В лесу родилась елочка

Голуби топчутся на ветке. Толстые, круглые, как елочные игрушки, они переступают красными лапами и напряженно вытягивают шеи. Светлана Михайловна распахивает окно и стряхивает с подоконника снег. Руку обжигает холод, но быстро проходит, и на смену ему приходит онемение. Капли на иссохшей, пожелтевшей коже искрятся радугой.

Чистый подоконник вспучивается многолетними слоями отстающей краски.

Светлана Михайловна сыплет на доску пшеницу. Золотые, налитые солнцем зерна раскатываются с тихим шелестом, срываются с подоконника и падают в снег, оставляя после себя крохотные, будто проткнутые спицей дырочки. Голуби на ветке приходят в волнение, встряхивают крыльями и негромко переговариваются. Светлана Михайловна закрывает окно, отходит на несколько шагов в глубь комнаты, чтобы не пугать птиц, и ждет. Они появляются почти сразу. Тяжело опускаются на подоконник, толкаются и торопливо хватают зерно, набивая шелковые, отсвечивающие черной зеленью зобы. Светлана Михайловна не двигается с места. Она стоит неподвижно, стянув на груди тяжелую вязаную кофту, и смотрит на яркую, жадную жизнь за стеклом.

Наевшись, голуби улетают.

Бережно подняв тяжелую трехлитровую банку, доверху заполненную пшенице, Светлана Михайловна несет ее на кухню и ставит на стол, поближе к стене. Здесь продукты не портятся. Пока что. Рядом с банкой лежит накрытая застиранной белой салфеткой буханка хлеба, сбоку от нее пачка сливочного масла, три луковицы, морковка и майонез. Все, что лежало в холодильнике.

Еще пару дней холодильник держался. Печенье, оставленное на полке, иссохло и почернело, баночка меда поросла густой бурой плесенью. А холодильник держался. Целых три дня. Но вчера Светлана Михайловна распахнула дверцу и почувствовала запах. Сладкий, даже приятный, с легким оттенком зарождающейся гнильцы. Так пахнут забытые в пакете переспевшие сливы – тяжело, густо, медвяно, одуряюще. Пьяно.

Сосиски на верхней полки съежились и потемнели, из глубоких трещин проглядывало черное, пористое нутро. Вытащив сосиски из холодильника, Светлана Михайловна затолкала их в литровую банку, не развязывая пакета, и наглухо закатала крышкой. А потом вынесла на мусорник и бережно, чтобы на разбить стекло, пристроила на мокрые рваные кеды. Она не хотела, чтобы сосиски съел какой-нибудь кот. Не хотела думать, что произойдет с этим котом.

— Алло, Кирюша? Как у тебя дела? Да что ты говоришь?! Ты такой, молодец, Кирюша! Я? У меня все хорошо. Только сосиски протухли. Представляешь, за одну ночь, в холодильнике… да, извини, конечно-конечно. Потом поговорим. Удачи, сынок.

Светлана Михайловна лежит, подложив ладонь под подушку. Когда ткань нагревается, она передвигает руку, и кожу вновь охватывает приятная прохлада.

Сон не идет.

Лунный свет отражается в снегу, и комната тонет в прозрачной, как путина, невесомой пепельной мгле. Знакомые очертания мебели расплываются, увеличиваясь в размерах, и меняют форму. Кажется, что под стенами горбятся, пригнувшись, странные, неуклюжие животные.

Дверца кладовки тихонько скрипит. Потом слышится шелест – едва уловимый, на грани слышимости. Светлана Михайловна не уверена, существует ли этот звук или она придумала его, заполняя глубокую, как колодец, ночную тишину.

Может, она вообще все придумала.

Утром Светлана Михайловна видит, что герань на кухне засохла. Она касается черных, прозрачных, как траурная вуаль, листьев, и смотрит, как осыпается прах, оседая на подоконнике грязным облачком.

Светлана Михайловна осторожно гладит пальцами иссохшие, ломкие стебли, вздыхает и вытряхивает останки герани вместе с землей в мусорное ведро. Тщательно отмыв белый горшок, она на всякий случай окатывает пластик кипятком. Наверное, кипяток не поможет. Но ведь и не помешает.

— Кирюша! Я… Совещание? Ой, извини, конечно, я не буду отвлекать. Ну, пока, Кирюшенька, пока. Вечером поговорим.

Надо составить список покупок. Ну, зеленый горошек – это само собой. И кусок говядины, с колбасой салат не салат. Кукурузы и копченую курицу. Сыр. Майонез – большую упаковку, чтобы два раза не бегать. «Фанту» — Кирюша любит фанту. Ну и шампанское, само собой.

