В стране высоких древ (зарисовка для оценки годности)

– Смотрите-смотрите! Витязи с тяжнеца́ми идут!

– Род милосердный, – сразу закудахтала хозяйка, заметавшись по избе. Бросится то к открытому окну, то к печи, где закипал горшок с похлёбкой. А за частоколом острога, по дороге, извивающейся вдоль небольшой речушки с поросшими рогозом и осокой берегами, неспешно, вразвалочку шли тяжнецы́. Три деревянных великана-великана, каждый в два человеческих роста. Все обитые дощатым железом, а в руках палицы дубовые по три пуда каждая.

Телеса поперёк себя шире, ноги недлинные, но толстые, как столбы под мостом. Зато руки почти до земли. Такие руки легко вырывают из земли вековые пни да поднимают валуны в десять пудов. Чтоб сломать человека пополам, даже поминать нечего, враз разорвут.

За тяжнецами на понурых конях, чующих данную Родом силу, ехали воины с луками, пиками да щитами. Все до единого в кольчугах и остроконечных шеломах. Их тоже немного – не больше пальцев на руке. Да тут много и не надо. Витязи, что сидят внутри тяжнецов и выглядывают из-под окованных железом и украшенных чеканными узорами крышек на плечах великанов, как из погребов или сундуков, могут разметать целое войско. По сути своей тяжнец и есть сундук с руками и ногами, ведо́мый силой волшбы, и оттого похожий издали на несуразного горбуна.

– Родушка, ох, Родушка, – причитала хозяйка под звуки охотничьего рога, вещающего о прибытии гостей, а потом выскочила в сени и заорала своим звонким голосом: – Варька! Пусть Ванька тащит с погреба бочоночек со хмельным! И чарки резные! Да оденься в красное платье, дурёха! Олег! Олег, тудыть тебя растудыть! Где ты, окаянный?!

Хозяйка долго ещё суетилась, да не успевала сделать хлеб да соль, зато щи наваристые да горячие, гостям радость. Хоть и сожрут все сразу.

– Ох и голосистая у тебя мамка, – произнёс Некрас, стоя на бочке. А бочка стояла на телеге. И только так можно было увидеть через частокол тяжнецов.

– У меня каждое утро уши от её звону болят, – ухмыльнулся Олег, который стоял на той же бочке, будучи на одной ноге. По-иному вдвоём не поместиться. И неважно, что упасть можно, тяжнецы ведь не каждый день ходят.

– А если хватится?

– А что хватится? Я с утра коней напоил, накормил, расчесал. Колёса у повозки жиром смазал. Кур и гусей из загона вышугнул. Воды домой натаскал. Чего хватится-то?

А тяжнецы неспешно встали у самых стен, и было видно витязей. Два ещё совсем молодых, чуть старше Олега с Некрасом, и один в летах, седой совсем. Видать, старый дозорный приучает юнцов к ратному делу.

Деревянные великаны молодых встали, а сами они попрыгали вниз, как с крыш небольших амбаров, а седой с показным кряхтением откинул крышку, да сбросил вниз недлинную верёвочную лесенку, громыхнувшую деревянными перекладинками, как шутовская погремушка. Цепкие, с ехидцей глаза, спрятанные под густыми бровями, пробежались по выбежавшему встречать витязей народу. Не пропустил он и двух мальчуганов, один из которых был светлым, как выгоревший на ярком солнце пшеничный колос, а волосы второго – тёмно-русые с лёгкой рыжиной, какая бывает у тех, в ком примешано варяжьей крови. А старый витязь повидал на своём веку варягов немало. Вмиг признал.

– Милости просим, гости дорогие! – послышался громкий возглас. От у самых ворот, распахнутых настежь, встречал витязей и конников хозяин острога. Острожный голова снял шапку и поклонился, достав рукой до земли. Тут же и жёнушка его. Вся в красной парче, жемчугах и бархате. В руках поднос с полными чарками.

За их спинами стояла, охая, и матушка Олега – ключница сего острога. Всё переживала, по нраву ли придётся питьё.

Седовласый белобородый витязь, спустившийся по лесенке, встал перед хозяевами и принял протянутую чарку. Отпив глоток, довольно крякнул и сделал глубокий вдох. Добрый знак.

Тут же и матушка заулыбалась. А из народа послышалась развесёлая дудка, наполнившая острог задорным напевом, под который и в пляс пойти, и частушки похабные орать можно.

