В плену вечного тумана

Пролог. Холод вечного ожидания.

1926 год. В ту ночь горы не пели — они глухо ворочались, сбрасывая с хребтов тяжелые пласты наста. Снежная крупа не стучала в окна, а вкрадчиво шуршала по стеклу, будто кто-то снаружи пытался нащупать щель, чтобы пробраться внутрь. Элиза сидела на табурете, до боли в пальцах вцепившись в края старой шали. Шерсть пахла овечьим жиром и кислым дымом — родным, живым запахом, который сейчас казался единственным якорем в этом ледяном мире.

Очаг давно выстыл. От печи веяло не теплом, а тяжелым духом осевшей сажи и сырого камня. Маркуса не было три дня.

Он ушел во вторник, когда рассвет был цвета сырого железа. Обещал принести дичь и те прозрачные цветы, что льнут к самому краю ледника. Элиза помнила, как он поправлял лямки рюкзака — пересохшая кожа ремней противно, почти болезненно скрипнула на морозе. Этот звук до сих пор стоял у неё в ушах, перекрывая свист ветра в трубе. Она помнила, как он обернулся у порога, и облачко его дыхания на миг скрыло его лицо, сделав его похожим на призрака еще тогда.

Она прижала ладони к ребрам. Сердце билось медленно и глухо, словно с трудом проталкивало по венам ледяную воду вместо крови. Каждый раз, когда дом вздрагивал от удара бури, Элиза дергалась, впиваясь взглядом в дубовую дверь. Ей чудилось, что это не ветер, а Маркус наконец вернулся и оббивает тяжелые ботинки о порог, ворча на непогоду. Но за дверью был только бесконечный, сводящий с ума шорох снега.

— Ты же сказал... — губы почти не слушались, превратившись в сухие корки.

Она поднялась, и колени отозвались тупой, ноющей болью. Лавертеццо за окном исчезла, стертая белой мглой. Ни одного огонька в соседних домах — люди заперлись, затаились, надеясь, что горы сегодня ограничатся мелкой добычей и не постучат в их двери. В этот момент Элиза поняла: ледник не отпускает то, что упало в его трещины. Горы не злились на Маркуса, они его просто не заметили, раздавив своим равнодушным, гранитным величием.

Внутри что-то щелкнуло и погасло. Боль ушла, оставив после себя странную, пугающую легкость. Воздух в комнате стал слишком густым, его приходилось буквально заталкивать в грудь короткими глотками. Она снова опустилась на порог, прислонившись затылком к шершавому камню стены. Стало почти уютно. Холод перестал быть врагом — он стал одеялом.

Иней на ресницах больше не таял. Пальцы, судорожно сжимавшие шаль, расслабились и стали чужими, восковыми. Перед глазами плыли не стены дома, а тот самый вторник: скрип кожи, запах крепкого табака от его куртки и его улыбка — немного виноватая, как всегда перед долгой дорогой.

— Я иду, — выдохнула она, и этот звук затерялся в вое ветра, как шелест сухой листвы.

Её нашли утром. Она сидела на пороге — маленькая, сгорбленная фигурка, припорошенная снегом, который не таял на её щеках. В Лавертеццо говорили, что когда первый луч солнца упал на её лицо, по долине пронесся странный звук, похожий на звон лопнувшей струны. Элиза наконец перестала ждать. Она пошла навстречу.

Глава 1. Каменный лабиринт.

