В одной африканской стране

2030 год.
Одна Африканская страна переименована в «Великая Суверенная Республика Патриотия».
Прежнее название страны официально признано экстремистским. Его использование приравнивается к попытке реабилитации нацизма и карается участием в ток-шоу "Кто последний, тот враг народа".

1. Районная тишина.

Клинцы-Новосибирские… Странное название для города. Возможно ее основали выходцы из какой-то страны восточной европы? Или просто кто-то решил, что так звучит круче? Никто толком не помнил. С тех пор, как в 2026-ом, власти окончательно забросили эту дурацкую моду – переименовывать улицы в честь всяких там поэтов и писателей. Теперь только «Боевая», «Стабильная», «Доверия» и «Базовая».

По «Стабильной» брёл Ильнас. Тридцать два года, за плечами работа монтажником, а теперь – курьер. Спина ноет, зараза, но что делать? Доставка этих самых «пакетов счастья» – единственный способ не скатиться в полную нищету. Хотя, какое уж тут счастье… В этих пакетах – гуманитарный набор для самых «преданных». Хлеб, у которого вот-вот срок годности истечёт, молоко, прокисшее ещё вчера, наклейки с цитатами Лидера и, как вишенка на торте, презервативы с гербом. Видимо, чтобы у населения дурь из головы выветрилась. Непонятно.

На перекрёстке – трое. Двое в бронежилетах, как космонавты, а третий – в форме охраны районного совета. Стоят, озираются, будто кого-то высматривают. А может, и не высматривают никого. Вот это даже страшнее.

Ильнас машинально одёргивает маску. Не от вируса, конечно. Кому сейчас дело до вирусов? От вездесущих камер. На лбу, прямо над бровями, белыми буквами выведено: служу честно. Вроде как индульгенция от лишних вопросов. Над головой прожужжал дрон с ярко-красным винтом. Из динамиков донеслось гнусавое: «Ограничьте объём мыслей. Избыточность ведёт к заблуждению». Как будто кто-то влез к тебе в голову и пытается навязать свою волю.

Пожилой мужчина с проседью на висках остановился и перекрестился. Старая привычка. Но сейчас за это можно и сесть. Религия разрешена, только если она на сто процентов совпадает с Официальной Истиной. А всё остальное – твои личные проблемы, твоя тихая ересь.

Тишина в Клинцах-Новосибирских – обманчива. Она не дарит покоя. Эта тишина – словно натянутая струна, готовая лопнуть от малейшего прикосновения. Это тишина страха.

2. Завод Речь

Завод носит гордое название Речь, но говорить там не принято. Вернее, говорить можно, вот только никто этого не делает. Вся связь – через терминалы. Пиши, что думаешь, потом получишь ответ. Все сообщения проходят через «нейтральный регистр». Каждое слово, каждая фраза записывается, анализируется, проверяется вдоль и поперёк.

Алгоритм бдит:

— Эмоции зашкаливают – минус день отдыха. Будешь как шёлковый.
— Сарказм? Будь добр пройти дополнительную проверку на лояльность. Докажи, что ты с нами.
— Слишком долго молчишь? «Психосоциальный сбой». Странный ты какой-то. С тобой явно что-то не так. Может обратиться за помощью к специалистам?

В кабинете №304 сидит Агнес. Лингвист. Тридцать четыре года. Когда-то преподавала в университете. Теперь её задача – переводить опасные фразы в безопасные формулировки. С виду ничего такого, но если вдуматься, то жуть берёт.

Пример? Пожалуйста:

«Почему у нас всё хуже?» превращается в «Важно осмысливать текущую трансформацию в сложном внешнем контексте.» Как будто от этих витиеватых фраз что-то меняется на самом деле.

«Куда уходят деньги?» становится «Цифровые потоки оптимизируются вне уровня обывательского наблюдения». То есть, не ваше дело, куда деваются наши деньги.

Однажды Агнес оступилась. Слово «власть» выскочило у неё без кавычек. И всё. Неделю её не было на работе. Вернулась – тихая, молчаливая, с дрожащими руками. С тех пор она использует только слово «структура» и всегда ставит его в кавычки. На всякий случай. Кто знает, что у них там в головах?

3. Местный патриот

Его зовут Ираклий. В прошлом – обычный учитель труда. Теперь – Патриот подъезда. Официальная должность от Центра Поддержки Порядка (ЦПП). Звучит солидно, правда?

