В ночь под Яблочный спас

До последнего часа Ефим Кондратьевич не верил, что раскулачивание коснется и его семьи. Как его можно раскулачивать, когда каждый в селе знает, всё у него нажито тяжким трудом трёх поколений – отцом, им самим и тремя его сыновьями. В темень вставали и в темень домой заходили. Сами вместо лошадей плуг таскали. Недосыпали, недоедали, полушку к полушке складывали, чтобы накопить на кобылёнку, потом на коровёнку. Дом ставили, отец надорвался и месяца в новых стенах не пожил – помер. Работников приняли лет пять назад. И то те сами напросились. В ноги упали: «Возьми, мол, Ефим Кондратьевич, хоть просто за харчи, не то с голоду помрём». А ему чужие-то руки не особо нужны были, своих хватало – мать, жена, трое сыновей, две снохи. Но он взял, спас людей от голодной смерти. Они просились за харчи, а он ещё и деньгами приплачивал. И сам работал с ними наравне. Так за что его лишать кровного хозяйства? Да и кто раскулачивать-то будет? Новая власть, окромя двух, почитай, сплошь свои, сельские. Он почти со всеми ими не одну ночь у костра просидел и из одной посудины хлебал в страдную пору. Попервости, бывало, и пшеницы, и ржи у некоторых в долг брал. Так какой же он кулак, если мешки да сусеки на собственном хребту наполнены? А раскулачивают, он слышал, только тех, кто добро нажил на чужом горбу да чужих слезах. А его семья сама достатка добилась. Нет, не верил он, что за его добром придут.

Пришли. Трое местных, один из соседнего села, двое приезжих. Разговор начал тот, что из соседнего села, рыжеволосый.

- Ну что, хозяин, сам скажешь, где хлебушек укрыл или нам поискать?

Говоривший стоял к Ефиму почти вплотную, и от него тошнотворно разило самогоном. Ефим отступил.

- А нашто вам мой хлебушек?

О том, как изымают хлеб, Ефим знал и знал, как обходятся с теми, кто не отдаёт его добровольно или начинает спорить. А потому говорил спокойно, хотя внутри, в душе, задёргалось.

- Как это нашто? Для того, чтобы голодающих рабочих накормить, солдат, которые тебя от бандитов защищают.

- Белый свет большой и прожорлив, ево весь не накормишь, а излишек я уже сдал, вон, - кивнул головой на молча стоящего сельского пастуха, ныне голову новой власти на селе, - он подтвердит.

- А кто докажет, что ты все излишки сдал? – подступил рыжеволосый. – Можа у тебя этих излишек ишо пудов триста!

Ефима начала разбирать злость.

- А мне доказывать никому не надо. Сдал и всё! А ты, собственно, мил человек, кто таков будешь-то, штоб в моём дворе про мой хлебушек спрашивать? Председатель молчит, а ты наперёд его лезешь, своевластие тут чинишь.

- Я-то кто? – ухмыльнулся рыжеволосый. – Я – уполномоченный!

Ефим сморщился и легонько рукой в грудь отстранил его от себя.

Из дома вышли жена Ульяна с младшим сыном Петром и невесткой, женой среднего сына. Ульяна, видимо, догадавшись, зачем в их дворе новая власть, что-то шепнула Петьке в ухо, и тот быстро шмыгнул за дом.

- Эт куда ты мальца спровадила? – спросил у неё один из приезжих сельсоветчиков и намерился броситься за ним вдогонку, но выскочивший из конуры пёс преградил дорогу.

- Ага, - прищурившись, зло проговорил рыжеволосый, - вон вы как! На власть собак натравливаете. – И, опустив руку в карман шаровар, вынул оттуда наган.

- Да погодь ты, - схватил его за руку председатель, - разошелся как медный самовар, - и повернулся к Ефиму: – Ефим Кондратьевич, ты не серчай на иво и на нас. Мы к тебе не с худом. Мы по указу советской власти. В Москве, Петрограде и других городах народ с голоду мрёт, помочь бы надо, а то нехорошо как-то получается, не по… товарищески. Мы тут сытые, а там с голоду мрут. Излишки сдать надо.