Дорога к Лавертеццо вымотала Джона. Асфальт, и без того разбитый, стал узким, зажатым между отвесной скалой и бездонным обрывом. На каждом повороте он до белизны в костяшках сжимал руль, молясь, чтобы из-за угла не выскочил встречный грузовик — места для двоих здесь просто не было.
Потом пришел туман. Он не опустился с неба, а просто возник из ниоткуда, словно выдох самой земли. Серая, липкая вата облепила лобовое стекло. Дворники лениво гоняли влагу, оставляя мутные разводы, от которых глаза начинали болеть уже через десять минут.
— Мы точно туда едем? — Эмма подалась вперед, почти касаясь лбом стекла и вглядываясь в дрожащие пятна света от фар. — Я вообще ничего не вижу, Джон. Тут даже знаков нет.
Джон молчал. Ладони вспотели и скользили по коже руля. Ему очень не хотелось признаваться, что навигатор потерял связь еще пять километров назад, а карта в телефоне превратилась в бесполезное серое поле. Он просто вел машину вверх, инстинктивно следуя за изгибами дороги, которая, казалось, вела в никуда.
Деревня проступила внезапно, словно проявилась на старой пленке: груды серого камня, которые когда-то были домами. Никаких цветов на подоконниках, никаких крашеных ставней — только голый гранит и тяжелые черные сланцевые крыши, блестевшие от вечной сырости. Лавертеццо выглядело так, будто оно вросло в скалу тысячи лет назад и не собиралось пускать в свои тесные переулки никого лишнего.
Они заглушили мотор у небольшого дома на окраине. Тишина ударила по ушам так резко, что стало физически больно. Слышно было только, как остывает перегретый двигатель — резкие металлические щелчки в тишине — и где-то далеко внизу, в невидимой пропасти, утробно и яростно ревет река.
Дом, который Джон нашел через третьи руки для их «перезагрузки», стоял на самом отшибе. Он вцепился фундаментом в крутой склон так крепко, что казался не постройкой, а естественным выростом скалы.
— Ну и дыра, — Эмма вышла из машины и тут же передернула плечами. Воздух был такой влажный, что куртка мгновенно стала тяжелой, а волосы обмякли. — Ты уверен, что это то место?
Внутри пахло не жильем, а пыльным камнем и старой бумагой — сухой, ломкой, пропитавшейся холодом десятилетий. Планировка была хаотичной, почти безумной: лестницы обрывались тупиками, а темные коридоры изгибались под такими углами, будто строители пытались обогнуть что-то невидимое в стенах.
— Здесь мы наконец выспимся, — бодро сказал Джон, бросая сумки на пол. Его голос прозвучал неестественно громко и гулко, отразившись от каменных сводов.
Стены были такой толщины, что окна казались бойницами в крепости. Пока разгружали вещи, Эмма то и дело оглядывалась через плечо. Ей не казалось, что за ней следят — просто дом был слишком холодным, слишком чужим. Каждое её движение порождало эхо, которое затихало с опозданием в долю секунды.
На чердаке было окно с массивной бронзовой защелкой, позеленевшей от времени. Джон запирал его трижды, проверяя замок рывком, но буквально 8через каждый час оно неизменно оказывалось распахнутым настежь. Дом будто хотел дышать, втягивая в свои недра ледяную изморось ущелья. По ночам половицы не просто скрипели — они вздыхали под невидимым весом, будто кто-то невидимый медленно обходил свои владения. Эмме казалось, что здание, в котором они заперты, — это живой организм, который пробует их на вкус, решая, принять или отторгнуть.
