В конце декабря

Выпавший за ночь снег к полудню растаял. Над горной дорогой, по которой брёл одинокий путник, укрывшийся от солнца под старым зонтом, курился пар. В неверных испарениях казалось, что тень путника двоится и вихляется самым неподобающим образом. Впрочем, наблюдать за игрой теней было некому. В этот ясный зимний полдень дорога пустовала.

— Смотрю на небо, — прозвучал из-под зонтика хрипловатый голос, — Сквозь дыры в старом зонте... Бездомный бродяга.

Зонт дёрнулся и закачался из стороны в сторону, чему никак не мог быть причиной лёгкий ветерок, едва колыхавший сухие метёлки травы.

— Ну-ну, не сердись, дружище! — Путник остановился. — Это просто хайку, к тому же, прескверное... А мы почти пришли! Смотри, вот и валун, который местные крестьяне называют статуей Тануки... Хотя сходство, на мой взгляд, весьма отдалённое. А судя по этим аппетитно пахнущим жертвенным мискам, опустошили их совсем недавно. Это хорошо. На сытый желудок и самые злобные ёкаи добреют.

Он свернул с дороги на узкую тропу, ведущую к облетевшей по зимнему времени роще. Несмотря на близость деревни, здесь не наблюдалось признаков вырубки. Даже упавшие деревья оставались мирно лежать, обрастая мхом.

Шаги путника, и без того неслышные, стали ещё осторожнее и мягче. Зонтик, по которому теперь задевали ветки, задёргался, хихикнул и сложился сам собой.

— Тише, друг мой, — с укором сказал его спутник. — Ты едва не прищемил мои многострадальные уши.

Его большие лохматые уши и впрямь выглядели изрядно помятыми. И сразу выдавали в своём обладателе лиса. Вторым неоспоримым признаком принадлежности к лисьему роду был кончик хвоста, выглядывающий из-под подола синего кимоно.

— Кто посмел войти в мою рощу и нарушить мой покой?! — гулкий голос раздался откуда-то сверху.

— Добрый день, Тануки-сан! — Лис, зажав зонтик подмышкой, поклонился. Смотрел он при этом вниз, на большое дупло у самых корней могучего клёна. — Двое путников, алчущих твоей мудрости, умоляют удостоить их беседой.

В дупле завозились, посыпалась труха, а следом наружу выбрался пушистый толстяк в крестьянском кимоно из некрашеного конопляного полотна. Поправив сползшую за спину соломенную шляпу, Тануки настороженно оглядел незваного гостя.

— Вот не было печали, Кицунэ пожаловал! А кто с тобой?

— Позволь представить моего спутника! — Лис снова поклонился и выставил перед собой зонтик. — Это Каракаса-обакэ. Он цукумогами. Прожил девяносто девять лет, вот и ожил.

Старый лакированный зонтик открыл большой голубой глаз и облизнулся длинным языком.

— Он не умеет говорить, — пояснил лис, — но всё понимает.

Тануки хмыкнул. Маленькие глаза его весело блеснули.

— Мудрости алчете, говоришь? Это вы не туда зашли. У меня только сакэ есть и рисовые шарики на закуску. Любите рис?

— Эм... — лис растерянно заморгал. — Вообще-то я предпочитаю тонкие ломтики тофу, обжаренные в масле, а мой друг — красную фасоль.

— Где я вам деликатесы в горах возьму?!

— Можно купить в деревне. Я готов сбегать, если ты возьмёшь на себя труд превратить пару охапок листьев в деньги.

— Не умею я превращать. Ем, что приносят. А выпивку вообще воровать приходится.

— Не умеешь превращать? — недоверчиво переспросил лис. — Как же так? Ведь ваш род превосходит в искусстве иллюзий и оборотничестве даже нас! Недаром говорят, что у лисы семь обличий, а у тануки восемь.

— Таким уж уродился, — Тануки вздохнул и поддёрнул подол короткого кимоно. — Чего тут скрывать, сам видишь...

