В мире грёз

Милана неотрывно следила, как по стеклу бегут капли дождя, переплетаясь в замысловатые узоры. В салоне маршрутки царил привычный унылый гул, сквозь который вдруг прорвались два звонких, молодых голоса.

— Такой странный сон приснился, — сказала девушка, склоняясь к подруге так близко, что их головы почти соприкоснулись. — Будто я умею летать. Взмыла в небо, как птица — раскинула руки и парю над крышами домов, улицами, деревьями… Как думаешь, к чему бы это?

Милана невольно затаила дыхание, её пальцы судорожно сжали ремешок сумки.

— Подруга, да ты, похоже, «залетела», — захихикала вторая, прикрывая рот ладонью. Их смех, лёгкий и беззаботный, прокатился по салону.

Она вышла на следующей остановке, и этот смех, казалось, преследовал её, смешиваясь с шуршанием шин по мокрому асфальту. Всю дорогу до лаборатории в голове крутились обрывки разговора. Она шла по тротуару, задумчиво переступая через лужи, в которых её отражение дрожало и исчезало, будто не желая встречаться с её взглядом. В сырой воздух сорвался шёпот:

— Как же я ей завидую…

Милана работала младшим научным сотрудником в Институте нейропсихофизиологии — в небольшом, малозаметном отделе, где исследовали сны. На фоне коллег она казалась почти призраком: хрупкая, молчаливая, всегда с блокнотом в одной руке и кружкой кофе в другой. Она пила его медленно, маленькими глотками, будто растягивая единственное удовольствие в длинном, бесцветном дне.

Ирония была в том, что она — исследовательница снов — сама никогда их не видела. Повреждение мезокортикальной дофаминовой системы. Диагноз, который вычёркивал из жизни целый мир — мир сновидений.

Их отдел как раз работал над новым препаратом, способным не просто вызывать сновидения, а делать их устойчивыми и осознанными. Цель была амбициозной: чтобы человек не терял себя в снах, а, наоборот, начинал по-настоящему «жить» внутри них.

В тот день Милана не находила себе места. Страх смешивался с надеждой, желание — с сомнением. Рука сама тянулась к карману халата, где лежал маленький флакончик с экспериментальным образцом. «А вдруг?..»

Вечером, в тишине своей квартире, она стояла у окна, глядя на огни города. Те самые, над которыми парила незнакомая девушка из сна. В лёгком, почти экстатическом волнении, с ощущением, что переступает запретную черту, она приняла препарат. Легла в постель пораньше, натянула одеяло до подбородка и закрыла глаза, надеясь, что впервые за долгое время увидит сон.

И увидела.

Но сон оказался не просто сном. Это была идеальная, до мелочей, копия прожитого дня. Та же маршрутка, те же голоса девушек. Тот же рабочий день: заевший в копировальном аппарате лист, разговоры коллег, повторявшиеся слово в слово. Но теперь Милана могла влиять на происходящее. Вспомнив, как утром случайно пролила кофе, она отодвинула кружку — и коричневая лужа так и не расползлась по столу. Чтобы окончательно убедиться, она будто нечаянно задела локтем ту самую, любимую кружку. Керамика со звоном разбилась о пол.

А утром кружка стояла на своем месте. Целая и невредимая.

Так её ночи превратились в волшебную песочницу реальности. Она наблюдала, экспериментировала, играла. Однажды, запомнив день до мельчайших деталей, она решила подшутить над коллегами. Те увлечённо разгадывали кроссворд, а Милана, едва услышав вопрос, тут же называла ответ.

— Ты что, скрытый гений? — удивлённо фыркнул один из них, Артём.

В ответ она лишь загадочно улыбнулась, поймав его недоуменный взгляд. А потом, наслаждаясь нарастающим напряжением, повергла всех в шок:

— Я могу видеть будущее. Сейчас войдет шеф и скажет: «Что за бардак?! Кто взял лабораторных мышей без отметки в журнале?»