Оставив вещи в гулких комнатах, они решили спуститься к центру деревни. Лавертеццо вблизи напоминало брошенную каменоломню. Дома теснились так плотно, что карнизы крыш почти соприкасались, оставляя над головой лишь узкую полоску серого неба. Под ногами хлюпала вечная грязь вперемешку с мелкой галькой.
Таверна нашлась по тусклому свету в окне, единственному на всю улицу. Внутри пахло пригорелым жиром, старым пролитым пивом и сырым табаком — тяжелый, «мужской» запах, который, казалось, въелся в сами стены. За стойкой, темной от многолетней грязи, возился старик в засаленном фартуке. Он не поднял головы, когда колокольчик над дверью звякнул, известив о приходе чужаков.
— Два вина. Местного, — сказал Джон, выкладывая на стойку купюру. Звук денег на дереве показался здесь неуместным.
Старик медленно, с расстановкой, достал две тяжелые кружки из толстого стекла. Вино было темным, почти черным, и пахло подвальной землей и кислым виноградом.
— Решили тут зазимовать? — спросил он, наконец подняв глаза. Голос у него был сорванный, надтреснутый, как будто он долго молчал, а теперь заставлял связки работать через силу.
— Просто на пару дней, — ответила Эмма, обхватив кружку ладонями. Пальцы до сих пор не могли отогреться после улицы. — У вас тут... своеобразно. Красиво.
Старик наконец посмотрел на них в упор. Взгляд у него был мутный от возраста, но колючий, неприятный. Он будто оценивал, сколько веса в их телах и как быстро горы смогут его переварить.
— Красиво, пока солнце, — он вытер руки о фартук, оставив на нем новые темные полосы. — А когда облака садятся на крыши, здесь лучше не задерживаться. Окна закрывайте плотнее. И засовы на ночь проверяйте.
— Почему? — Эмма натянуто улыбнулась, стараясь перевести всё в шутку. — У вас тут воруют?
Старик отвернулся и принялся скрести стойку грязной тряпкой, совершая круговые, почти механические движения.
— Ветер здесь гуляет такой, что кости сушит, — пробурчал он. — И Элиза гуляет. Сто лет назад замерзла на пороге вашего дома — жениха ждала с ледника. Маркуса своего. Так и не дождалась. Теперь в тумане бродит, всё лицо пытается разглядеть. Если услышите стук в дверь ночью — не вздумайте открывать. Она каждого за него принимает. А те, кто в ту ночь за порог вышел... больше вина в моей лавке не просили.
Джон коротко фыркнул, отпивая кислое, вяжущее рот вино.
— Ну конечно. Стандартный набор для туристов: призраки, проклятия и роковые женщины.
— Нет тут туристов, — буркнул старик им в спину, когда они направились к выходу. — И легенд нет. Только память у камня длинная.
На обратном пути туман стал настолько густым, что фонарик телефона выхватывал из темноты лишь белесую, дрожащую стену в полуметре от лица. Воздух стал ледяным, он обжигал легкие при каждом вдохе. Джон шел быстро, почти таща Эмму за собой, а она то и дело спотыкалась на скользких камнях.
Ей всё чудилось, что за спиной, в узких щелях между домами, слышен шорох. Будто кто-то в тяжелом, промокшем платье задевает углы зданий. Шелест ткани о камень — сухой, прерывистый. Она резко обернулась, полоснув светом фонарика по пустоте. Туман лениво закручивался в воронки, поглощая свет. Там никого не было. Но когда они ввалились в дом и Джон с тяжелым стуком вогнал засов в пазы, Эмма замерла. На пороге, прямо в полосе света от их лампы, медленно растекался свежий влажный след. Как будто кто-то только что стоял здесь босиком, прижавшись к двери, и слушал их дыхание.

