В темноте

Ириша не боялась темноты. Даже, когда была совсем маленькой, она засыпала без света, а если просыпалась ночью, то не чувствовала страха. Смысл боятся? Темнота не жалится, не кусается, не дерётся. В отличии от тех же ос, что свили гнездо в отцовском сарае, или злющего маленького пса соседки Ильиничны, или Лёвки-драчуна с края села. Темнота спокойна, величественна. Все шорохи и скрипы, раздающиеся в ней — голоса старого дома. И ещё темнота всегда рассеивается. Нужно просто немного подождать. Так было всегда, и так будет. Так устроен мир… так говорила бабушка.

И вот сейчас Ириша проснулась и терпеливо ждала рассвет. Вглядывалась в темноту, пытаясь различить очертания мебели, отблески света от сугробов, белёную печь. Но везде и всюду была только темнота. Густая. Непроглядная. Нехорошая. И будто голодная, что волчары лютой зимой.

Тикали часы на стене. Шуршали мыши на чердаке. И подозрительно долго не наступал рассвет. Так долго, что сердечко Ириши кольнуло дурное предчувствие. Кольнуло, да выпустило острые коготки, заскребло крысой.

Ириша села в постели, спустила ноги. Пол студёный. За ночь жаркая печь остыла. Вытянула улица уютное тепло. Быстренько Ириша подобрала ноги под себя. Нельзя так — босиком по холодному, заболеть можно.

— Бабуль… — тихонько позвала она. Прислушалась. Не слышно сопения бабушки. Ничего не слышно. Нема ночь. Но как-то по-особенному. И от этого тревожно.

Кожа вмиг колючими пупырышками покрылась, холодок лизнул влажным, шершавым языком вдоль хребта. А дыхание спёрло в груди. Так, что и не продохнуть. Во рту тут же вязкая слюна скопилась. Кое-как Ириша сглотнула горький, противный ком. Кашлянула, прочистила горло.

— Бабуль… — Голос, всегда звонкий, вдруг сорвался на хрипловатый шёпот. Чужой. Непривычный.

Она сунула ноги в валенки и осторожно, на ощупь двинулась к окну. Нащупала стекло, постучала ладошками.

Пылали невыносимым жаром глаза. В памяти мелькали обрывки то ли сна, то ли яви. Не разобрать, не вспомнить. Темнота и в голове, и со всех сторон. Но есть в ней кто-то. Точно есть. Нутром Ириша чувствовала.

Вдруг взвыл пёс Полкан во дворе. Тоскливо. Протяжно.

Ириша вздрогнула. Сжало кишки в тугой узел. Захотелось броситься обратно в кровать, накрыться с головой одеялом и сидеть так, пока утро не наступит. Наверно она так и сделала бы, вот только будто бы ходил кто-то по избе.

Ириша замерла на месте. Обратилась вся в слух. Вдруг показалось? Но нет. Бродил кто-то по избе. Кто-то чужой, враждебный. Зажав рот ладонью, чтобы не раскричаться, Ириша до коридора по стеночке дошла. Нащупала на вешалке своё пальтишко, накинула на худенькие плечи, толкнула дверь, выскочила на улицу.

Обожгло тут же морозцем лицо. Ветер прошёлся хлёстко по голым коленкам.

— П-п-полкан! — тоненько позвала она с крыльца. Зуб на зуб не попадал от холода. Ириша зябко потёрла плечи.

Не откликнулся Полкан, не подбежал, не лизнул тёплым языком руку.

Ириша спустилась на пару ступенек и замерла. Темень кругом. Боязно дальше идти. Но и возвращаться в избу не очень-то хочется. Чужак в родном доме вперился злобным взглядом в спину и выжидает, когда она обратно вернётся. Выжидает, чтобы наказать. Чувствует это Ириша. Не понравилось ему, что она осмелилась выйти из избы. Но сам на улицу выходить не спешит, остерегается чего-то.

Но не стоять же вечность на крыльце. Нельзя так, околеть можно, превратиться в ледышку.

«Эх… была-не была…»

Ириша спустилась с крыльца. Заскрипел снег под ногами. Заревел дурниной ветер. И куда идти, когда ничего не видно? Прямо пошла, по вычищенной тропке. Пару раз только оступилась в сугроб. Снег колючим крошевом в валенки тут же набился. Пришлось вытряхивать.

Вскоре Ириша упёрлась в калитку. Тут и Полкан объявился. Боднул лохматой головой, лизнул тёплым, влажным языком ладонь.

— Ну… полно тебе, — отмахнулась от него Ириша, но обрадовалась, что не одна теперь.