Тон у председателя был извиняющийся, приезжим и рыжеволосому это не понравилось, и они аж сморщились.

- Да чо ты иму рассусоливаешь? Он же, кулацкая морда, лучше сгноит хлеб или свиньям скормит, чем людям отдаст! – запсиховал рыжий.

Ефим сделал вид, что не слышал его слов. Хотя «кулацкая морда» и «лучше свиньям скормит» сильно задели за живое. Внутри, под «ложечкой», неприятно похолодело, и мелко затряслись ноги.

- Ты же знаешь, - стараясь придать голосу спокойный тон, обратился он к председателю, - што излишки я все сдал подчистую, по-справедливому лично тебе, при свидетелях. В закромах осталось аккурат до нового урожая.

- А это сколько? – прищурившись, спросил приезжий.

- Ровно стоко, штобы с голоду не умереть, - глядя на председателя, ответил Ефим.

Подошли Ульяна и невестка с грудным ребёнком. Председатель, встав между Ефимом и рыжим, вынул кисет и стал набивать самокрутку. На Ефима он старался не глядеть.

- А поточнее, - не удовлетворился ответом, - в пудах?

- Не мерил.

- Так и запишем, - осклабился рыжий, - зерна у кулака Корнеева немеряно!

Из-за дома, со стороны огорода, выскочили запыхавшиеся сыновья Родион и Петька. Родион, скользнув взглядом по непрошеным гостям, метнулся к амбару. Схватив приставленные к стене вилы, он взял их наперевес и быстрым шагом пошёл на комбедовцев. Петька, недолго думая, последовал примеру старшего брата. Комбедовцы попятились. Рыжий, вытянув руку с наганом, направил ствол Родиону в грудь. Ульяна, увидев смертельную опасность для сына, кинулась к рыжему, повисла на руке с наганом. Тот, не ожидая от женщины такой прыти, дёрнулся, раздался выстрел. Пуля цокнула в землю у самых ног Родиона. Приезжие проворно вытащили из карманов свои наганы. Родион остановился.

- Родя! – вскрикнула жена и, подскочив к нему, припала к груди. – Родя, милый, не надо, брось вилы, они же убьют тебя, подумай о детях!

Разбуженный криком заплакал ребёнок.

- Не боитесь, варнаки, кары Божьей?! – сказано было негромко, но все услышали и повернули головы на голос.

С крыльца дома, опираясь на батожок, спускалась Прасковья, мать Ефима. Благодаря Божьему дару лечить её знали не только в Межозёрном, но и во всём уезде и даже за его пределами. За свои семьдесят с лишком лет не один десяток людей спасла она от неминуемой смерти и не одну сотню от тяжёлых хворей. Обращались к ней с любыми болезнями, и никому она не отказала. Денег за лечение никогда не брала категорически. Вот если продукты принесут и не в руки, а оставят где-нибудь в сенцах, то другое дело. А деньги нет. Уважают бабку Прасковью Корнееву. В молодости, сказывают, она одна могла загрузить телегу кулями с мукой и разгрузить.

Пока Прасковья шла от крыльца, все молча смотрели на неё. Подойдя и неспешно, вприщур осмотрев представителей новой власти, встала напротив председателя. Её узловатые, не по-женски крупные ладони устало легли на верх батожка.

- По чужое добро пришли? – спросила она председателя.

Тот молча отвернулся. Семья у него немалая и какая-то невезучая: то сын осенью в реку угодил, то дочурка отравилась, и у самого то грыжа, то почечуй, то растяжение, то вывих - напасть за напастью. И месяца не проходит, чтоб к Прасковье не обращались.

- Индо совесть-то не съел, раз глаза воротишь. А ты, - обернулась она к другому сельчанину, - запамятовал, как тебя Бог наказывал?

- Дак ить… - развёл тот руками.

- Вы сюда зачем пришли? – зло заговорил приезжий, сунув наган в карман солдатской шинели с обрезанными полами. – Вас советская власть сделала своими полномочными представителями, а вы её указания выполнить не можете! Пасуете в трудную минуту, малодушничаете! Заискиваете перед… классовым врагом! – лицо его побелело, глаз задергался. – А ну, этого, - кивнул на Родиона, - за вооружённое сопротивление арестовать!