Несколько секунд в комнате слышался смех, который стих, как по команде, когда дверь с грохотом распахнулась, и на пороге возник начальник, багровея от гнева.

— Что за бардак?! — рявкнул он. — Кто взял лабораторных мышей без отметки в журнале?

В растущем гуле изумлённых голосов Милана поймала на себе взгляд Артёма. Не привычный, снисходительно-равнодушный, а пристальный, заинтересованный. В жизни она не осмеливалась подойти к нему — такому высокому, самоуверенному, будто созданному не замечать её. Но здесь, в этом мире, который она научилась покорять, она — впервые — могла позволить себе быть иной. Такой, на которую невозможно не обратить внимания.

Во сне был вечер, нерабочее время. Артём частенько задерживался на работе — и сегодня она точно знала, где его найти. Он сидел, склонившись над распечатками, нахмурив брови, полностью поглощённый работой. Настолько, что даже не заметил её приближения.

Сердце стучало слишком громко, будто пыталось выдать её намерения. Она глубоко вдохнула — и выпалила, почти не думая:

— Слушай… — её голос прозвучал чуть хрипло от волнения. — Ты никогда не задумывался, что нам стоит уделить больше внимания механизму создания запрограммированных снов?

Он медленно поднял голову, и его взгляд, затуманенный цифрами и формулами, постепенно прояснялся, упираясь в неё. Он удивлённо моргнул.

— Что?

— Использовать сны как тренажёры, — она заговорила быстрее, боясь, что голос её предательски дрогнет. — Моделировать потенциально опасные ситуации, формировать реакцию, оттачивать инстинкты… будто репетиции на случай реальной угрозы.

— Эволюционная теория? — задал он, скорее, риторический вопрос. — Звучит заманчиво… Но пока что надёжных способов влиять на содержание снов нет. — он развёл руками, и в этом жесте была вся его уверенность, вся недосягаемость. — Я больше склоняюсь к Фрейду. Сны — это отражение наших подавленных желаний и внутренних конфликтов.

— Ты слишком уверен в себе, — сказала она, чуть склонив голову, и в голосе прозвучала тень обиды. — Это порой раздражает… но всё же притягивает.

Он рассмеялся. Но в его взгляде что-то изменилось. Стена отстранённости дала трещину. Теперь он смотрел на неё с интересом, изучающе.

Вдохновлённая, она позволила себе чуть дольше держать его взгляд, позволила пальцам невольно коснуться пряди волос, отвести её за ухо. Её голос звучал мягче, слова — теплее, обретая ту самую интимную окраску, которая в реальной жизни тут же превратила бы её в комок нервов. Во сне кокетство давалось легко — без страха, с опьяняющим чувством вседозволенности.

Они говорили всего несколько минут. Но для неё это был шаг. Первый, огромный шаг через пропасть, разделявшую их в мире яви.

В другую ночь она сделала следующий.

На ней было алое платье — облегающее, почти дерзкое. Оно годами висело в её шкафу, так ни разу и не надетое, символ всех её «не могу» и «не решаюсь». Но здесь, в этом мире, мужские взгляды не сжигали её стыдом, а даровали крылья. Каблуки отстукивали по кафельному полу чёткий, уверенный ритм, и Артём обернулся на звук.

В его взгляде мелькнуло удивление — а затем нескрываемая, медленная оценка, скользнувшая от её каблуков до распущенных волос.

— Ух ты… — выдохнул он, и в его голосе прозвучало то самое восхищение, которое она так жаждала услышать. — Ты точно та же Милана?

— А ты знал другую? — её улыбка стала загадочной, играющей. Она приближалась к нему, чувствуя, как власть перетекает в её руки. — Обычно ты не обращаешь на меня внимания.

