В тени Алтополиса. Книга вторая.

Не такой мне виделась жизнь в Алтополисе, не о таком я мечтал, когда подписывал пухлую стопку документов. О чем конкретно думалось, не скажу… Наверное, это были картинки из рекламных буклетов – яркие фотографии с изображением дорогих машин на фоне зеркальной поверхности небоскребов. Сочная зелень парков приятно радовала глаз, как и многочисленные фасады казино, украшенные то манер арабских дворцов, то пиратских фрегатов. Кругом красивые люди и никакого уродства в виде нищих и алкашей. А ещё на снимках были улыбающиеся лица, слишком счастливые для известного мне мира.

Нет, конечно же, я не был дурачком и прекрасно осознавал разницу между реальностью и фотографиями в глянцевых проспектах. Но всё же… всё же…

Предоставленная мне квартира находилась на окраине города. Когда доктор впервые упомянул об этом, я сильно расстроился. Окраина - это же дыра. Сразу представилось захолустье вроде Красильницкого с разбитой грунтовкой и кучей мусора посреди заброшенных гаражей. Кто же знал, что у нас с городскими разные понятия об окраине.

Были здесь фасады с разноцветными огоньками. Может, не такие яркие, как в рекламных буклетах, но вполне себе. Имелись и небольшие островки зелени, втиснутые промеж кирпичных стен. Не парки, конечно, но в трущобах и того не было.

Хватало и высотных зданий. Тот же доходный дом, где мне довелось жить, насчитывал шестнадцать этажей – величина по меркам Красильницкого значительная, что ни говори. Казалось, свободного места должно быть в достатке, а зашел через парадную и удивился, насколько узкими бывают лестничные пролеты. И квартира здесь не квартира, а собачья конура – маленькая, с нависшим над головой потолком, отчего с непривычки становилось трудно дышать. Куда ни глянь - кругом стены, и даже вид из окна упирался в кирпичную кладку напротив.

На кухне было не развернуться. Места с трудом хватало, чтобы посуду помыть или взять продукты у втиснутого в нишу холодильника. И всё, никакого стола. Хочешь поесть, милости просим в гостиную, тоже надо сказать, размерами своими не впечатлявшую. Спасибо, что хоть ванная имелась, а не душевая кабинка, как в особо дешевых апартаментах, где людям приходилось мыться стоя, то и дело стукаясь локтями о кафельную плитку стены. Еще была спальня, больше похожая на кладовую, куда кроме кровати и шкафа нечего было вместить.

Чего уж там скрывать, удивил город... Я-то думал, местные как сыр в масле катаются, а выходит - не всё так просто. И в Алтополисе живут небогато.

За последний год успел привыкнуть к дому бобыля, пускай и небогатому, зато просторному. Да и у деда Пахома с бабушкой Лизаветой пространства было куда больше: с магазинчиком на первом этаже и комнатами на втором. Теперь становилось понятно, почему мастеровые не спешили перебираться в город. На те деньги, что зарабатывали в Красильницком, они могли позволить себе жить, как местные бароны: содержать лавку и дом, кормить семью. В верхнем городе этой суммы хватило бы разве что на три месяца аренды узкого пятачка о четырех стенах, гордо величаемого апартаментами. Два шага сделал и уперся в стену. Ей-ей, тюремная камера.

Не то чтобы я жаловался. Первые недели, наоборот, даже нравилось: иметь собственную квартиру и чувствовать себя в ней хозяином. Хочешь - на диване лежишь, хочешь - в ванне плескаешься, сколько душе угодно без ограничений. Но такая свобода быстро приелась, а другой в четырех стенах – увы, не имелось. Запретил товарищ Ромеро на улицу выходить. Так и сказал: «до особого распоряжения», забыв или скорее не сочтя нужным уточнить сроки.

Потянулись дни, потянулись недели… Меня стала одолевать скука, обернувшаяся со временем в непроходимую чёрную тоску. Совсем было загрызла треклятая, но тут началась учёба, занявшая всё свободное время.

Арифметика, геометрика, физика, французский, русский, биология и много, много других предметов. Учебники уже не помещались в шкаф, поэтому приходилось составлять стопки на пол. Ручки исписывались одна за другой - не успевал менять, как и тетрадки. Кажись, за всю жизнь столько не скрипел мозгами, сколько довелось за последние месяцы. Я выматывался, будто денно и нощно работал кайлом, расчищая каменистую почву под очередную ветку железной дороги. Вечерами падал на кровать, чтобы заснуть, а с утра приходили репетиторы и всё начиналось по новой.