Лис присмотрелся и скорбно покачал головой. Всем известно, что краса и гордость рода тануки — огромная мошонка, способная принимать форму чего угодно — от рыболовной сети до лодки и воздушного шара. Чем больше мошонка — тем больше чародейской силы. И наоборот.

— Батюшка мой на восемь татами своё хозяйство растягивал, — Тануки вытер скатившуюся по морде слезу. — Матушка всё надеялась, что и у меня отрастёт. А как стало ясно, что я урод и всю семью позорю, так меня и выгнали. Хорошо хоть, дедушка завещал мне эту рощу.

— Меня тоже выгнали, — признался лис. — Сказали, чтобы не возвращался, пока не поумнею.

— А ты дурак, что ли?

— Я поэт! А они не понимают моей тонкой натуры! Сказали, что лису следует учиться полезным вещам, а не сотрясать впустую воздух.

— Но стихи — это не пустое сотрясение воздуха! Они для души полезные, — возразил Тануки. — Так мой дедушка говорил. Он любил поэзию. Один раз даже украл свиток со стихами у одного самурая. Притащил сюда, в рощу, и декламировал в своё удовольствие, сам себе подыгрывая. Вот так!

Он гулко хлопнул себя по круглому животу, как по барабану.

— Преклоняюсь перед смелостью твоего дедушки, — сказал лис. — Самураи имеют дурную привычку размахивать мечами по малейшему поводу. И не любят шуток.

— Верно говоришь. Но этот самурай оказался достойным человеком. Дедушку он выследил, но когда увидел, как тот барабанит и декламирует танку, а птицы и цикады хором подпевают, так прослезился и не стал забирать свиток. Жаль, дедушка однажды напился и заснул под дождём. Все стихи размокли... Слушай, поэт, а давай вместе выступать? Ты будешь свои стихи читать, а я ритм отбивать! Вот и прокормимся.

— Да меня в первой же деревне прибьют, как только хвост увидят!

— Тоже превращаться не умеешь? А как ты собирался за покупками бегать?

— Так ведь, мимоходом глаза отвести — это одно дело, а перед толпой выступать — совсем другое. И вообще, — лис потупился, — у меня плохие стихи. Поэзии нужно учиться, читать классиков. А где книги брать? Они дорогие. Вот если бы ты помог мне украсть пару трактатов...

— В деревне ни одной книги нет. А в город я не пойду! — затряс головой Тануки. — Там меня поймают и шкуру спустят. Знаешь, какой люди дурной обычай завели? Ставят у входа в едальню статую тануки, чтоб удачу привлечь. А яички обматывают полосками нашей шкуры!

— Как жесток род человеческий! — Лис всплеснул рукавами. — Но к счастью, в город нам идти не придётся. Я знаю, где неподалёку хранится целая библиотека. Вон там, за Восточным перевалом, живёт Нэкомата...

— Это... дикая кошка, что ли? — забеспокоился Тануки. — Огромная, как тигр, и такая же злобная?

— Что ты, гораздо мельче! Просто большой кот с двумя хвостами. Его покойным хозяином был мудрый отшельник. А у такого достойного человека и питомец должен отличаться благонравием.

— Так чего же ты прямо к нему не пошёл? — прищурился Тануки.

— Я ходил. Но дверь в хижину была заперта, и я не посмел побеспокоить почтенного кота. Вдруг он предаётся размышлениям и медитации? К тому же, мой друг побаивается кошек...

Зонтик подпрыгнул и заскакал на ножке вокруг лиса.

— Да, да, ты проявляешь разумную осторожность, которую я всецело разделяю! Поэтому я написал коту вежливое послание и оставил на пороге хижины. А он даже не стал читать! Сразу разорвал письмо на клочки!

— Погоди-ка... — Тануки потёр лоб. — Мудрый отшельник, говоришь? Знаю про него. Дедушка рассказывал. К этому отшельнику со всех окрестных деревень приходили, погоду просили — чтобы дождь пошёл или, наоборот, перестал. Говоришь, он умер? А ты уверен, что кот не убил своего хозяина? За нэкоматами такое водится. Они даже умеют поднимать покойников и делать из них своих слуг.