Витязь, за ним его два подмастерья и пятеро конных лучников прошли через ворота.

Олег проводил их взглядом, а как гости расселись за наспех вынесенными из дома столами, на которые сенные девки до сих пор ставили яства, спрыгнул с бочки.

– Ты куда? – выкрикнул Некрас сверху.

– Тяжнецов вблизи гляну, – прокричал Олег и выбежал из острога. Под ногами закудахтала глупая курица, попавшаяся на пути.

– Не надо! Витязи розгами отходят!

– Так, они не увидят, – отмахнулся Олег и встал подле великана, лишь искоса глянув на конюха, взявшего под уздцы коней. Он их сперва у ворот привязал, дабы не разбежались, а теперь уводит парами под крышу.

Конюх покачал головой, вздохнул и проговорил:

– Ты только-только сидеть смог, а снова за старое. Вот неймётся тебе.

– Иди куда шёл! – отмахнулся Олег и продолжил разглядывать тяжнеца.

– Ой, чую, опять исполосуют розгами твою задницу, – усмехнулся мужик, но вмешиваться не стал. Не его это дело.

Здоровенный тяжнец вблизи выглядел ещё чудесней. Весь из себя резной работы из разных пород дерева: и дуб, и берёза, и ель. Заместо мяса – толстенные конопляные верёвки. Сверху начищенные до блеска железо кованое и медь, отчего великан блестел на ярком солнце, как серебро да золото. А дерево волшебными узорами изрезано. Пахло смолой и кузнечным дымом. Оно ведь как: железный панцирь прибит добротными, свежевыкованными гвоздями.

– Олег, пойдём, ругаться будут, – позвал его Некрас.

– Я сейчас, – проговорил мальчонка, а затем обернулся. Никого. Все с дороги обедают. Лишь дозорный на деревянной вышке, но тот свой, не расскажет.

И тогда Олег решился: он подошёл ещё ближе и протянул руку.

– Не надо, – запричитал Некрас.

– Я только потрогаю, – прошептал Олег. Пальцы коснулись тёплого, ласкового дерева, сглаженного сыромятным ремнём, натёртым сырым песком.

Сила. Мощь. Слава. Вот что чувствовал под пальцами мальчуган, а когда тяжнец под его ладонью дёрнулся, как конь, которого укусила муха, отскочил и побежал к домам. Вот только в воротах столкнулся нос к носу с седым витязем.

За ним уже собралась взбаламученная толпа, перешёптывающаяся и не понимающая, что случилось. Вот же только пировали, а гость вскочил с лавки и быстрым шагом чуть ли не кинулся к воротам. Неужто осерчал?

– Ой, Род всемилостивый! – заголосила, схватившись за голову, матушка. – Опять этот окаянный. Ой, сжалься над ним, пресветлый Тимофей Ярославыч!

Матушка упала на колени. Она всегда начинала голосить, даже если дело было почти шутейное.

Острожный голова хмуро смотрел на Олега, не зная, как поступить. Нельзя же трогать войские вещи. Примета плохая.

Исподлобья глядел и седой витязь, но не со злом, а с любопытством. Смерив своим взором мальца с ног до головы, Тимофей Ярославович по-старчески вздохнул и поглядел на матушку.

– Твой сорванец?

– Ой, прости его! – продолжала причитать матушка.

Витязь ехидно крякнул и махнул рукой.

– А налей мне, ключница, ещё зеленена вина. Доброе оно у тебя получилось.

– Это я мигом! – закричала матушка, вскочив с колен и кинувшись к столу, где стояли чарки.

– К столу! Все к столу! – прокричал-просмеялся витязь. Он развернулся и пошёл к яствам.

Олег, красный, как окунутый в крутой кипяток рак, стремглав забежал за терем острожного головы.

– Говорил же, не надо, – причитал Некрас, оказавшийся рядом и постоянно озирающийся, — вдруг кто вдогонку кинется.

– Обошлось же, – снова отмахнулся Олег, а потом задрал голову и глянул на крышу терема. Оттуда должно быть видно и слышно, о чём за столом говорят. Недолго думая, мальчуган схватился за венцы брёвен, торчащие с угла, и стал по ним, как по лестнице, карабкаться вверх. Там под двускатной крышей тихо прокрался к тому краю, что выходил на пировище, лёг на пузо и выглянул.