Да-а, тяжело было с непривычки. Порою жаловался заходившему в гости Аполлинарию Андреевичу, и тот неизменно отвечал:

- А на что вы рассчитывали, мой друг? Въехать во врата Академии, полеживая на диване? Раз подписали договор, то можно начинать лениться? Забудьте… Забудьте, я вам говорю. Подписанные бумаги ещё ничего не гарантируют, впрочем, как и наличие маркеров в крови. Грызть гранит науки придется наравне со всеми.

- И сколько это самое… грызть? – не выдержав, спросил я.

- Для поступления необходимо иметь учебную базу, а это семь классов образования – минимум.

- И что же вы хотите, чтобы я за полгода выучил то, на что у остальных уходит несколько лет? Да я же сдохну раньше сроку!

Аполлинарий Андреевич недовольно покачал головой.

- Не сгущайте краски, молодой человек. Во-первых, у вас уже имеется определенный багаж знаний, благодаря воспитавшим вас старикам, а во-вторых, не все предметы обязательны к изучению. Иностранные языки, география, химия проходятся факультативно, для общего развития. Основной же упор делается на точные науки, в коих вы демонстрируете удивительные результаты. И я сейчас не преувеличиваю. Вы щелкаете уравнения с двумя неизвестными, как орешки. Разбираетесь в функциях и графиках… Решаете пространственные задачки по геометрики в коих я, признаться, не силён. Добиться подобного результата за несколько месяцев – поразительно!

Я не стал разочаровывать доктора и рассказывать ему о найденных на чердаке учебниках. Бабушка Лизавета имела обыкновение хранить в доме только нужные книги, как то Библия или учения святых старцев, а все остальное запирала в чулан или складировала под крышей. Вот там я и отыскал учебники - прочитал и каждый пример в них решил, отмечая напротив победной галочкой. А все из-за детской страсти к загадкам.

Обыкновенно на улицах делать было нечего. Особенно под вечер, когда напрыгаешься вдоволь, налазишься, и хочется чего-нибудь этакого – необычного. Мы тогда усаживались с пацанами кружком и принимались травить байки или загадки загадывать про остолопа купца, расторговавшегося себе в убыток или про крестьянина, которому приспичило перевезти на другой берег волка, капусту и козу. Были и серьёзные - на логику, но всё же чаще встречались шутливые. К примеру, каков урожай яблок в саду? Ты принимаешься считать, сколько всего деревьев, сколько веток, и сколько висит фруктов на каждой из них. Мучаешься, ломаешь голову, а потом выясняется, что на березах яблоки не растут. Обидно, честное слово…

Или взять графические задачки, которые в особенности любил Гринька. Бывало, возьмет палочку в руки, начертит на земле клетку, поставит по разные стороны мужа с женой и спросит, как им попасть друг к другу. Обойти не получится, кругом озеро разлилось. Проплыть тоже нельзя – в воде крокодилы. Через решётку не пройдешь, там лев. И подкоп не сделаешь, внизу камень.

Сидишь долго - кумекаешь, смотришь на Гриньку, едва сдерживающегося от смеха, а потом оказывается, что Лев Толстой не кусается. Обидно, честное слово. И кому, скажите на милость, понадобилось сажать великого классика в клетку? Какой в этом смысл? Нету его – глупость сплошная. Другое дело задачки по арифметике. Там все по-честному - обхитрить или навешать лапшу на уши не выйдет.

Решал я их и на душе сразу становилось легче. Казалось, что во всем мире действует такая же логика и упорядоченность. Не неведомая божественная, про которую любила рассказывать бабушка Лизавета, а своя особая, состоящая из точных цифр. Формулы в ней работали, как стальные рельсы: угадаешь с ними, подставишь для решения и дальше всё пойдет по накатанной, как железнодорожный состав по колее.

Потому и не стала проблемой арифметика, знакомая с давних времен. Увы, с гуманитарными науками дела обстояли иначе. Настрадались от меня учителя, в особенности же доставалось месье Пьеру - преподавателю биологии и французского.