— Всё возможно, — неохотно признал лис. — Тем больше у нас оснований забрать свитки отшельника. Кот-убийца недостоин владеть столь возвышенной мудростью.

— Это надо обдумать. — Тануки вытащил из дупла кувшин саке, стопку деревянных чашек и завёрнутые в тряпицу рисовые шарики. — Твой друг пьёт?

Зонтик радостно замигал.

— Одну чашу! — строго сказал лис. — А то потом лови тебя по всему поднебесью...

Они выпили за знакомство. Каракаса-обакэ свою порцию вылакал и жадно уставился единственным глазом на кувшин.

— Как думаешь, а я по этим свиткам сумею чему-нибудь научиться? — спросил Тануки. — А то боюсь, что меня кормить перестанут, если я не начну время от времени чудеса творить. Понимаешь, про эту рощу легенды рассказывают. Сюда путники специально сворачивают — луной полюбоваться.

Лис озадаченно посмотрел на небо, исчерченное голыми ветвями. Сквозь эту путаницу луну ещё разглядеть надо. А летом видимость из-за листвы и того хуже...

— Нет, ты не понял! — Тануки с неожиданным для толстяка проворством забрался на дерево и уселся на прочном суку. — Дедушка выбирал ночь, когда небо затягивали облака. Затаивался вот здесь, вытягивал лапу, придавал ей вид ветки, а потом на ней загоралась луна-призрак. Ещё красивее настоящей! Путники восторгались зрелищем и слагали стихи, радуя дедушку.

— А если появлялась настоящая луна?

— Тогда пугались и убегали с воплями. Хотя, как по мне, две луны — это в два раза красивее, чем одна. Чего вопить-то? — Тануки слез с дерева. — Но, в любом случае, дедушка в накладе не оставался. Видел, небось, какую ему статую поставили? И до сих пор жертвы приносят, хотя он уже год как помер.

— Что с ним случилось?

— Жадность! Увидел однажды, как молодой самурай возвращается с удачной рыбалки, и захотел весь улов стащить. Превратился в красивую девицу и сел у дороги. А дело после дождя было. Самурай заметил печальную красавицу, подошёл, поинтересовался, не нужна ли какая помощь? Дедушка ответил, что да, помощь не помешала бы. И только собрался изложить душещипательную историю, как самурай выхватил меч и отрубил ему голову. А знаешь, в чём дедушка ошибся?

— Ты упомянул, что дело было после дождя... — задумчиво протянул лис. — Твой дедушка не догадался намочить одежду?

— Соображаешь! От самураев лучше держаться подальше, они нашего брата терпеть не могут. Да и вообще, опасностей вокруг немало, так что заполучить чуток мудрости не помешает. Там много свитков?

— Хватит на двоих, — уверенно ответил лис. — Но сначала придётся потрудиться, ибо знания не даются даром. Ты хоть во что-нибудь умеешь превращаться?

— В корзину могу. Вроде тех, которые за спиной носят. Я в такой спал, когда был маленький.

— Превосходно! — Кицунэ радостно потёр лапы. — Тогда предлагаю следующий план: ты превратишься в корзину и будешь ждать на дороге, по которой кот ходит к реке. Он хозяйственный, непременно подберёт тебя и отнесёт в хижину, а когда снова уйдёт, ты откроешь дверь, мы заберём свитки и сбежим.

— Зачем такие сложности? — Тануки поёжился. — Почему бы попросту не обокрасть хижину, когда хозяин уйдёт?

— Потому что он запирает дверь заклинанием. Изнутри-то открыть легко, а снаружи — никак. И вдобавок вся хижина в охранный круг заключена. Выйти из него, опять же, не составит труда, а войти даже не пытайся, если не хочешь, чтобы тебе хвост подпалило.

— Не хочу. А кот не удивится, что на дороге корзина валяется?