Вот только что дальше делать? Куда идти…

— Эй! — крикнула она. Но ответило только глухое, далёкое эхо. Странное, непривычное.

Всё-таки она толкнула калитку, вышла со двора. Налетела тут же пурга, осыпала колючим крошевом. Ириша пожалела, что шапку не надела. Но возвращаться никак не хотелось. Чужак в доме. Побрела вперёд, зябко втянув голову в плечи. Ветер трепал волосы, норовил распахнуть полы пальто.

Полкан рядом шёл, прижимался тёплым бочком к её голым ногам. Но вдруг резко остановился, ощетинился, зарычал.

— Что такое? — прошептала Ириша, прислушалась.

Громко колотилось её собственное сердечко в груди. Свистел ветер. Пахло снегом и чем-то ещё. То ли тиной речной, то ли протухшей водой.

Душа в пятки ухнула, по телу дрожь прошла, когда дыхнул кто-то влажно и смрадно в лицо.

— Как же ты тут? — хрипловатым, знакомым голосом спросил кто-то.

Похолодело всё внутри у Ириша, сковало коркой льда от ужаса. Она пропищала испугано:

— Папка?

Вздохнул некто тяжело.

— Папка… а кто ж ещё-то к тебе придёт на помощь, кроме крови-то родной.

— А как же так? Ты ж утоп в прошлом году…

— Утоп, — подтвердил папка, — вот только не похоронен по-людски, вот и мыкаюсь теперь между явь и навью.

Ириша захлюпала носом, до того жалко папку неприкаянного стало. А ведь они всем селом искали его едва ли не месяц, но так и не нашли. Не отдала река тела.

— Да не реви ты, Ириша. Выбираться надо отсюда, пока не поздно, — сказал твёрдым голосом папка. Не любил он, когда плачут. Схватил склизкой, холодной рукой Иришкину ручонку и потащил за собой. Она только ноги успевала переставлять.

Свистела злая вьюга, хлестала больно по голым ногам. Снег колючим крошевом попадал за шиворот, стекал ледяными ручейками по плечам, спине. От папкиной хватки немела ладошка. Но выдернуть Ириша не смела. Полкан рядом шёл, прижимался к ногам холодным бочком. Не рычал он больше на папку, признал хозяина.

Всё больше смердело вокруг. Слышались голоса. Тихие. Глухие. Бесцветные. Чувствовала Ириша на себе колючие, враждебные взгляды. Не по себе от них, хоть и не видно ничего. Темнота кромешная вокруг.

«Не отпустим…»

«Не отдадим…»

«На веки с нами…»

Шептали со всех сторон. Цеплялись чьи-то пальцы за волосы, за одежду Ириши. Она всхлипывала. Холодело всё внутри, покрывалось коркой льда. И нечто тёмное проникало в самую душу, вытягивало последнее тепло. Предательски подкашивались коленки. Спотыкалась на ровном месте Ириша. И если бы не папка, то давно бы она уже рухнула на снег, поджала колени и смирилась с судьбой.

— Немного ещё, доча, осталось. Потерпи чуток, родненькая… — подбадривал папка. Чмокнул её в лоб, надел на шею что-то.

Еле-еле билось Иришкино сердечко в груди. Тоскливо подвывал Полкан в такт вьюге. Всё громче становились голоса. И казалось, ещё немного и заберут её туда, откуда пути нет.

Но вдруг ухнула куда-то вниз Ириша. Так, что аж дух перехватило…

— Всё хорошо теперь будет! — крикнул папка.

Очнулась она спустя какое-то время. Мокрая тряпица на глазах с алыми пятнами.

— Ничего… ничего… вылечим глазки… снова зорко видеть будут… — услышала Ириша бабушкин, ласковый голос.

Прошло много дней и ночей, прежде чем Ириша выздоровела. Успела за это время весна прийти. Закапало с крыш. Всё чаще и ярче светило солнце. Зачирикали радостно воробьи и синички.

Когда Ириша на ноги встала и видеть начала, бабушка рассказала, что нашли её на краю села чуть живую возле Полкана. Тот мёртвым лежал. На шее Ириши амулет из древесной коры надет был. Не посмела бабушка снять его с внучки.

— Дрёма в ту ночь многих забрал, одна ты выбраться из нави смогла… — бабушка ласково потрепала её по рыжим кудрям.

Ириша тяжело, не по-детски вздохнула. Знала она, что Дрёма из нави из года в год наведывается в сёла и забирает людей. Нет спасу от него.

Или всё же есть?

Рука коснулась амулета на шее, который повесил папка…

Конец. Февраль 2026 г.