карминовых пылающих лесах

В карминовых пылающих лесах...

Когда,

сумерки стекают в подставленные ладони, сочатся из темных закоулков, плавают, как утки в медленно гаснущем дне. Серые шейки созревшей серости. Пусть это будет мгновение, в котором изменится мир, перельётся из синевы в зиму, в почти белое безмолвие, которое пока еще желтеет и наливается, пока еще — оранжевое и красное. Каждое мгновение пусть звучит и цветет немного иначе. Не намного, на чуть — чуть. Лысые, удлиненные пусть блестят. Я не могу удержать вчерашнее. Тяжелые, весовые головы и рассеянные лысины в исчезающих бликах и лучах, что плывут над миром. И багровеют.

Абсолютно ясное и чистое небо над головой и легкие облака — будут. Все будет. Чистые нежные краски — терракотовый, персиковый, фламинговый, цвета спелого и зеленоватого абрикоса с фактурой кирпича и тяжестью невесомого — будут. В тот день, который похож на наливное яблоко. Краснобокое и червивое. Как обычно...«

Нет.

Нафиг такое.

И не ломало же описывать ощущения, да еще так подробно.

Поэзия точнее. Четче.

Хотя, тоже, пофиг.

Духовной жаждою томим,
В пустыне мрачной я влачился,
И шестикрылый серафим
На перепутье мне явился.
Перстами легкими как сон
Моих зениц коснулся он:

А. С. Пушкин

Хмурый, небритый мужик, в разодранном на лоскуты ватнике и одетом прямо так, на голое тело. Видавший разные виды, в самых разнообразных и активно совокупляющихся позах. В лоснящихся и затасканных штанах, типа, джинсы обычные, майд ин хина. В далеко не первой свежести, подвязанных для надежности в несколько слоев грязными тряпками, ботасах. Так вот, мужик тяжело оперся на суковатую палку и внимательно осмотрел местность своим единственным, нормально функционирующим глазом. Второй глаз, капитально заплывший, выглядывал сквозь толстую разноцветную складку, как солнце, сквозь низкую облачность, но видел недалеко и как в тумане.

До багрового, мрачного, невысокого леса было рукой подать. В смысле, легко не только подать, но и доплюнуть. Солнце жарило, как в самом мрачном, средневековом аду, и парило, подвиснув высоко над головой у этого самого мужика. Оно густо сбрасывало с себя потоки горячего света, Свет отдавал откровенно зеленым, хотя, скорее, возможно, ближе к салатовым оттенкам свежей, весенней листвы. То есть, все равно, цвет ощущался и был откровенно зеленым.

Из большой, брезентовой сумки, поковырявшись для приличия пару минут, мужик достал тонкий, носовой платок и с хорошо различимым удовольствием, широким, размашистым движением протер несколько раз обширную лысину на голове. После чего, аккуратно его расправил и накрыл им свою многострадальную голову, чтобы не так напекало. Мужик еще раз огляделся.

Многозначительно хмыкнув после проведенного исследования, мужик снова залез в сумку и вытащил из нее двухсотграммовый бутылек. Он поднес его почти к носу и, прищурившись, медленно, по слогам, сипящим от напряжения голосом, прочел надпись на этикетке. Вслух.

— Спирт-това-я нас-той-ка си-бир-ско-га бо-я-рышни- кА...

Мужик хмыкнул и несколько раз, от полноты чуйств, удивленно покрутил головой из стороны в сторону. Как бы удивляясь обнаруженному несоответствию, между, только что, произнесенным названием и внутренним содержанием флакона.

— Суки-и-и, — просипел он сдавленно, — уже и боярку на слепухе фигачить начали. Твари-и-и...

Во время своего экспрессивного высказывания, не смотря на большие энергозатраты, мужик работал не только языком, но и руками, свинчивал с бутылька колпачек, подносил его к сизому носу и, как смог, глубоко втягивал густой и насыщенный запах из раскрытого флакона с настойкой.

— А пахнет спиртом... — проговорил он осуждающе не ведомо кому. — От же, су-у-у-ки-и... Везде наё*ывают. И чё делать? А? Чё теперь делать?

Сам себе кивнув и отчаянно махнув рукой, фигурально говоря и фактически, примирившись со злое*бучей злободневностью бытия, мужик выверенным движением запрокинул голову и присосался губами к содержимому флакона. Чтоб, так сказать, добить уставший организм до полной не кондиции. Но — не свезло. Ничего не изменилось.