Конфеты. Мандарины.

Светлана Михайловна перечитывает два раза список, долго думает и вписывает в него красную икру.

Это же праздник.

Отложив ручку в сторону, Светлана Михайловна сидит за столом, подперев кулаком щеку, и смотрит в окно.

Снег ложится на дом, окутывает его густым пуховым облаком, глушит движения и звуки. Мир тонет в неподвижной молочной белизне.

В такие моменты Светлана Михайловна слышит дыхание старого дома. Скрипят никем не потревоженные половицы. Журчит вода в трубах. Урчит, как огромный кот, холодильник. И тикают часы, отщелкивая на невидимых счетах секунды.

Чтобы заполнить вязкую тишину, Светлана Михайловна включает телевизор. Идет какой-то фильм, по экрану бегают веселые, шумные люди. На заднем фоне возвышается огромная, словно шатер,темно-зеленая елка, по которой текут мерцающие ручейки огней. Какое-то время Светлана Михайловна пытается уловить суть происходящего, а потом просто наблюдает чужую жизнерадостную суету, мечтательно улыбаясь.

— Кирюша? Ты уже вернулся домой? Я хотела… Ой, ты ужин разогреваешь. Извини. Я потом перезвоню.

Перед тем как потушить свет, Светлана Михайловна поправляет иконку Николая Чудотворца и торопливо, размашисто крестится. Святой Николай смотрит на нее равнодушными черными точками глаз.

Еще раз перекрестившись, Светлана Михайловна ныряет под одеяло и закрывает глаза. Сон приходит сразу, обнимает ее теплыми ладонями, и вот уже горит, искрясь гирляндами, огромная елка, и музыка играет, и кружатся танцующие пары. Светлана Михайловна бегает от кухни к гостиной, выставляя салаты, нарезку и соленья, ей весело и немного неловко: гости уже собрались, а она не готова. В последний раз оглядев стол, она всплескивает руками: а вилки! Вилки забыла! На белой скатерти рядом с тарелками лежат только ложки, и Светлана Михайловна снова срывается в кухню, но ее перехватывает смеющийся муж. Высокий, широкоплечий и совершенно, неоспоримо живой, Сергей подхватывает ее, легко отрывая от пола.

— Ну что ты все бегаешь?! Пошли танцевать!

Светлана Михайловна смеется, запрокинув голову, и приглаживает ладонями его непослушные волосы.

— Да погодите ты, дай хоть на стол толком накрыть. Представляешь, Сережа: все расставила, а вилки забыла!

Она смеется, и муж хохочет в ответ.

— Да черт с ними, с этими вилками! Ты послушай, какая музыка!

Она слушает. Музыка течет, кипит и бьется в стены, пары проносятся мимо, яркие, как подхваченные ветром лепестки цветов, и Светлана Михайловна думает: а правда! Черт с ними, с этими вилками! Она кладет руку Сергею на плечо, и они вливаются в стремительное пестрое кружение.

Праздник искрится и переливается в воздухе, как северное сияние.

Черный, ощетинившийся острыми твердыми ветвями фикус Светлана Михайловна убирает по частям. Она обламывает хрупкие, осыпающиеся в руках побеги и сует их в мусорные пакеты, тщательно заметает с пола рассыпавшиеся в пыль листья. Сложнее всего с землей. В кадке ее много, почти два ведра, и Светлана Михайловна вычерпывает мертвый, текучий, как песок, грунт совочком. Наполнив ведро до половины, чтобы не тяжело было нести, она доходит до реки и высыпает землю в прозрачную холодную воду.

Светлана Михайловна надеется, что этого достаточно.

— Кирюша, я так рада тебя слышать! С наступающим, Кирюшенька. Ты приедешь на праздник? Хотя бы на пару часов, можно днем, давай днем – я накрою стол часам к четырем, ты заскочишь, а потом в Москву. Приедешь? Ой как хорошо! Я так рада! Кирюшенька, а что ты хочешь, курочку или котлетки… Все, извини, извини, конечно, потом. Целую тебя, Кирюшенька!

Тихонько подпевая Анне Герман, Светлана Михайловна наряжает елку. Деревце попалось маленькое и чахлое до прозрачности, оно роняет на ковер желтоватую хвою и густо пачкает руки клейкой прозрачной смолой.

В комнате густо, одуряюще, победоносно пахнет Новым годом. Приедет Кирюша, и станет совсем хорошо.