Дудка-шутейка надрывалась пуще прежнего. И матушка бегала меж гостями, подливая вина, да гоняя сенных девок, чтоб расторопнее были. Голова сидел подле витязя и рассказывал, что случилось за лето. Как рубили, как косили, как гоняли громадного вепря, который был размером с амбар, а из спины берёзки да папоротники росли, как из холма. Как медведь-оборотень две коровы задрал, пока в капкан не попался, а как сняли с него чары, так это оказался мужик из соседней деревни. Как волкудлаки нынче слишком близко выли. Как видели сперва степняков, а потом полканов, что сверху мужик, а снизу конь без головы.

Витязь молча слушал да неспешно ел, поглядывая на своих подмастерий, лишь изредка поддакивая. Конников было четверо. Пятый куда-то делся, по нужде, наверное.

Всё шло своим чередом. И Олег хотел было уйти, как вдруг:

– А мальчонка тот чей будет?

– Олег, что ли? – замахал слегка охмелевший голова руками, словно готовился рассказать очередную байку: – Ключницы он. Давно как-то у нас зимовали варяги. А ключница тогда была первой красавицей.

Получив под бок от жены, голова поправился:

– Хорошо-хорошо, второй красавицей на селе. Вот один к ней и стал хаживать. Обрюхатил и пропал по весне. А что малец натворил? Через три-четыре годка уже невесту искать нужно, а он всё безобразничает, за ум не берётся.

– Ничего, – ухмыльнувшись, ответил витязь. Он потянулся, затем пригладил бороду. – Ой, что-то я стар стал. Пойду прилягу с дороги.

Олег стал потихоньку отползать назад, а потом его придавило, как коленом кто на спину встал.

– Попался, – раздался насмешливый голос.

– Дяденька, отпустите! Я ничего не сделал!

– Тише ты, – промолвил чужой голос. Колено со спины пропало, а взамен его схватили за ворот. Рука крепкая, не вырваться. Олег ощутил, как его переворачивают. То оказался один из конников. И немудрено, что вырваться не получалось. У лучников руки сильные, попробуй потягай тугой боевой лук изо дня в день. – Тимофей Ярославыч хочет тебя видеть.

– Я же только потрогал. Я больше ничего не сделал.

– Вот ему сам и расскажешь. Только не вздумай сбега́ть. Хуже будет, – произнёс лучник и отпустил ворот.

Мальчонка кивнул. Деваться некуда. Раз решили поймать, точно поймают.

Он неохотно встал и последовал за мужчиной. Спустились. Под неодобрительные взгляды и покачивания головами прошли в терем. Там, в опочивальне хозяев стояла широкая, устланная медвежьей шкурой и чистыми простынями лавка. Вот на ней сейчас и сидел седой витязь.

– Вот, на крыше был, – коротко промолвил лучник и замер в дверях, перегораживая путь. Олег ненадолго обернулся, а потом снова уставился на витязя, но без страха. Неча страх показывать. Страх прятать надо. На страх новый страх летит, как ворон на падаль.

– Держи, – кротко проговорил старик и кинул небольшую вещицу. Олег поймал. То оказались две небольшие палочки, хитро связанные меж собой шнурками. И одинокий волшебный знак. – А теперь дай её сюда.

Олег поджал губы и подошёл поближе к витязю, рассматривая его, бывшего уже без плаща, кольчуги и подкольчужника. Но всё равно старик был прям спиной и широк плечами, хотя и невысок ростом. В нём чувствовалась сила.

Мальчуган остановился перед витязем и протянул вещицу. И вещица шевельнулась, словно признавая хозяина. Согнутые палочки распрямились, потянулись к седобородому. А тот улыбнулся.

– Варяжий сын, говоришь, – старик вздохнул и усмехнулся: – Завтра, как светает, мы отправляемся в Новгород. Ежели не испугаешься, и для тебя место найдётся. Там учить тебя буду.

– Чему? – тихо спросил Олег.

– Я кто, по-твоему? Конюх? Гончар? Я тяжнецом правлю! Вот и подумай, чему учить буду. Но помни, сорок потов сгоню. Семь шкур спущу. Деревом и железом толк выбью. А теперь ступай. Думай, – проронил слова Тимофей Ярославович.

***

Сильные жилистые пальцы подобрали из-под ног небольшую берёзовую чурочку, светлую, едва обсохшую, затем взвесили и погладили. Ясные глаза пробежались по чурочке цепким придирчивым взглядом, сгодится ли. Опосля же из кожаных ножен, что на поясе, с легким шуршанием выскользнул острый нож, и по чурочке неспешно, совсем как писчее перышко по бересте, скользнуло точеное железо, начав срезать лишнее.