Родион, отстранив жену, взял вилы наперевес.

- А ну, возьми, споспробуй!

- Родя!

- А я и пробовать не буду! – И вновь вытащив наган, приезжий взвёл курок. – Пристрелю на месте именем закона! На одну гидру станет меньше.

- Родион, брось, - устало попросил Ефим.

- Я сказал арестовать его! – закричал приезжий.

Комбедчики замялись.

- Вы что, под трибунал захотели?!

- Да погоди ты, Елизар Михалыч, - встрял председатель, - тут ить…

- Вот теперь я вижу, - перебил его приезжий, - почему у тебя самый низкий сбор. Заигрываешь ты с врагами. Мягкотельничаешь! А советская власть тебе доверие оказала, да, видно, зря!

Пёс заходился в лае, ребёнок плакал. На Ефима вдруг напала апатия. Развернувшись, он хотел уйти в дом, но Ульяна придержала его за руку. Ефим глянул на неё, и она что-то тихо шепнула. Он не расслышал, но догадался по губам – дети.

Бабка Прасковья подошла к приезжему в шинели почти вплотную.

- У тебя самово-то дети есь? – спросила она, глядя ему в лицо.

- Это не твоё дело! – зло ответил тот, с ненавистью глядя на спросившую.

- Так ступай в их и стреляй, а в наших не смей! А ежели тебе хлебушка надо – тады сей, расти, жни, молоти. Земли-то-матушки много свободной, на всех хватит, она всех прокормит, кто к ей рученьки прикладыват с душой. А на чужое не зарься! Не то руки отсохнут. И у тебя, и у всего рода твоего! Прокляну, ежели возьмёшь хошь щепоть, так и знай! – сказала Прасковья это всё спокойно и, развернувшись, пошла в дом.

Приезжий ухмыльнулся.

- Руки-то отсохнут у вас от жадности. – И повернулся к уполномоченным: – Собаку пристрелить, этого, – указал наганом на Родиона, - арестовать и приступаем к обыску!

- Всех прокляну! – пригрозила с крыльца Прасковья. – Взвоете от мук! – И, потрясая большим узловатым пальцем, скрылась в сенях.

Местные уполномоченные и председатель стояли молча. Захорохорился только рыжеволосый.

- Извиняй, хозяин, не схотел добром миром, возьмём силом, - проговорил он и, отступив от председателя, направил наган на собаку, выстрелил.

Тайган крутнулся, и пуля прошла мимо. Родион замахнулся вилами, но председатель с Ефимом обхватили его с двух сторон.

- Не смей, Родион! – строго сказал Ефим и повернулся к Петьке. – Запри Тайгана, пускай пошарят!

- Батя! – зарычал Родион, силясь вырваться. – Не пущу!

Жена Родиона, плача сама и успокаивая дитё, убежала в дом. Ульяна загнала в будку остервеневшего пса и припёрла лаз чурбаном.

- Вот и ладушки! Теперь приступаем! – обрадовался рыжеволосый уполномоченный и быстро пошёл к амбару.

Наган не спрятал, держал в руке.

- Давайте, - повернулся приезжий к местным уполномоченным, - помогайте.

Те, понурив головы, даже не шелохнулись. Второй приезжий пошёл к амбару.

- Та-а-ак! – процедил сквозь зубы приезжий в обрезанной шинели, испепеляюще глядя на местных помощников. - Значить отказываетесь раскулачивать?! А за каким тогда хреном вы шли сюда?

- Так ить… Елизар Михалыч, она проклянёт, - сказал один, кивнув головой в сторону дома.

- Сказок испугались?!

- Да уж какие тут сказки, иё вся волость знает… Скажет как пришьёт… Не-е… У меня детки.

Приезжий, поняв, что их не заставить, повернулся к председателю.

- Ну, а ты?

- Елизар Михалыч, - вырвав у Родиона вилы и отшвырнув их в конец ограды, виновато заговорил тот, - я же тебе говорил: он сдал больше всех.