Он рассмеялся, и в этот раз его смех был другим — заинтригованным. Она подошла почти вплотную, запах его парфюма, знакомый и манящий, ударил в голову. Она легко, почти нежно, коснулась его руки — и он пошёл за ней. Вглубь сна, за грань, где возможно всё. Милана поняла: теперь она не просто актриса в театре своих грёз. Она — режиссёр, сценарист и главная героиня.

Каждую ночь она соблазняла его, всё лучше играя свою роль уверенной, страстной женщины. С каждым разом путь к финалу становился короче, а ночь — насыщеннее, ярче, острее. Во сне всё было безопасно, а близость не имела последствий — ни стыда, ни обязательств.

Но это была односторонняя реальность. Утром он снова проходил мимо, бросая короткое «привет» в пространство, не замечая её распахнутых, жаждущих встречного взгляда глаз. Как и всегда. Потому что для него ничего не было. Не было этих ночей, этих прикосновений, этих слов, сказанных шёпотом в полутьме.

А для неё это была целая жизнь. Она всё глубже тонула в своей придуманной любви, и уже не могла существовать без этих ночных инъекций счастья. В голове — только он. Только те моменты. Сон и явь потеряли границы, переплетаясь в один болезненно-мучительный клубок.

Она понимала: пора остановиться. Разумом понимала. Хватит воровать препарат. Пусть учёт в отделе вёлся спустя рукава, рано или поздно могла попасться. Каждый раз, ложась спать, она давала себе слово: это — последняя ночь. Но стоило солнцу сесть, как желание снова увидеть его, услышать, прикоснуться к нему, становилось невыносимым. И всё повторялось.

Сегодня — так же. Она вложила в соблазнение всё: своё тело, свою одинокую душу, жгучее желание и нежность, которые ей некуда было деть в реальном мире. И не выдержав, прошептала в бархатную тишину слова, которые никогда не осмелилась бы произнести при свете дня:

— Я люблю тебя…

Милана открыла глаза. Свет утреннего солнца пытался пробиться сквозь плотные шторы.

Она вдруг поняла — что-то не так. Слишком тепло. Чьё-то дыхание рядом. Она повернула голову — и увидела его.

Артём лежал на боку, растрёпанные волосы спадали на лоб, на губах — лёгкая, почти сонная улыбка.

— С добрым утром, — сказал он, мягко сжав её ладонь своей. — Ты выглядишь так мило, когда спишь.

Милана резко села, натянув на себя одеяло. Сердце врезалось в рёбра, пытаясь выскочить из груди. Руки дрожали. Она ощущала свою наготу, запах его тела, тепло от прикосновения — всё было слишком живым, чтобы быть сном. Но в это невозможно было поверить.

— Это… это был не сон? — прошептала она, боясь даже моргнуть.

— Если и сон, — он не отпускал её руку, а его глаза смеялись, — то я в нём останусь. Потому что он лучший из всех.

Он смотрел на неё. Не так, как смотрел всегда — сквозь неё, поверх неё, как на помеху в лабораторном пространстве. А как на женщину, которую он только что по-настоящему увидел.

— Я всегда думал, что ты — серая мышка. А ты — вулкан. Сдержанная снаружи, но полная огня внутри. Не знаю, почему ты вдруг изменилась… но ты потрясающая, — тихо произнес он.

Она не могла вымолвить ни слова. Только смотрела, пока внутри закручивался вихрь из страха, восторга, сомнения.

В институте всё осталось прежним: те же коридоры, тот же гул приборов, те же отчёты. Но Милана в этом пейзаже была уже другой. Вместо бесформенных кардиганов — аккуратные жакеты, простые платья сменились элегантными, подчёркивающими фигуру, вместо скованности — уверенная осанка. Она по-прежнему пила кофе маленькими глотками, но уже не в одиночестве.

Ей больше не хотелось снов. Она жила в реальности — и впервые эта реальность была ярче любого сна.

Иногда, просыпаясь первой, она лежала без движения и задумчиво смотрела на Артёма. И снова, как эхо, возвращался один и тот же вопрос.

А была ли та ошибка случайной?