— С чего бы ему удивляться? Сейчас конец декабря, люди как раз устраивают большую уборку перед новым годом, согласно обычаю. Всё старьё выбрасывают на обочины дорог и на берег реки. Именно так я однажды повстречал своего друга... Каракаса-обакэ, ты опять налакался!

Зонтик икнул, нежно лизнул лиса в морду, закрыл глаз и рухнул, как подкошенный.

— Это с одной чашки? — удивился Тануки. Заглянул в кувшин и ахнул: — Пусто! И как только он изловчился?!

— Талант, — лис вздохнул. — Увы, но кроме выпивки он ничего похищать не способен. Ну что, пошли? Как раз к утру будем на месте.

Он отряхнул кимоно от налипших листьев, закинул похрапывающий зонтик себе на плечо и зашагал обратно к горной дороге. Тануки убрал посуду в дупло, завязал рисовые шарики в узелок и заспешил на своих коротких лапах следом за лисом.

***

Ему было двадцать лет. Для кота это не просто почтенный возраст, это — глубокая старость. Всё равно, что для человека — сто лет. Не каждый столько протянет. Хозяин дожил всего до восьмидесяти. Когда его тело забирали, кот шипел на людей со стропил хижины. У страха глаза велики. Кому-то показалось, что у кота раздвоенный хвост и глаза горят синим огнём. Его объявили нэкомата, ёкаем-людоедом. Поспешили унести отшельника, чтобы не дать коту перескочить через труп. Глупцы! Кот трижды перепрыгивал через хозяина, как только тот перестал дышать. Надеялся, что сумеет оживить, но ничего не получилось...

Отшельник был лучшим из людей. Он не побоялся подобрать брошенного в горах кота. А ведь в деревнях верили, что любая кошка может стать ёкаем, если доживёт до тринадцати лет, а то и раньше. Подстраховывались, когда брали котёнка. Говорили несмышлёнышу: «На следующие пять лет этот дом твой. Ты кошка на пять лет». Вроде как договор заключали. И когда истекал срок, с полным правом выгоняли кошку прочь. А потом удивлялись, откуда в горах появляются нэкомата-людоеды?

Кот не стал ёкаем в тринадцать лет. А к двадцати и вовсе уверился, что это не его путь. И только оставшись в одиночестве после смерти хозяина, обнаружил, что всё чаще ходит на задних лапах и отращивает пальцы, если нужно что-нибудь ухватить. Он пристрастился пить масло из светильника, что считалось первейшим признаком превращения в нэкомата. Но второй хвост так и не вырос. А меж тем слух о смерти мудрого отшельника распространился. Нашлись желающие поживиться его имуществом. Кот сделал трубу из полого ствола бамбука и страшно выл в неё на воров, спрятавшись на крыше хижины. В лунные ночи показывался издали, дыбил шерсть, выгибал спину, чтобы тень казалась ещё больше. Привязал себе фальшивый хвост из украденной пряжи.

Люди перестали приходить. Зато в ночь осеннего полнолуния явился настоящий нэкомата — огромный, полосатый, как тигр, с четырьмя хвостами. Посмотрел на старого кота горящими глазами и фыркнул.

— Бакэнеко-неудачник! Ты даже не сумел вернуть себе молодость. Нам не нужны дряхлые старцы. Можешь и дальше морочить головы людишкам, но пока не попробовал человеческой крови, не смей являться на наши сборища. Разорвём! — Он плюнул на землю и ушёл, помахивая хвостами.

«Бакэнеко» называли всех кошек, умеющих превращаться. Мудрый хозяин учил, что далеко не все коты-оборотни вредят людям. Но здесь, в горах, среди ёкаев ценились только жестокость и сила.

Старый кот стал жить отшельником. Иногда он надевал кимоно хозяина, перебирал на полках его свитки, следил, чтобы не отсырели. По ночам отсиживался в хижине — вокруг бродили длиннохвостые тени, выли насмешливо. И тогда кот вспомнил, что хозяин, если его очень просили или по большой нужде, колдовал — всегда на пользу людям или для защиты. Кот попробовал повторить кое-что, и сам удивился, как легко и быстро у него получилось.