- Понятно! С тобой мы поговорим отдельно. А этого, - он снова кивнул на Родиона, - за вооружённое сопротивление в холодную, под стражу. Сию минуту!

Местные, как бы обрадовавшись уйти со двора, дружно кинулись к Родиону, облепили его со всех сторон и повели со двора.

- Ну, мозгля краснопузая! – прорычал Родион обернувшись. – Погоди, встретимся мы ишо с тобой на узкой тропке!

Обыскивали долго и тщательно: дом от чердака до подпола, все надворные постройки, даже в уборную и ту заглянули. В поленницах дров проверили, землю в ограде и на огороде протыкали, стога прошуршали – пусто! Только двадцатипудовый ларь в кладовой с пшеницей да два мешка муки и всё.

Приезжий, тот что в обрезанной шинели, остался сильно недоволен. Выйдя на середину двора, он медленно, видимо соображая, куда ещё хозяин мог упрятать пшеницу, осмотрел его. Потом неспешно подошёл к понуро сидящему на лавке у дома Ефиму.

- Хочешь сказать, что в ларе – это всё, что у тебя есть?

Ефим молча смотрел в землю.

Не дождавшись ответа, приезжий повернулся к стоявшим уже у ворот помощникам.

- Давайте-ка, мужики, ещё разок пошарим. – И, посмотрев на Ефима, добавил: – Ну, а если найдём, то не взыщи, дядя, арестую за укрывательство как врага и постараюсь, чтоб домой ты больше не вернулся.

Ефим молчал.

- Ну-ну! – угрожающе произнёс приезжий и скомандовал помощникам: – Ищем!

Прошли всё на второй раз, и тот же результат – нет укрытой пшеницы!

- Хорошо, гад, упрятал! – зло сказал рыжеволосый, выходя из бани и отряхивая с одежды пыль

- Так, значит, добром поделиться не хочешь? – вновь подступил к Ефиму приезжий.

Ефим молчал.

- Ну, что ж, дело твоё. – И дал помощникам указание: – Берём половину того, что нашли.

Ефима как шилом ткнули. Резко встав и схватив приезжего за грудки, подтянул его к себе.

- Да ты што, супостат, творишь?! Кто тебе дал право отнимать последнее?! – Лицо Ефима налилось кровью, глаза побелели и расширились.

Приезжий, не ожидая такой реакции, растерялся и в первое мгновение даже испугался. Напарники тоже. Но уже через секунды, придя в себя, они дружно бросились на Ефима, оттащили его от своего командира и повалили на землю. Рыжеволосый, оскалившись, размахнулся и ударил Ефима. Петька, наблюдавший за всем из сеней, метнулся к будке, отпер и спустил Тайгана. Тот молча в несколько прыжков подлетел к непрошеным гостям и впился в ляжку рыжеволосого. Дико взревев, рыжеволосый повалился рядом с Ефимом. Приезжие отскочили по сторонам.

- Не троньте тятьку, гады! – заорал Петька, подбежав к ним и тыча вилами то в сторону одного, то в сторону другого.

На крыльцо выскочили Ульяна и бабка Прасковья. Один за другим прогремели два выстрела. Тайган взвизгнул, отскочил от рыжеволосого и, упав, задёргался в предсмертных конвульсиях.

- Ух, падло, - голос укушенного уполномоченного был жалобным, а лицо испуганным. – Морды кулацкие! Ну, я вам теперь устрою! – Зажав рукой рану, он поднялся и, хромая, пошёл на Петьку.

Вскочивший Ефим преградил ему дорогу.

- Не тронь мальчонку!

Но тронул Петьку приезжий. Воспользовавшись тем, что тот отвлёкся на рыжеволосого, он подскочил к нему и рукояткой нагана ударил по голове. Петька, которому не сравнялось ещё и четырнадцать лет, рухнул на землю без чувств, даже не охнув. Ульяна, вскрикнув, бросилась к сыну. Ефим, не успев понять, что произошло, обернулся на плач, подставив рыжеволосому спину. В следующее мгновение он тоже был оглоушен и сбит на землю. Били Ефима старательно, сопровождая пинки сопением и матами, под проклятия бабки Прасковьи и плач Ульяны.