В тени горы Кайлас

На дворе стояла середина 1930-х годов. Шрамы от Великой войны еще не успели зажить, а в воздухе уже пахло новой, более ужасной и разрушительной бойней. В берлинских кабинетах рождались планы мирового господства, и одним из ключей к нему была не военная мощь, а знание. Древнее, запретное знание. Поэтому взоры рейха обратились на Восток — в сердце Азии, где, по слухам, спали силы, способные перевернуть саму реальность. Они искали оружие, которое не знало бы поражения. Но за ними следили.

Лондон. Контора на Керзон-стрит, за неприметной дверью с табличкой «Азиатское общество коммерческой геодезии». Дым сигар стелился густым туманом под потолком, заляпанным жёлтым клеем от газетных вырезок. Четверо людей сидели за дубовым столом, освещённым единственной зелёной лампой.

— Немцы не просто так собирают тибетские артефакты, — сказал человек за столом, его лицо тонуло в тени. Его звали сэр Эдвард Финч, и его тихий голос имел вес распоряжения военного министра. — Их экспедиция под руководством Шефера — лишь фасад. Наши источники в «Аненербе» говорят о плане «Сумерки богов».

Они ищут не своих дальневосточных, арийских предков, они ищут дверь, и они нашли, где она находится. На столе легла фотография. Смутная, сделанная с огромного расстояния, но на ней угадывалась непоколебимая, правильная форма одинокой горы-пирамиды, упирающейся в небо Тибета — Кайлас.

— Ваша задача — опередить их, — продолжил Финч. — Не дать им открыть эту дверь. А если не удастся предотвратить, то оценить угрозу и, по возможности, нейтрализовать источник. Код операции — «Полярная звезда».

Он посмотрел на троих, сидящих перед ним.

Эйден Аббот отодвинул очки на лоб, щурясь на фото. Его пальцы, испачканные чернилами и глиной, нервно постукивали по столу. Геолог, вскрывший странные пласты в пустыне Гоби, где камень плавился не от температуры, а от чего-то иного. Рационалист, чья вера в науку треснула, увидев «неестественную геологию». Для него Кайлас был не святыней, а аномалией, ключом к пересмотру всего.

Джон Клирган сидел прямо, как на смотру. Бывший капитан, знавший пыль Афганистана и молчаливые ужасы Кашмира. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул с фотографии на Финча. Его наняли не за эрудицию. Его наняли за умение принимать решения в ситуациях, где карты не показывают ничего, кроме пустоты, и за готовность привести приказ в исполнение любой ценой.

Эмилия Лакошска не смотрела на фото. Она смотрела на тень, которую отбрасывала лампа, её миловидные черты были напряжены. Специалист по мёртвым языкам, она читала тибетские «Книги мёртвых» не как любопытные тексты, а как технические мануалы по сдерживанию. Её отец, польский аристократ-ориенталист, пропал в тех же горах, оставив после себя дневник с помесью санскрита и безумных геометрических схем.

Она была здесь не ради Британии. Она была здесь, чтобы навеки закрыть то, что он, возможно, пытался открыть.

— Мы не альпинисты, сэр, — сухо произнёс Клирган. — Это священное место. Нас не просто не пустят. Нас убьют при первой же возможности.

— Именно поэтому вы пойдёте не как исследователи, — ответил Финч, доставая три паспорта и подорожные грамоты. — Вы — международная научная экспедиция под эгидой Гарварда, изучающая таяние ледников. Ваши документы в порядке. Ваше прикрытие безупречно. Ваша настоящая цель — вот эта зона. — Он ткнул пальцем в точку у северного подножия горы на старой немецкой карте. — Разведка указывает на аномальную активность, немцы тоже идут туда.

— А что мы ищем? Конкретно? — спросил Аббот, и в его голосе звучало не беспокойство, а жадное любопытство.

Финч затянулся сигарой, дым заклубился в свете лампы.