- Невозможно… этот юноша совершенно необучаем - жаловался он на меня, - дикарь, неандерталец! Это же надо до такого додуматься: забраться с ногами на парту прямо посреди урока, чесать подмышки и вопить, словно дикий орангутан. La sauvagerie…

- Алексей, мы же договаривались, - доктор с укоризной смотрел на меня, а я лишь пожимал плечами, дескать, что поделаешь - зов предков. Когда битых два часа объясняют, что в людском роду сплошь обезьяны, поневоле загукаешь.

- Ищите кого-нибудь другого… слышите? Я решительно отказываюсь его обучать, - нервный юноша хлопнул дверью, чтобы через неделю вернуться. Оно и понятно, за репетиторство князь платил щедро, особо не разбирая, имеет человек талант к преподаванию или же нет.

Хвала небесам, хороших учителей тоже хватало. Взять, к примеру, Серафиму Петровну – женщину с милыми ямочками на щеках, или Ивана Дормидонтовича – старика, преподающего основы геометрики и физики. Они хвалили меня за острый ум, называли на редкость способным юношей, и только у одного месье Пьера я был беспросветной бестолочью.

- Нет, вы послушайте, как он коверкает сей прекрасный певучий язык. Язык уютных улочек Монмарта, где творили Ренуар и Ван Гог. Язык любви, на котором творили великие мастера: мсье Бодлер, Флобер и Золя. Язык маленьких и уютных кафе, расположенных в тени тисовых деревьев. Наполненных хрустом нежных, таящих во рту круассанов. Mignonne, allons voir si la rose qui ce matin avoit disclose, - месье Пьер на мгновенье замер, после чего с неожиданной злобой уставился на меня. - Ну что же вы, юноша, замолчали, прошу… Продемонстрируйте свои успехи.

Делать нечего, я набираю побольше воздуха в лёгкие и единым махом выдаю:

- Жыпари ля франсе.

Месье Пьер принимается заламывать руки, словно расчувствовавшаяся барышня. Бросает умоляющий взгляд на доктора.

- Н-да, - Аполлинарий Андреевич морщится, - если бы не знал, что это французский…

- А я о чем говорю?! Определенный артикль нужно произносить мягко, едва касаясь нёба кончиком языка. Лэ – молодой человек, лэ – воздушно и невесомо, словно небесный зефир, а не это ваше среднерусское междометие, употребляемое в грязных пивных. Аполлинарий Андреевич дорогой, прошу – нет, умоляю, избавьте нас всех от мучений. Это же невыносимо слушать. Знаете, что он на днях учудил? Пожелал Серафиме Петровне «бон ля аппетиту». Бедная женщина чуть булочкой не подавилась.

Ничего Серафима Петровна не давилась, просто попросила не выражаться в присутствии воспитанных дам. Женщиной она была мудрой, а потому не склонной к проявлениям публичной истерии, в отличие от месье Пьера.

Не сложились наши отношения с первых же дней, когда новенькому учителю вздумалось коверкать мое имя на иностранный манер. Какой к чертям собачьим Алекс? Всю жизнь Алексеем был, ну или Лёшкой, и по-другому зваться не желал. Нет, ну если ему нравится быть балаганным петрушкой, тогда пожалуйста. Может представляться Пьером и Пупьером, и мистером, и месье… Вот только меня в эти дела впутывать не надо. У меня может имя – единственное, что от матери осталось. И отказываться от него я не желал ни в угоду звучности, ни в угоду иным веяниям моды.

Самое забавное, что в документах мсье Пьер имел самое что ни на есть русское имя Петр… Петр Валентинович Иванов. Да вот только не по нраву ему оказались ни имя, ни фамилия - слишком простоватые для столь элегантного месье. И во Франции он не бывал по причине хронического отсутствия денежных средств. Зато сам ходил в кашемировом пальто, якобы из Лиона, и тратился на французские рестораны, коих, по его же словам, в Алтополисе хватало, в особенности на улице Риволи. Ходил месье Пьер, что французский петух, распушив хвост, а в конце недели занимал некоторую сумму то у доктора, то у остальных преподавателей. Вид при этом имел жалкий, словно угодившая под ливень птица. И слова употреблял сплошь русские: не соблаговолите ли, да не изволите ли полста рубликов одолжить до конца месяца… да-с, пренепременно отдам, обещаю.