***

– Не пущу! – залилась мамка визгом не хуже добротной свинки. – Ишь, что удумал! В Новгород он собрался! А кто по хозяйству будет помогать?! Я одна буду?! У нас избу надо подлатать! И конь захворал! И сани уже к зиме готовить надо!

– Я всё одно убегу, – проговорил Олег, глядя на мать исподлобья. Старый витязь дважды звать не будет. Сейчас не пойти – никогда не пойти. И парень не хотел упускать своего жребия. А мамка пусть что хочет, то говорит. Одна она не останется, к ней уже сосед присматривается. Овдовел по весне, но срок горевать и носить старую поминальную рубаху, в коей мужик ходил в знак скорби, вышел. Пора и красную свадебную примерять.

– Убежать он решил. Мало ли что этот старый дурак выдумал. А ты и рад сказки слушать.

Мамка перестала кричать и завыла навзрыд, а затем и вовсе заохала, взявшись за сердце и медленно опустившись на пол у самого порога.

– Смерти моей хочешь? – прошептала она, хотя здоровья у ней на семерых хватит. И босиком по снегу не простужается, и бельё в ледяной воде полощет.

Олег поджал губы, держа в руках завязанную в узел скатерть. И в скатерти той лежала чистая рубаха да длинное льняное полотнище, из коего можно выкроить новые портянки. Лежали и деревянная миска, и ложка. А с расписного пояса свисали на серых бечёвках две пары новых лаптей. Окромя того свисали самодельные ножны с плохеньким ножом, выменянным полгода назад у кузнеца на беличьи шкурки. Свисал и мешочек с огнивом.

А на плечи, заместо плаща, поверх серого с красными петлями кафтана-зипуна накинут овчинный полушубок с заячьим воротом. Мало ли какие холода будут, а полушубок в дороге завсегда сгодится.

Большего же для пути и не надо.

– А о моей жизни подумала? Я жить хочу, – проронил с тяжестью в груди Олег.

– Мал ещё в Новгород, – пробормотала мамка, и при свете жёлтой лучины да серого рассвета, брезжащего через затянутое бычьим пузырём крохотное окошко, на глазах заблестели слёзы.

– Мне уже пять да десять вёсен ми́нуло.

– Сгинешь один.

– Тогда, помолись за меня и благослови, не то уйду без благословения, – выдавил из себя парень и сделал шаг к двери.

– Не уходи, чадушко моё! Не сироти меня на старость лет! – заревела сидящая на полу женщина, ухватившись за подол Олеговой рубахи.

– Я тебя люблю, – скороговоркой выпалил парень и с силой толкнул скрипучую дверь. Рубаха вырвалась из мамкиных пальцев, и в лицо сразу же прыгнул, аки уличный пёс, прохладный ветерок. Парень на мгновение остановился, прислушиваясь к плачу матери, а затем набрал полную грудь воздуха, поправил войлочную шапку-колпак с отворотами и побежал к воротам, куда вперевалочку уходили тяжнецы.

Утро выдалось прохладным, и оттого похрапывающие время от времени кони выдыхали белые клубы пара. Такие же окутывали лица всадников, словно жар человечьих душ не вмещался в телесах и рвался наружу.

Олег наверстал уходящих, и сам запыхавшись, но не зря говорили, не выпускай весь жар из себя: коль иссякнет, остынет кровь, и сразу же одолеют разные хвори одна другой хуже. Потому парень поджал губы и старался дышать носом.

Тяжнецы попирали землю грузными шагами, поскрипывая, как деревья в лесу на морозе.

«У-у-ух», — опускалась обитая железом стопа на дорогу. Качнётся великан, поднимет другую и так же грузно опустит, оставляя широкие следы.

А у ворот уже собрался народ, провожая витязей в путь-дорогу.

И всадники, и витязи не замечали мальчугана, словно Олегу и вовсе не было дано слово взять с собой, и оттого ёкнуло в его груди сердце. Пойдут сейчас, а он в самом деле увяжется следом за пустыми сказками, но сверкнули в утренней серости старые, прищуренные в улыбке глаза, встретившись взглядом со взглядом Олега. И Тимофей Ярославович улыбнулся ещё шире, мол, не подвёл, не струсил, малец.