— Вы ищете дверь, мистер Аббот. Дверь, которую, по нашим сведениям, немцы уже почти нашли. Ваша задача — запереть её наглухо. Или, если понадобится, взорвать вместе со всем, что попытается из неё выйти. Понятно?

В комнате повисла тишина, нарушаемая только тиканьем часов и отдалённым гудком автомобиля. Трое людей понимали, что их посылают не просто в опасное путешествие. Их посылают на встречу с чем-то, что лежит за гранью человеческого понимания, в тени древнейшей и страшнейшей горы на Земле. Горы, которая убивает и стирает из истории, из самой сути реальности.

— Когда выезжаем? — коротко спросил Клирган, и в его вопросе уже звучала решимость солдата, видящего перед собой цель и мост, который нужно сжечь после перехода.

Так началась операция «Полярная звезда». Их путь лежал через Индию в запретный Тибет, на крышу мира, где в тени Кайласа уже сходились тени новой войны, и где древний сторож начинал шевелиться в своём сне, почуяв приближение тех, кто пришёл не молиться, а брать силой.

Их поезд ушёл с вокзала Виктория в тот же вечер.

***

Купе первого класса пахло кожей, углем и дорогим табаком. За окном, будто на дешёвой кинохронике, мелькали французские фермы, потом оливковые рощи Италии. Шум колёс был монотонным, почти убаюкивающим. Клирган сложил карту Тибета, которую изучал пятый час. Линии высот превращались в паутину.

— Нам нужен человек в Дарджилинге. С сикхским полком, если возможно — надёжный.

— Надёжный для чего? — не отрываясь от книги, спросил Эйден Аббот. «Базальтовые аномалии Трансгималаев», переплёт потрескался. — Для переноски снаряжения или для стрельбы по немцам?

— Для следования приказу.

Эмилия смотрела в окно. Её отражение накладывалось на пролетающие станции. На одной, в Милане, платформу патрулировали чернорубашечники.

Их лица в сумерках были лишены черт, лишь силуэты под квадратными фуражками. Один обернулся, и ей показалось, его взгляд на долю секунды задержался на их окне, будто он не просто смотрел, а сверял с каким-то списком.

— Они уже здесь, — тихо сказала она.

Клирган кивнул, не глядя.

— Эти проклятые фашисты уже везде.

Поезд рванул с места, и отражение фашиста растворилось в потёмках, сменившись её собственным усталым лицом. Через двое суток, в знойном порту Бриндизи, их ожидал пароход «Махараджа».

***

Пароход был плавающим осколком Англии. На верхней палубе — полосатый тент, стюарды в белых кителях. Всё было правильным, выверенным, скучным. Мир свелся к крикету на корме, бульону в одиннадцать и обязательным смокингам к ужину. Аномалия проявилась первый раз в Суэцком канале.

Стояла ночь, но канал был освещён прожекторами, будто операционная рана на теле пустыни. Аббот, закурив на палубе, смотрел на песчаные берега. В зное над дюнами мерцал мираж — не пальмы, а нечто угловатое, напоминающее руины циклопической кладки.

— Геологическая фантазия, — пробормотал он, но достал блокнот.

Рядом стояла Эмилия. Она не смотрела на берег.

Она слушала воду.

— Ты слышишь?

— Что?

— Шёпот, но это не арабский язык, а намного старше его.

Аббот прислушался. Лишь плеск волн о стальной борт и далёкий вой шакала.

— Акклиматизация, мисс Лакошска, или жара.

Потом записал в блокнот: «Акустическая иллюзия? Ритмичный паттерн в шуме винта? Требует проверки.»

Клирган в это время наблюдал за пассажиром. Тот стоял у леера, слишком бледный для круиза, в неизменно тёмном костюме. Он не пил, не разговаривал, просто смотрел на звёзды, видел то, что недоступно обычному глазу. А когда он ушёл, Клирган, бывший снайпер, заметил: тень от гафеля на палубе изогнулась не в ту сторону, будто обтекая невидимый объект на том месте, где только что стоял человек.