В конце декабря банда двухвостых нэкомата вознамерилась проучить «Бакэнеко-неудачника». Нарвавшись на защитный круг, дикие коты разбежались с воплями. Хвосты их пылали двойными факелами. А утром старый кот обнаружил на пороге хижины письмо, пахнущее лисом и ещё каким-то ёкаем. Должно быть, на помощь обиженным наэкомата прибыло подкрепление.

Уже не в первый раз кот пожалел, что не умеет читать. Впрочем, ничего хорошего в письме не могло быть. Угрозы, небось, или того хуже — злые заклинания. Кот разорвал письмо на мелкие клочки и развеял по ветру. Но что делать дальше? Справиться с кицунэ нечего и надеяться. Надо уходить, бежать куда-нибудь, где его никто не знает. Только как бросить библиотеку? Свитки — самое ценное, что было у хозяина, он дорожил ими больше всего на свете.

Люди носили своё имущество в узлах и заплечных корзинах. Но в хижине ничего подходящего не нашлось. Мудрый отшельник никуда не ходил, еду и дрова ему приносили благодарные крестьяне. Кот попытался завернуть свитки в кимоно, но они выпадали. Оставалась надежда, что кто-нибудь выбросит перед праздником старую корзину, которую можно будет починить.

Выходить на поиски ночью кот побоялся, да и старые глаза всё чаще подводили его в темноте. Дождался утра, надел кимоно, спрятал предательские уши под соломенной шляпой и затрусил по свежевыпавшему снегу к реке. Там, на берегу, было место, куда крестьяне выкидывали всякий мусор, чтобы потом всё унесло во время весеннего разлива.

Брошенную на обочине старую корзину кот воспринял, как дар богов. И починить легко — всего-то оторванные ремни подвязать! Кот закинул находку за спину и потащил в хижину. От корзины приятно пахло чем-то свежим. «Надо ещё запастись провизией в дорогу», — подумал кот. Он забросил корзину в дом, запер дверь и снова направился к реке — ловить рыбу.

От одного вида ледяной воды пробирала дрожь. Но лезть в реку и не требовалось. Кот отломил ветку ивы, привязал к тонкому концу нитку с тройным крючком и уселся с самодельной удочкой на камень, напевая приманивающее заклинание. Обычно таким манером у него получалось ловить по три рыбёшек за раз. Но в этот раз не клевало. Что-то беспокоило кота, мешая сосредоточиться. Какой-то запах... Кот принюхался. Речная вода, снег, свежий слом ивовой ветки в лапе — ничего особенного...

— Ива! — он вскочил, выпустив удочку. — Почему старая корзина пахла свежей ивой?!

«Потому что это не корзина! Просто запах перебивали!» Кот зарычал и, путаясь в полах кимоно, побежал к хижине.

***

Свитков оказалось много, в охапке не унесёшь. Тануки пришлось связывать их верёвкой. Дверь, как и уверял лис, изнутри открылась легко, только заскрипела, да так громко и пронзительно, что сердце ёкнуло. Через защитный круг, который Тануки не видел, но чуял — пахло противно, палёной шерстью — перешагивать было жутко.

— Брось мне свитки! — Лис нетерпеливо приплясывал в трёх шагах от круга. — И прыгай налегке.

— Нашёл дурака! Чтоб ты с добычей сбежал, а я сгорел?!

— Да не сгоришь ты! Хвостами своими клянусь!

— У тебя всего один хвост!

— Будущими хвостами!

Рядом с лисом, нетвёрдо держась на единственной ноге, покачивался зонтик, вывалив длинный язык. То ли дразнился, то ли просто маялся после вчерашнего. Тануки вздохнул, зажмурился и прыгнул.

— Ну вот, я же говорил! — Лис выхватил у него вязанку свитков, жадно распотрошил, развернул один, отбросил, взялся за другой.