— Мы эхо, мы эхо, мы дооолгое эхо друг друууга…

Светлана Михайловна вскидывает руки, словно танцуя с невидимым партнером, и кружится вокруг стола. Стеклянные шарики, висящие на ее пальцах, тихо позвякивают в такт.

Перед тем, как лечь спать, Светлана Михайловна закрывает дверь в комнату. Она крестится на икону, ложится в кровать и думает: может, кота завести? Или собачку. Собачку даже лучше, если маленькую. С ней можно гулять, и брать ее на колени вечерами, когда по телевизору идет что-нибудь интересное. Даже спать с ней можно, если почаще купать.

Едва слышно, вкрадчиво, скрипит дверца кладовки. В коридоре что-то движется, шелестит и вздыхает.

Светлана Михайловна приподнимается на подушке и прислушивается. В доме царит тишина, только ходики на стене с хрустом пережевывают время.

Бульдожку. Нужно купить бульдожку.

Они смешные, круглые и так громко сопят. Было бы хорошо, если бы под боком сопел кто-то тяжелый и теплый.

Ручка на двери поворачивается. Она движется медленно-медленно, и Светлана Михайловна безмолвно наблюдает за этим движением. Раздается тихий щелчок, и дверь, качнувшись, приоткрывается. За ней возвышается что-то плотное и темное, густое, как чернила. Оно похоже на длинную полуденную тень – колеблется, подрагивает, вытягивается и снова уменьшается в размерах.

Светлана Михайловна и темнота молча глядят друг на друга. Потом дверь закрывается.

Проснувшись, Светлана Михайловна первым делом бежит посмотреть на елку. Она боится, что деревце почернело и ссохлось, превратившись в обугленный трупик. Но елка встречает ее воинственно растопыренными зелеными иглами, игрушки сверкают, а серебряный дождик горит, как снег на солнце. Облегченно вздохнув, Светлана Михайловна торопится на кухню.

Нужно сварить яйца. И картошку. И морковку. Нарезать салаты, налепить котлет, соорудить бутербродики, и не забыть про букет из еловых веточек, а еще свечи, обязательно надо поставить свечи, это же Новый год.

Напевая, она кружится по комнате, быстро и сноровисто хватает одно и кладет другое, чистит, и режет, и варит.

К четырем часам все готово. Светлана Михайловна ставит на стол две тарелки, раскладывает ложки, ножи и вилки. Когда Кирюша позвонит в дверь, она зажжет свечи. Будет очень красиво.

В четыре часа Кирюша не звонит.

Чтобы картошка не остыла, Светлана Михайловна закрывает кастрюлю крышкой и прячет под одеяло. А котлеты можно и подогреть, ничего с ними не станется.

И в пять не звонит.

Тридцать первое декабря, пробки на дорогах. Конечно, он опоздает. Даже если выедет вовремя, все равно опоздает, а Кирюша — он занятой человек, наверняка ведь задержится на работе.

И в шесть не звонит.

Снег, гололед. Плохая дорога. Быстро ехать опасно. Кирюша здравомыслящий мальчик, он не станет гнать машину в гололед. Приедет попозже — зато без происшествий.

И в семь не звонит. И в половину восьмого.

Икра на бутербродах скукоживается, покрывается сетью мелких морщинок.

— Алло, Кирюша, у тебя все хорошо? Я… Не приедешь? Срочный заказ, я понимаю. Конечно, ты должен закончить, если пообещал. Да, можно и завтра. Ничего страшного. С Новым годом, Кирюшенька!

Отложив телефон, Светлана Михайловна долго смотрит в черный проем окна. В стекле отражаются елка, и свечи, и тожественно возвышающиеся курганы салатов.

Светлана Михайловна поправляет нитку жемчуга, одергивает нежно-сиреневую блузку. И начинает убирать со стола. Она опускает тарелки на пол, выстраивает их длинной шеренгой вдоль стены, как учеников на Первое сентября. Упирается ладонями и начинает толкать стол с коридор. С трудом протиснув чего через дверь, Светлана Михайловна поправляет скатерть и снова расставляет тарелки. Осторожно, неуверенно развинчивает проволочку на шампанском и давит пальцами, раскачивая пробку. Раздается громкий хлопок, и Светлана Михайловна взвизгивает, неловко вздрагивая руками. Белая пена плещется на пол и на скатерть, течет по рукам и по бутылке.

Светлана Михайловна бережно наполняет два бокала и открывает дверь кладовки.

— С Новым годом!