— И на вкус похоже... нда...

Аккуратно навернув колпачок на опорожненный пузырек, уложив его для надежности в свою большую, полупустую сумку, мужик что-то совсем разнюнился. Беспрерывно шмыгая носом и вытирая трясущейся рукой слезящиеся глаза, мужик шепотом выкрикивал слова, ни к кому конкретно не обращаясь, как-то привычно и покорно, скороговоркой проговаривая всё сразу, чтобы сейчас, здесь, маленечко отпустило на вот такусенькую, минимально возможную величину. Чтоб стало легче.

— За что мне все это, Господи-и-и... За что?! Ведь как оно? Как? Птичка божия жы, а не знает! Ни заботы, ни труда!!! Если нужно — выпивает... что нашлося и всегда... Все пьют, Господи, все... А страдаю только я... один я... За что?! Можешь объяснить по-человечески, за что? Что я не так сделал? Что?

Птицы, даже самые помоечные, даже самые наглые и прожорливые, даже самые неказистые и обычные,увы, совсем ничего не пели. И не летали. И куда-то исчезла большая городская свалка мусора. И птицы, что кружились над ней, пропали. Как не было ничего. И разобранный картон исчез. И мешок с пластиковыми бутылками улетучился. И эта странная, ржавая хрень, размером с батарею центрального отопления, тоже, сгинула без следа. Все, чем жил последнее время. Где кормился и обжился. Исчезло все. Остался только е*учий красный лес и е*буче зеленое солнце. И жаркая тишина.

После первой сотни шагов, сделанных в никуда, по-принципу, куда глаза — туда и тело, идти стало как-то легче. Открылось второе дыхание. Раздышалась душа. Еще через десяток метров, дыхание перехватило намертво. Зубы, внезапно выросшие в прямой кишке, прострелило острой стоматологической болью и так, что ноги не сдюжили, задрожали. Крупная рысь, на которую настроился помойный «грибник», сама по себе превратилась в подрагивающую иноходь. А затем темп ходьбы упал до неспешного, прогулочного шага подстреленного на водопое бекаса. Сесть и передохнуть оказалось негде. Степь — она такая плоская, как натянутая по самые гланды шутка, как вездесущая пыль под большим вопросом.

— Как знал, что этот долбанный доширак еще аукнется. Говорил же, перца дохрена, не клади второй пакетик, остро будет. «Витамины, белки, животный жирок», — передразнил неведомо кого вынужденный степной мустанг с застарелым не леченым геморроем, — вот и довыеживался, засранец. Говорил же...

Многие уверены, что такое несерьезное заболевание приходит исключительно к женщинам и после естественных для женщины естественных родов. Ребенок, выползая на свет божий, что-то там, как говорят, пережимает в организме, а вены в прямой кишке такого страсть как не любят, вот и... Но, к счастью или, наоборот, к несчастью, геморрой может случится и у абсолютно никогда не рожавших мужчин, спонтанно.

Это заболевание как-то не любит ни плоского юмора, ни туповатых острот. Оно легко приучает любого человека к нечеловеческому терпению и упорной задумчивости. Поэтому, мужик, понятным образом, остановился, вдохнул и выдохнул, задумался и испортил соловьиной трелью тугой и малоподвижный воздух в круг вокруг себя, потом еще раз вздохнул, сжал зубы и сделал первый шаг. А потом, еще один шаг сделал. И дело пошло.

Кто-то любит просторы и красивые виды, кто-то их не любит, но все любят определенный комфорт и разнообразные удобства в шаговой доступности. В чистом поле никаких тебе удобств и самый минимум элементарного комфорта. Поэтому, нужно идти, в любом случае нужно куда-то идти и на что-то надеяться. Ну, нужно.

Желания, даже такие ничтожные, как желание добраться до ближайшей мусорки, договориться там с ответственными за ее состояние лицами и передохнуть где-то недалеко от нее, в укромном уголочке, являются хорошим стимулом. Тем более, если они сочетаются с естественными человеческими потребностями, вроде необходимости поесть, попить и немного вздремнуть в тенечке.

Высоко в зеленоватом небе парил гордый орел. Беспилотный. Ударный. С грубо намалеванными перьями, зеленый.