— Нашёл время просвещаться! — Тануки нервно огляделся. Вокруг хижины сильно пахло дикими котами. — Пошли отсюда.

— Сейчас... — рассеянно ответил лис. — Я только проверю...

— Воры! Ворюги проклятые! Р-разорву!

От кошачьего вопля лис подскочил, выронив свиток. Зонтик испуганно раскрылся, растопырив спицы. Тануки заметался, но прятаться было негде — хижина отшельника прилепилась к скале. Отсюда вело всего две дороги: одна — к перевалу, а вторая, по которой скачками приближался большой серый кот, — к реке. И обе открытые, каменистые. Побежишь — как на ладони окажешься. Да ещё обрывы с обеих сторон.

Тануки заскулил и превратился в корзину.

***

Он не успевал. А если бы и успел... Что один старый Бакэнеко-неудачник может сделать с тремя ёкаями из прославленных родов? Оставалась надежда, что воры окажутся трусливыми. Недаром ведь не стали нападать открыто, прибегли к хитрости.

От боевого кошачьего клича воры всполошились. Лис сгрёб свитки, часть сунул в корзину, остальные прижал к груди и помчался по дороге к перевалу. Следом, на коротких мохнатых лапах, улепётывала корзинка. Последним скакал зонтик.

Кот остановился. В памяти само собой всплыло заклинание, которое применял хозяин, чтобы разогнать тучи. Бакэнеко рявкнул короткое слово, смысла которого не понимал, закрутился, вскидывая рукава кимоно, как это делал хозяин.

Ветер откликнулся сразу. Налетел с вершин гор, завыл, поднимая позёмку, мешая снег с пылью. Корзинку опрокинуло, свитки разлетелись по дороге. Зонтик закувыркался в воздухе, его поволокло к обрыву, швырнуло за край.

— Не-ет! Держись, дружище! — Лис бросил добычу, кинулся к обрыву, остановился на миг, закрываясь рукавом от ветра, и прыгнул вниз.

Кот выкрикнул второе слово и закрутился в обратную сторону. Ветер, недовольно ворча, стих. Бакэнеко протёр запорошённые глаза и оглядел поле боя. Тануки застрял в куче камней, втянув лапы и притворяясь корзиной. Лиса с зонтиком видно не было.

— Правильно говорят, — пробормотал кот, — что дураки толпами ходят.

Он собрал драгоценные свитки, каждый бережно отряхивая от пыли и снега. Отнёс в хижину. Потом вернулся к обрыву и посмотрел вниз. Кицунэ висел, цепляясь когтями за выступ в скале. Должно быть, не рассчитал прыжок. Выступ крошился и грозил осыпаться. В зубах лис сжимал сложенный зонтик.

— Как говорил мой учитель, — кот наставительно поднял лапу, — злу не победить добра!

— Говорят и другое, — робко подала голос корзинка. — Доброго дела не откладывай!

— Тоже верно. — Кот вздохнул. Эту пословицу любил повторять хозяин, наставляя крестьян на путь истины. А в чём она, эта истина? Может, как раз в том, чтобы не дать кому-то сорваться в пропасть?

Кот размотал длинный пояс кимоно и спустил за край.

— Хватайтесь!

Конец пояса самую малость не доставал до выступа, за который цеплялся лис. Кицунэ что-то невнятно промычал сквозь зубы. Из складок зонтика высунулся длинный язык, дотянулся до пояса и связался с ним узлом.

— А ты помогай! — Кот пнул корзинку.

Тануки встряхнулся, стыдливо одёрнул короткое кимоно и принялся тянуть. Когда над краем обрыва появился багровый от натуги язык Каракаса-обакэ, кот наклонился, ухватил лиса за шиворот и рывком втащил на дорогу.

Кицунэ выпустил зонтик и со стоном принялся растирать челюсть. Каракаса-обакэ подскочил к коту, лизнул его в нос и запрыгал вокруг.

— Всё-всё! — Бакэнико замахал на него лапами. — Убирайтесь отсюда, все трое! Не заставляйте меня пожалеть о своей доброте!