Глава 2. Тепло против камня.

Утро в Лавертеццо было резким, как пощечина. Солнце каким-то чудом пробило слой облаков и полоснуло по серым стенам так ярко, что на мокром граните выступила белая соль. Джон проснулся первым. Сквозь щели в тяжелых ставнях бил наглый, ослепительно белый свет, в котором лениво танцевали пылинки.
Он лежал неподвижно, глядя на Эмму. В этом беспощадном утреннем освещении её кожа казалась почти фарфоровой, прозрачной. Он видел тонкие голубые жилки на её висках и то, как вздрагивают её ресницы во сне. Все россказни старика сейчас казался глупой сказкой, которую рассказывают в темноте, чтобы пощекотать нервы.
Джон перекатился на бок и накрыл её своим телом, придавливая к жесткому матрасу. Эмма охнула, еще не до конца вынырнув из сна, почувствовала его тяжесть и сонный, живой жар, исходящий от его кожи.
— Тише ты... — прошептал он, утыкаясь носом в её шею.
Он прижался щекой к её груди, и Эмма почувствовала, как ночной страх, пахнущий сырым подвалом и туманом, окончательно выветривается из головы. В его руках мир снова стал простым, состоящим из физики, химии и тепла. Никаких призраков, только шум крови в ушах и его горячее дыхание.
— Давай просто забудем, что старик наплел, — попросила она, запуская пальцы в его спутанные волосы. — Не хочу никаких историй. Хочу только этот момент.
Весь день они демонстративно, почти отчаянно пытались перекричать тишину Лавертеццо. Джон вытащил портативную колонку на террасу, и над древними крышами, которые веками слушали только вой ветра, загрохотал тяжелый, вибрирующий бит. Звук был здесь чужеродным, он не впитывался в эти горы, а дребезжал и раскалывался о скалы, как консервная банка, брошенная в склеп.
Местные, редкие тени в черных одеждах, проходившие мимо по нижней тропе, не просто хмурились — они останавливались и смотрели на них в упор. Их глаза были холодными и неподвижными, как речная галька. Джон лишь прибавлял громкость, демонстративно, на глазах у всех, обнимая Эмму за талию и целуя её в макушку. Это была их маленькая война против этого места.
Они устроили пикник у реки, найдя плоские валуны, отполированные водой до блеска. Солнце раскалило гранит, и через тонкую ткань джинсов Эмма чувствовала это сухое, накопленное веками тепло. Джон дурачился, кормил её острым сыром, пахнущим козьим молоком, и целовал так жадно, что у неё начинала кружиться голова. На мгновение им обоим показалось, что их молодость и их страсть сильнее этой каменной тишины.
Но вечером туман вернулся. Он не просто опустился — он наполз с реки, медленно пожирая подножие гор.
Джон зажег толстые свечи в гостиной, так как электричество то и дело мигало и гасло. В их неровном, подрагивающем свете тени на стенах начали жить своей жизнью, становясь непропорционально длинными. Он подошел к Эмме сзади, скользнул ладонями под её тяжелый свитер, согревая пальцы о её живот.
— Видишь? — выдохнул он ей в шею, обжигая кожу. — Обычный вечер. Вино, свечи... Никаких призраков. Только мы.
Эмма накрыла его руки своими, но её взгляд был прикован к окну. Туман снаружи стал таким густым и плотным, что казалось, дом погрузили в грязную вату. И эта вата всей своей невообразимой массой давила на стекла, словно кто-то невидимый прижимался к ним снаружи всем телом, пытаясь выдавить их внутрь.
Ночью Эмма проснулась от того, что одеяло стало липким и влажным. В комнате пахло не лавандой, которую она брала с собой, а речной тиной и ледяной, застоявшейся сыростью. Джон спал рядом, закинув руку ей на бедро, но его кожа была пугающе, неестественно холодной.
Шлеп. Шлеп. Шлеп.
Звук шел из прихожей. Что-то мокрое и тяжелое шлепало по камню пола. Эмма замерла, боясь даже вздохнуть. По её позвоночнику пополз настоящий, первобытный ужас. Дверь в спальню медленно, с едва слышным, мучительным скрипом, начала приоткрываться. В бледном, мертвенном лунном свете, пробившемся сквозь туман, в проеме показалась рука. Длинные, бескровные пальцы с траурными ободками грязи под ногтями медленно, почти нежно обхватили дверной косяк.
— Джон... — её голос превратился в едва слышный хрип. — Джон, проснись.
Тень в дверях начала обретать черты. Лицо призрака было серым, изъеденным временем, как мокрый гранит, а вместо глаз зияли два бездонных провала. В комнате отчетливо запахло талой водой и старой, слежавшейся пылью вековой давности. Фигура не смотрела на Эмму. Она смотрела только на спящего Джона, и её синюшные, бескровные губы беззвучно шевелились, повторяя одно и то же имя, которое Эмма не могла разобрать.