У него полномочия, почти как у участкового. Но действует он по линии так называемой вертикали солидарности. А это значит, что он – вне закона и выше закона одновременно. Делает, что хочет и никто ему не указ.

Ираклий знает всё и про всех. Кто когда ходит в туалет. Кто курит на лестничной клетке. Кто не сказал “Слава” во время трансляции речи Лидера. Ведёт блокнот, куда записывает малейшие намёки на недовольство. Стучит, попросту говоря.

Соседка с четвёртого этажа – как-то обмолвилась, что раньше кефир был вкуснее. И всё. Через два дня у неё отключили горячую воду по тех. причинам. Через неделю внука отчислили из университета. А ещё через месяц – к ней нагрянули с проверкой: Ваши постельные принадлежности не соответствуют санитарным нормам.

Потом она уехала в социальный центр пересмотра. Звучит как санаторий, правда? Но никто толком не знает, что это такое. Говорят, что-то вроде тюрьмы для перевоспитания. Таких центров по стране уже больше пятисот.

А Ираклий получил премию: три пачки сахара (деликатес!), билет на концерт «Верные сердца» и удостоверение с золотым тиснением. Молодец, хорошо стучал.

4. Фабрика №17: «Информационное зонирование»

Расположена где-то под столицей Патриотией. Бывший технопарк, а раньше – обычное кафе. Теперь это Фабрика №17.

На вывеске: «Департамент Опережающей Стабильности. Подразделение №3. Зонирование отклонений». Кто бы мог подумать, что такое вообще бывает?

На Фабрике работают люди. Обычные люди. Живые. С ипотекой, проблемами в семье, любовниками, головной болью и болями в спине. Как мы с вами. Работают посменно: два через два.

Три комнаты:

* Мониторинг.
* Семантический Синтез.
* Реконструкция Образа.

Работа поставлена на поток. Звучит зловеще, да?

1. Мониторинг выбирает случайного человека из списка «Скользящих». Это те, кто не ставит лайки, не пишет комментарии, не доносит на других. Тихие, незаметные люди. Они вызывают подозрения.
2. Запрашиваются все архивы: записи с камер в подъезде, аудио из магазинов, обрывки разговоров с курьерами. Собирается вся информация.
3. Ищутся неоднозначные жесты, подозрительные паузы, странные фразы, мимика. Всё, что можно истолковать двояко.
4. Семантический Синтез создаёт из этих обрывков контекст:

­— «Он усмехнулся, когда показывали обращение Лидера».
— «Он пожал плечами, когда услышал слово “победа”».
— «Он сказал “уже ничего не изменить” в разговоре с курьером».

5. Реконструкция Образа – это отдел, где из этих сырых данных лепят настоящего врага.

Добавляют интересные детали:

— Фоновый шум превращается в «музыку западного происхождения».
— Слова о высоких ценах – в «скрытую подрывную риторику».
— Отсутствие фотографий с верноподданнической символикой – в «цифровое дезертирство».

Вся эта конструкция собирается в Вещдок-форму №74/ОПГ-Система. Она и даёт законное право начать обработку: визиты вежливости, блокировки счетов, вызовы на ковёр.

За столом в отделе Реконструкции сидит Милош Емельянов. Специалист 2-го уровня. На экране – обычная женщина, преподавательница, семьдесят семь лет.

Всё, что у них есть против неё, – это один комментарий в чате кулинарных рецептов: «Картошка в этом году опят ь дорогая, не как в СССР».

Милош ставит галочку: параллель с тоталитарным прошлым – пассивный негативизм.

Алгоритм предлагает тег: Советская ностальгия = ревизионизм.

Милош кивает. Добавляет в файл строку: имеет доступ к умам молодёжи. Формирует недоверие к власти через бытовые метафоры. Подлежит просветительскому визиту.

Он нажимает кнопку Сохранить.

Женщина превращается во врага.

На сорок восемь часов. Потом, может быть, её простят. А может быть, и забудут. А может быть и нет.

Он выключает монитор. Идёт за кофе. Хоть что-то в этом мире осталось прежним.

На стене висит лозунг:

«Враг не всегда знает, что он враг. Но ты знаешь – и этого достаточно.»