Занимал, надо сказать, каждый раз у новых, поскольку репетиторы от месяца к месяцу менялись. Привычная картина для крупных городов. Преподаватели брались за небольшую подработку, когда образовывались паузы в учебном процессе. Кто-то уходил, кто-то приходил, или как мсье Пьер – хлопал дверью, чтобы снова вернуться. Последних, надо сказать, было немного. С большинством учителей у меня сложились вполне хорошие отношения, а с Иваном Дормидонтовичем так и вовсе дружеские - настолько, насколько могут дружить четырнадцатилетний пацан и убелённый сединами учитель.

Имелась у Ивана Дормидонтовича одна страсть: сызмальства мечтал он служить во флоте, но вот беда - не сложилось. Папенька-профессор непременно желал, чтобы сын пошел по его стопам. Сын и пошел, вот только былая страсть к морским походам не утихла, обернувшись новым увлечением. Стал клеить Иван Дормидонтович фрегаты и канонерки, линкоры и крейсера, современные подводные лодки и старинные парусники. Не безликие игрушки, а суда с великой историей. Рассказывал о них с таким жаром и пылом, что я забывал дышать. Интересно же было послушать про карибских пиратов, основавших на Тортуге целое государство со своими правилами и законами, или про геройски затонувший у дальневосточных берегов броненосец «Ослябя».

В один январский вечер принес он большую коробку с изображением плывущего по волнам корабля. Со столь высоченной башней, что оставалось только диву даваться, как сие чудо не перевернулось.

- Японские корабли всегда отличались замысловатым дизайном, - пояснил Иван Дормидонтович, - посмотришь на такой и сразу скажешь: – этот из страны восходящего солнца.

Линкор императорского флота «Нагато» мы собирали три месяца. Точнее, поначалу собирал я один, пока пожилой учитель не увидел первые результаты: перепачканный клеем стол, вкривь и вкось скрепленные детали, зазоры и неровности вдоль всего днища.

- Есть же схема, - сокрушался учитель математики, - где ясно указано, что запчасть А127 идет к правому борту, а ты куда крепишь? К главной броневой палубе?

Тут-то и выяснилось, что читать схемы я не умею. А ещё клей наношу пальцем, а нужно заранее подготовленной спичкой, степень заточки коей варьировалась в зависимости от ширины кромки и размеров детали. Если уж совсем мелкая попадалась, Иван Дормидонтович надевал специальные очки с увеличительным стеклом, словно мастер-часовщик на рынке.

Собирать будущий корабль было сложно, но интересно. Наблюдать, как из безликих пластмассовых деталей рождается гордый линкор. Сначала это был каркас, больше похожий на строящийся дом со множеством балок и перемычек, потом это стало напоминать Ноев Ковчег. Ровно таким я его и представлял: похожим на баржу, без парусов и иных сооружений на палубе. Для времён потопа может и хорошо, но для начала двадцатого века не очень. Безликий и некрасивый, нисколько не похожий на оригинал, изображенный на коробке. Ну не тянул он на боевой корабль… ровно до тех пор, пока не соорудили на палубе громоздкую башню, называемую среди моряков рубкой. Та сразу обросла мостиками и переходами, а под конец ощетинилась множеством антенн. Порою настолько мелких, что пока приладишь - семь потов сойдет.

Рубку мы собирали дольше всего. Один раз, позабыв обо всем на свете, засиделись допоздна. В итоге я не выспался и на следующее утро провалил диктант по русскому языку.

Серафима Петровна ругаться не стала. Будучи человеком воспитанным, она редко повышала голос, не говоря уже о том, чтобы использовать бранные слова. Она лишь отвела Ивана Дормидонтовича в соседнюю комнату и о чем-то долго с ним беседовала. Из комнаты пожилой учитель вышел раскрасневшийся, словно помидор. Наскоро распрощался и вышел за дверь.

С тех самых пор Иван Дормидонтович стал более пунктуальным. Просил ставить будильник на девять, по звонку собирался и уходил, сколь бы интересной ни казалась предстоящая работа. Сначала это была сборка, потом размещение на борту мелких деталей вроде флага и матросов, и под конец покраска.