***

В Калькутте жара ударила в лицо как мокрая, зловонная простыня. Гул тысяч голосов, крики торговцев, мычал священный бык, который случайно забрел на рельсы. Пахло помётом, гарью и специями. Их проводник, индиец по имени Сингх, ждал у вагона. Бывший рисалдар, он носил медали на выцветшем мундире. Его глаза, чёрные и неподвижные, оценили Клиргана, проигнорировали Аббота и на секунду задержались на Эмилии, в ней он заметил знак, который знал лишь он.

— Сахиб, мемсахиб, — его голос был низким, как скрежет камня. — Лошади и люди ждут в Сиккиме. Дорога плохая, вам следует быть осторожным.

— Немцы? — коротко спросил Клирган.

Сингх почти незаметно покачал головой.

— Немцы — люди. Я говорю о том, что слушает гору. О тварях, что ходят по старым тропам. О тени, которая длиннее, чем должна быть.

Он говорил это без драмы, как о погоде. И в этой будничности было больше ужаса, чем во всех легендах. Их поезд на север был уже не международным экспрессом, а дребезжащей узкоколейкой, карабкающейся в облака.

***

Игрушечный поезд петлял среди чайных плантаций, потом нырял во влажные, поросшие папоротником ущелья. Воздух стал прохладным, почти холодным. В их вагон вошёл человек. Европеец, в поношенном твидовом костюме, с красными погонами на шинели и в красной фуражке.

— Вы к горе? — прошептал он, не представившись. Его акцент был славянским. — Возвращайтесь. Сегодня она не спит. Какая-то сила не даёт ему спать.

— Спать кому? — наклонился вперёд Аббот, заинтригованный.

— Баарун-Кахану. Всезнающему и всевидящему. Древнему богу, что спит столетиями в недрах горы. Но скоро он пробудится…

Клирган грубо освободил руку Эмилии, которую незнакомец вдруг схватил. Тот, не сопротивляясь, позволил себя вытолкать.

На прощание он обернулся в дверях.

— Ищите Красную пещеру. Но не входите. Она — усыпальница Безумного бога горы.

Когда он исчез, в вагоне повисла тяжёлая тишина.

— Какой-то он странный, — пробормотал Клирган, проверяя затвор своего ружья.

— Здесь всё странное, — тихо ответила Эмилия, всё ещё ощущая ледяное прикосновение его пальцев.

***

Последний ужин в цивилизации проходил в резиденции британского политического агента в Даржилинге. Фарфор, серебро, портрет короля на стене. Агент, майор Твиди, много говорил о тибетской политике.

— Ваша гляциологическая миссия, конечно, прикрытие, — сказал он наконец, наливая портвейн. — Не моё дело, что вы ищете. Но будьте осторожны с монахами. Они не просто молятся. Они уже присягнули рейху за кусок хлеба, будут стрелять на поражение, не разбирая кто свой, а кто чужой.

Ночью Эмилия не могла спать. Она вышла на веранду. В лунном свете Кайлас виден не был, но она чувствовала его — тяжёлое, немое присутствие на севере.

К ней тихо вышел Сингх.

— Ваш отец, мемсахиб. Он искал Безумного бога.

— Вы знали его?

— Я вёл его караван. В последнюю ночь он говорил не на человеческом языке. Он твердил об истине, о великой миссии человечества — покинуть Землю и отправиться к звездам. Но его никто не слушал.

Он умер в одиночестве. Сошёл с ума.

— Вы видели его тело?

Сингх покачал головой, его взгляд ушёл во тьму, туда, где должна была быть гора.

— Его тело потеряно в недрах. Древние жрецы говорили о Шамбале — стране по ту сторону горы. Где вечно светит солнце. Возможно, он искал её. Но страна грёз не впускает чужаков. Лишь приносит им безумие у своего порога.