— Древняя мудрость гласит: не прогоняй пришедшего! — Лис, поднявшись на подрагивающие ноги, склонился в поклоне. — Море потому и велико, что мелкими речками не брезгует. Умоляю, не прогоняй нас, Бакэнеко-сан. Мы поступили недостойно, но единственно из желания приобщиться к мудрости, заключённой в хранимых тобой свитках. Позволь назваться твоими учениками.

Кот помолчал. Отказываться опасно, а соглашаться — и того опаснее. Ну какой из него учитель? Он запоздало пожалел, что не привязал фальшивый хвост. Впрочем, кого бы он обманул этой метёлкой?

Снова пошёл снег. Бакэнеко подставил лапу, поймал снежинку. Маленькая, хрупкая, дунь — растает. Это если одна.

— Хорошо, — сказал он. — Оставайтесь. Кто из вас грамотный?

— Все трое, — ответил лис.

— И зонтик?!

— Разумеется! Он очень любит читать, правда, предпочитает легкомысленные романы.

— Читать будете вслух, — решил кот. — Я тоже хочу... хочу вспомнить старое доброе время, когда к моему учителю приходили желающие приобщиться к его мудрости.

Кицунэ почтительно поклонился, как подобает ученику. Но кот готов был поклясться, что лисьи глаза ехидно блеснули. Догадался или нет? Кот покосился на Тануки. Тот, вроде бы, ничего не заподозрил. Теперь придётся тщательно скрывать свою безграмотность. Хотя бы первое время, а там, глядишь, эти чёрные закорючки-иероглифы откроют Бакэнеко-неудачнику свою тайну.

— А я вот чего скажу, — вмешался в разговор Тануки, всё это время тревожно принюхивающийся. — Давайте в мою рощу переберёмся? Там и еды много. Крестьяне на Новый год расщедрятся, принесут всякого. А то не нравится мне это место. Вон, и Каракаса-обакэ беспокоится.

Зонтик согласно замигал.

— Что ж... — задумчиво протянул кот, втайне обрадованный приглашением. — Переезд — дело хлопотное. Но учитель должен заботиться о душевном спокойствии своих учеников.

— Мудрые слова! — заулыбался лис. — Клянусь своими хвостами, учитель, ты не пожалеешь о своём решении.

— У тебя один хвост.

— Не беспокойся, учитель. Под твоим мудрым руководством, у меня быстро отрастут ещё два, а то и три хвоста!

«И тогда ты, скорее всего, попытаешься меня съесть...» — Кот вздохнул. Кицунэ славятся своим коварством. Связать свою жизнь с лисом — это риск. Но оставаться одному — верная смерть от когтей разозлённых нэкомата.

— Не будем тратить время зря, — сказал он. — Давайте собирать вещи.

***

Через несколько лет по окрестностям поползли слухи о мудром волшебнике, поселившемся в роще Тануки, и о чудесах, которые там творятся. Рассказывали, что мудрец никому не отказывает в совете, особенно если принести ему жареный тофу, пару куриц и кувшин сакэ. А большому серому коту, который жил в той же роще, непременно следовало поклониться связкой свежей рыбы.

Помощь с погодой обходилась дороже, но жульничать с оплатой никто не пытался после одного происшествия, когда целую деревню злостных должников смыло в горную реку необыкновенно сильным ливнем.

Порой волшебник покидал своё жилище и отправлялся на прогулку по живописным тропам — всегда в сопровождении толстого слуги, несущего за хозяином старый зонтик. Кот к ним не присоединялся. Старый и ленивый, он предпочитал целыми днями дремать в удобной развилке раскидистого клёна.

Путники, которым доводилось повстречать мудреца, кланялись ему с подобающим почтением, но старались не вступать в беседу. Любуясь красотами природы, волшебник впадал в лирическое настроение и на любой вопрос отвечал стихами собственного сочинения. А при всех своих достоинствах, стихи он сочинял прескверные!