К концу марта, когда красавец линкор занял положенное место на подоконнике, меня навестил князь. Пришел, как водится, не один, а в компании с доктором и товарищем Ромеро, бывшим кем-то вроде начальника службы безопасности при его сиятельстве.

- Неплохо устроился, - заявил князь, после того как осмотрел предоставленные им же апартаменты. Прошелся хозяйским шагом по комнатам, заглянул в ванну и остался весьма впечатлён. – Кругом чистенько, аккуратненько – на стекле ни пятнышка, даже флаконы в ряд стоят. Может, к тебе гувернантка вечерами заглядывает, а Алексей? – князь весело подмигнул. – Ну, не куксись так, я же не ругать пришел – наоборот, хвалить. Учителя все как один отмечают твои успехи в учёбе, на редкость хорошую память и острый ум. Говорят, талант растет!

- И даже месье Пьер? - не удержавшись, припомнил я вредного студиозуса.

- При всем уважении к месье Пьеру, французский не входит в перечень обязательных предметов при поступлении. Поэтому с сегодняшнего дня занятия по нему прекращаются.

Я так обрадовался - так обрадовался, что даже слов благодарности не нашёл. После же захотелось спросить: к чему были эти мучения? Все эти картавые «де пари ля франси»? Очень хотелось, вот только отчитываться предстояло мне. И отвечать на вопросы тоже должен был я, а князь выступал вроде начальника, пришедшего с проверкой.

- А это что? – его сиятельство заметил макет корабля. Подошел к подоконнику и цепким взглядом пробежался от носа до кормы. После чего сам ответил: - Хм, если не ошибаюсь, линейный корабль типа «Нагато». Первый в мире, оснащенный 410-мм орудиями главного калибра.

- Так точно, - отрапортовал я.

Князь грозно нахмурился и постучал кончиком отполированного ногтя по пластиковому флагу с изображением восходящего солнца.

- А почему не «Бородино», почему не «Александр Третий»? Или не знаешь, что именно этот паршивец потопил три крейсера Второй Тихоокеанской во времена Цусимской эскапады.

Вообще-то их было четыре, если верить рассказам Ивана Дормидонтовича. Пятый, получив серьезные пробоины в корпусе, затонул на следующий день после сражения. Пожилой учитель математики неплохо разбирался в истории, в особенности во всём, что касалось морских сражений. Он столько всего понарассказывал, что хватило бы на несколько толстых книг: и про Цусиму, и про Стамбульский рейд, и про героическую оборону Порт-Артура, длившуюся больше года. Мы много болтали, пока крепили двуствольную пушку на палубу корабля, и клеили белый флаг с красным солнцем на кормовом флагштоке. Тогда это казалось в порядке вещей – невинная забава, увлечение. Но, увидев побелевшее от злости лицо князя, стало не по себе.

- Убрать, – рявкнул тот, - НЕМЕДЛЕННО!!!

Я подскочил, как ошпаренный. Схватил макет корабля двумя руками и поспешил в спальню. Спрятать этакую дурынду оказалось непросто – она и на подоконнике-то помещалась еле-еле. Может, в шкаф? Дернул за ручку и распахнул дверцу. Нет, горизонтально не поставишь: шкаф слишком узкий - стенки мешаются. А если вертикально? Тоже не вариант… Или антенны переломаю, или рубка отвалится под тяжестью собственного веса. На шкаф? Забравшись на стул, я оценил зазор, оказавшийся слишком малым для громадного линкора. Да и место больно приметное - князь увидит, снова примется орать. Пришлось лезть под кровать, собирая вековые залежи пыли.

Все то время, пока я искал новый порт приписки для корабля, его сиятельство стоял у окна - созерцал виды на кирпичную стену напротив. Такое себе зрелище… Впрочем, князя это нисколько не волновало. Он вглядывался в одни ему известные дали, о чём-то размышляя. Я тихонечко вернулся в гостиную и, стараясь не шуметь, уселся за стол. Проклятый табурет скрипнул, вырвав его сиятельство из задумчивости. Ну, всё, сейчас начнет жизни учить… Лукич сразу в грудак пробивал, а этот какое наказание придумает – порку розгами? Кажется, так было принято у великосветских.

Князь ругаться не стал, напротив, - улыбнулся и с беззаботной весёлостью в голосе произнёс:

- Готовься к прогулке, Алексей.