На следующее утро начался последний этап. Лошади, мулы, яки. Их маленький караван растворился в каменных громадах предгорий, оставив позади последние призраки имперского порядка. Воздух резал лёгкие. Пейзаж умер, остался лишь камень, ветер и давящая тишина, в которой, как начинало казаться, можно было расслышать тихий, мерный шёпот самой горы. Шёпот, звавший вперёд, к Красной пещере, к усыпальнице Безумного бога.

Их путешествие подходило к концу, начиналось главное испытание. Сингх отказался идти дальше.

— Моя тропа кончается здесь, сахиб. — Он стоял у того самого валуна с высеченными глазами, который они нашли у пепелища. Теперь, при дневном свете, было видно — это не барельеф. Камень будто истек этим узором, как лицо плавится от жара. — Я проводил вас до его взгляда. Дальше — ваша воля и ваша судьба.

Он оставил им двух самых выносливых яков с поклажей и повернул обратно, не прощаясь. Когда его фигура скрылась за скальным выступом, Эмилия почувствовала, как воздух стал ещё более разреженный, ещё более враждебный. Пространство будто напряглось, ожидая их.

Они разбили лагерь в сотне метров от камня. Клирган, вопреки обыкновению, не стал устанавливать полный периметр. Его солдатское чутьё шептало: против того, что здесь может прийти, проволока и мины бесполезны.

— Будем чередоваться, — сказал он. — Два часа сна, один — в дозоре. Никаких огней после наступления темноты.

Аббот не слушал. Он ходил вокруг камня, водил по его поверхности пальцами в кожаных перчатках.

— Потрясающе, — бормотал он. — Это не эрозия. Это кристаллическая реорганизация под направленным воздействием.

— Прекрати, Эйден, — сказала Эмилия. Её голос прозвучал громче, чем она хотела.

Ночью первым дозор нёс Клирган.

Тьма в горах была абсолютной, если не считать холодного сияния звёзд. Но звёзды здесь были неправильными. Клирган, знавший небо северного полушария как свои пять пальцев, не мог найти ни одну знакомую конфигурацию. Они висели чужим, геометрически точным узором, словно точки на гигантской схеме. И тогда он это увидел. Сначала — краем глаза. Движение там, где его не могло быть: на вертикальной стене скалы. Тень, отделившаяся от общей массы и поползшая вверх, против всех законов физики. Она была не просто чёрной. Она была глубиной, отверстием в ткани мира.

Он медленно поднял бинокль. Тень замерла. И в её центре, там, где должен быть просто мрак, открылся глаз, не святящийся — а поглощающий. Он был сделан не из плоти, а из той же тьмы, только упорядоченной в ужасающе знакомую форму. Он смотрел прямо на Клиргана. И в этом взгляде не было ни злобы, ни любопытства. Был лишь холодный, безразличный взгляд. Бывший капитан не дрогнул. Не отвёл взгляд. Он знал — это проверка.

Он сжимал в руке не винтовку (что пуля для глаза из камня?), а простой солдатский жетон, вдавив его шипастые края в ладонь до крови. Боль была якорем в реальности. Глаз смотрел. Минуту, две. Потом тень на скале просто перестала быть тенью. Она снова стала просто частью камня. Звёзды над головой дрогнули и встали на свои, привычные, но теперь казавшиеся жалкими места.

Клирган отдышался. Его спина была мокрой от холодного пота.

— Что это было? — тихо спросила за его спиной Эмилия.

Она стояла, завернувшись в одеяло, её лицо было бледным в лунном свете.

— Он знает, что мы здесь, — хрипло ответил Клирган, не оборачиваясь. — Он нас изучает.

Их путь на следующий день не был альпинизмом в привычном смысле. Не было отвесных стен, требующих крючьев и верёвок. Была тропа, которой не должно было быть. Она зигзагом взбиралась по, казалось бы, абсолютно гладкому склону. Камни под ногами лежали так, словно их уложила не природа, а гигантская небрежная рука — образуя идеальные, неестественные ступени.