Вот так и живём…

5. Люди в белых галстуках

Они никогда не называют своих фамилий. На бейджах – только инициалы: А.А., И.В., Т.М. Они представляются как Контролёры гармонии, хотя в системе значатся как Служба Управления Реакцией Граждан. Лицемеры.

Ильнас знал, что они придут. Знал с тех пор, как не отреагировал на новость о разгроме вражеской культуры. Именно так они назвали массовую блокировку YouTube.

– Почему вы не оставили комментарий в поддержку? – спрашивает один из них. Вежливый такой.

– Я был на смене, не видел…

– Незнание – не оправдание. Незнание – признак ослабления вовлечённости. Так не пойдёт.

Они не орут, не бьют. Нет, они действуют тоньше.

Просто заблокировали банковский счёт.

Просто приостановили доступ к продуктовой карте.

Просто подписали заявление об индивидуальном курсе реабилитации. Что это за курс такой, никто не знает. Но звучит страшно.

Ильнас всё ещё на свободе. Но какой ценой?

Просто без работы, без еды, без средств к существованию, без связи с внешним миром.

Свободен – как муха в банке с мёдом и закрытой крышкой.

6. Рос…

На допросе он просит называть его по имени.

Следователь усмехается:

– У нас тут не место для имён. Только функции и ошибки. Ты функция, которая сломалась.

У Ильнас нет адвоката. Да и зачем он?

У него даже нет уголовного дела. Какая там уголовщина?

У него Производство по моральной деформации. Звучит как медицинский диагноз.

Пока он сидит в камере, его лицо показывают в местных новостях. Позорят на всю округу.

Подпись под фотографией: «Обвиняется в подрыве общих смыслов. Возможен переучёт в рамках закона №900-ФЗ О Забывании». То есть сотрут из памяти и всё. Как будто и не было его никогда.

Жена ушла из всех чатов. Боится за себя и за детей.

Мать написала заявление: Прошу не считать меня родительницей враждебного элемента. Предала сына. Но её можно понять. Страх – страшная сила.

Когда его выпустили – через двадцать один день – он уже ни о чём не спрашивал. Ильнас вернулся домой, и жена его, как полагается, встретила во всеоружии. В руках у неё развевался флаг страны, словно на параде, и стопка новеньких балаклав лежала тут же, наготове. Мало ли что, вдруг этот Овальный, прости Лидер, из мёртвых восстанет, – пояснила она, будто извиняясь за излишнюю предосторожность.

Утомлённый, но довольный приёмом, он опустился на стул у окна. За стеклом уныло моросил дождь, капли лениво стекали по стеклу, размывая серые очертания домов напротив. И вот в этом монотонном шуме дождя, в этом сером мареве, ему вдруг почудилось старое, почти забытое слово, слово, которое теперь было под запретом, слово, которое старались стереть из памяти.

Ро…

Рос…

Сердце бешено заколотилось, Ильнас резко захлопнул окно, словно отгораживаясь от наваждения. Нельзя думать! Запрещено! – пронеслось в голове. Он судорожно схватился за пульт и включил ПравдаЗвук. Из динамиков бодро загремел новый выпуск ток-шоу с кричащим названием «Убери либерала – спаси страну!». На экране разворачивалась сцена: школьник, гордо выпрямившись, сдавал зарвавшегося учителя за крамольную фразу «У нас в стране не всё идеально».

Зал, как по команде, повскакивал с мест и разразился овацией. Ильнас невольно улыбнулся, глядя на происходящее. Но тут же почувствовал, как по щеке скатилась предательская слеза. Он и сам не мог понять, откуда она взялась: то ли от переполнявшей его гордости за подрастающее поколение, то ли от страха перед неизвестностью, то ли от внезапного воспоминания о вкусе той самой булки из детства, которую теперь нигде не найти. Вкус был другим.

Но одно он знал точно: Патриотия будет во веки веков. А если кому-то вдруг взбредёт в голову с этим поспорить, то такого человека попросту … нет. И никогда не было.

А высоко в небе, над городом, тихонько гудел дрон. И с него, тихо шурша, падает новая листовка. Прямо как манна небесная.

«Не думай. Действуй. Не действуй. Просто соглашайся. Выбора нет».

А внизу мелким шрифтом: «По закону от 2027 года фразы на листовках являются обязательными к принятию».