В синагоге

Завывыния ветра. Скрежет зубов.

Синагога стояла на обочине дороги — безликая, пустая, забытая и покинутая много лет, а может и десятилетий назад. Казалось, что о ней позабыл и сам Господь Бог.

Старый дед сидел на ступеньках святого храма и бормотал что-то себе под нос.

— Комм… ком… кому…

Лицо его, подобно выцветшей фотографии, потеряло цвет, насыщенность, глубину, объем, и было похоже скорее на блеклый след на папирусной бумаге, чем физиономию живого человека.

— Па… партия — ум, честь… честь и совесть, — шептал он ветру. Ветер был его единственным собеседником: ветру можно и на жизнь пожаловаться, и поплакать в холодное плечо, и пожать крепкую руку. Ветер не пошлёт, не оскорбит и не станет спорить — в общем, идеальный товарищ.

Но сегодня что-то нарушило хрупкую идиллию — этим чем-то была малолетняя шлюха с соседней трассы.

— Дед! — она, сцепив зубы, запачканные ярко-красной помадой, дёрнула старика за рукав шинели. — Сижку не стрельнешь?

— Комм… коммунизм…

— Чи-иво? — протянула девчонка. На вид ей было лет шестнадцать, не больше — и не смотря на откровенную одежду и вульгарное поведение, был в ней какой-то непонятный, необъяснимый флёр детской невинности.

— Коммунизм… это поэзия… — дедушка продолжал гнуть своё.

— Старик, тут уже давно стихи не пишут. Ты последний, — насмешливо бросила она, садясь рядом. — Поехавший.

— Поэты будут всегда, деточка, — дед по-доброму улыбнулся, обнажая сгнившие десна. — За Родину… За Сталина!

— А сигаретки не найдётся?

— Трезвость — норма жи!

— Ясно! — резко перебила его проститутка. — Дед ебаный. Чтоб ты со своим Сталиным…

Так и не закончив мысль, девушка встала с места. Ждать клиентов было бессмысленно — в такой-то час, в такой-то западне, а сидеть под палящим солнцем, рядом с ополоумневшим дедом — сомнительное удовольствие.

— Внучка… ты… ты куда? — старик возмутился её желанию уйти. — Женщина падшая… пирожков мне принеси…

— Да пошёл! — рявкнула та в ответ, направляясь внутрь небольшого здания.

Стены обветшавшей синагоги, некогда раскарашенные шестиконечными звёздами и замысловатыми узорами, покрыли поцелуи времени — пыль, грязь, гниль. Пол насквозь прогнил, с потолка сыпалась мокрая штукатурка. Ничто не могло устоять перед касаниями времени, ничто не могло противиться им — и так было всегда, и так будет, и так есть.

— Грустно тут у вас… — протянула проститутка, проходя мимо скамеек и касаясь каждой из них белёсой рукой, а затем, остановишись и набрав полные лёгкие воздуха, крикнула что есть мочи:

— Зиг хайль, Гитлер!

«Хайль Гитлер!» — ответило ей эхо. «Зиг Хайль!» — закричали, завопили потрескавшиеся стены. На душе стало легко, светло и ясно. Побродив по синагоге ещё пару минут, в глубине помещения девушка обнаружила едва заметную дверь, откуда доносились два мужских голоса.

Комната за дверью была узкая, тесная да сырая. В лоне её находилась неглубокая миква, посреди которой, за круглым кофейным столиком сидели двое и распивали водку. Их лица было тяжело разглядеть в свете мигающей керосиновой лампы, но что девочка знала точно, так это то, что они выражали крайнюю усталость от этого мира, людей — живущих, мёртвых и нерождённых. Другие люди выбрали бы напиток полегче и изысканнее. Шампанское там, или, на крайняк, вино.

— Чего разоралась-то? — хриплым голосом сказал один из них. Поправив съехавшую набекрень фуражку, он достал из нагрудного кармана пальто, на плечах которого блестели золотые звёзды, пачку сигарет. — Найдётся прикурить? — обратился мужик к своему собутыльнику.

— Дорогие… — задумчиво произнёс тот, тараня пачку взглядом. — Нет. Не найдётся.

Мент усмехнулся.

Девочка, подобно пантере, готовящейся к нападению на ни о чем не подозревающую жертву, мялась на месте, будто бы выжидая наилучшего момента для прыжка.

— Чего стоишь? Проходи. Кис-кис… — голос собутыльника нарушил святой порядок тишины.

— Слушайте, люди добрые! — пантера, хитро прищурившись, облакотилась на стол. — Всего за…

— Девочка, ты мне вот что скажи – где мы находимся?

Ответа на этот вопрос, к сожалению, у неё не было. Чуть нагнувшись к нему, девчушка, томно прикусив губу, провела ладонью по щеке мужчины.

— Я тебя, кажется, видела, — сказала она всё тем же наигранно-томным голосом. — По телеку. Ты не актёр случайно?

Мужик хмыкнул, и приглаживая дрожащей рукой непослушные волосы, с явной насмешкой в голосе ответил:

— Глеб Самойлов.

— Вот как…

— А вас как звать, маркиза?

— Катя, — довольно ответила "маркиза", поблескивая кошачьи-зелёными глазками. Жертва была обнаружена. — Глеб, слушай… Всего за пятсот рублей я исполню все твои сокровенные желания.

— Наглеешь.

— Ну хорошо, — хищница не хотела ослаблять хватку. — За триста.

— О-отсоси у тракториста! — пьяно буркнул сидящий рядом мент и, хлопнув в ладоши, откинулся на спинку стула.

— Двести, — проститутка продолжила торг, нагло, бесцеремонно и властно оглядывая подвыпивших мужчин. — Всего лишь двести рублей за возможность трахнуть меня.

— Бабок нет…

— Тогда идите на хуй!

Катя, поморщив конопатый нос, демонстративно развернулась в сторону двери и сделала несколько шагов, но затем замерла, увидев что-то. Или кого-то.

Некий чёрный силуэт, расплывчатые очертания невысокой фигуры, одетой в длинную, крахмально-белую юбку с фартуком и такой же белоснежный чепчик. На минуту встретившись взглядом с незнакомцем, Катя вздрогнула.

Лицо, едва различимое в темноте, казалось Кате до боли знакомым. Суровый взгляд. Впалые щеки. Усы, вертикальной полоской нависающие над тонкой складкой губ. Усы…

— Эй! — девочка окликнула неизвестного.

Говорить было тяжело ‐ смутная тревога, впившись в горло костлявыми пальцами, пыталась перекрыть воздух. Её морозные касания, то робкие, то смелые, звоном колоколов раздавались в ушах, заставляя сердце качать кровь всё быстрее и быстрее.

— Эй, вы! — повторила Катя, сглатывая комок страха.

Незнакомец молчал, с беспристрастным, ничего не выражающим лицом изучая присутствующих слепыми глазами. Несомненно, он не был похож на живого, нормального, настоящего человека — имело место в его чертах что-то иррациональное, нечеловеческое, вызывающее воистину инстинктивное и бессознательное отвращение. Живые так не выглядят, — в этом Катя была уверена.

— Стол уже накрыт, liebe Freunde, — еле шевеля синюшными губами, сообщил l' étranger. — Пора начать нашу вечерю.