— Лестница, — сказал Аббот, запыхавшись. Его научный пыл сменился глубокой, леденящей озадаченностью. — Это лестница, но ее масштаб поражает.

— Не задавай вопросов, на которые не хочешь знать ответов, — оборвала его Эмилия. Она шла, уставившись в землю перед своими ботинками, бормоча что-то на санскрите — защитные мантры из отцовских книг.

Воздух не просто стал еще более разреженным чем был до этого – он истончался, будто они поднимались не в горы, а в место, где реальность была хуже соткана. Звуки пропадали, впитываясь каменной плотью горы. Их собственное дыхание звучало неестественно громко. Их преследовало чувство сопровождения. Не сзади, а сбоку, внутри самой скалы. Временами им казалось, что они видят в периферии зрения медленное движение — каменную глыбу, которая дышала с частотой раз в десять минут, или трещину, которая прищуривалась, следя за ними.

Они нашли её не по координатам. Они нашли, потому что тропа привела их прямо ко входу. Это была не пещера в обычном понимании. Это была рана. Расселина в склоне, края которой были не острыми, а закрученными вовнутрь, будто камень когда-то был пластичным и его разорвало изнутри. И цвет, он был не красным от минералов. Он был красным, потому что поверхность камня внутри будто просвечивала, открывая вид на пульсирующую, тускло-багровую плоть, скрытую под тонкой коркой черного камня.

От неё исходило слабое, тёплое сияние, как от раскалённого металла, и глухой, ритмичный гул — басовитое биение невообразимо огромного сердца Перед входом лежали вещи. Не древние. Современные: проржавевший геодезический теодолит с немецкими клеймами, рваный рюкзак, несколько гильз от «Люгера». И ещё — странные, вытянутые к входу отпечатки. Не сапог. Даже не босых ног. Слишком много «пальцев», расположенных по спирали.

— Немцы были здесь, — констатировал Клирган, осматривая гильзы — Недавно, но их здесь уже нет.

Аббот подошёл к самому краю расселины. Тёплый ветерок, пахнущий озоном и металлом, дул из глубины. Он зажёг электрический фонарь и направил луч внутрь.

— Здесь нет дна, — прошептал он. — Только уходящий вниз ход. Стены гладкие. Слишком гладкие.

Эмилия не смотрела на пещеру. Она смотрела чуть выше входа. Там, в камне, проступало огромное, грубое подобие лица. Не человеческого. Состоящее из тех же спиралей и выступов. Оно было обращено к ним. И оно спало. Но веки его, сложенные из натёков, были тонкими. Сквозь них троица смогла уловить быстрое движение.

— Баарун-Кахан, — выдохнула она. — Его усыпальница. И мы стоим на пороге.

В этот момент из глубины пещеры донёсся звук. Не гул. Голос. Состоящий не из слов, а из скрежета сдвигающихся тектонических пластов, воя ветра в пустотах и тихого, безумного смеха, отдающегося эхом в костях. Он произнёс одно-единственное, понятное им слово. Оно прозвучало в ушах, так громко, что троица чуть не оглохла.

— Войдите!

Их миссия только что перешла из стадии поиска в стадию выживания. Они нашли дверь. Теперь предстояло решить — повиноваться приглашению Безумного бога или найти способ замуровать вход навеки, возможно, ценой собственного заточения в этой каменной ловушке у края мира.

***

Тишину, нависшую после леденящего душу приглашения, разорвал сухой, отрывистый щелчок затвора.

— Хенде хох! Не двигаться!

Из-за гребня скалы, что они считали мёртвой зоной, поднялись фигуры. Человек пять или шесть. В полной походной форме вермахта для горной местности, но с нашивками «Аненербе». Их винтовки «Маузер 98К» были направлены на троицу. Впереди них шёл человек в офицерской шинели, но без знаков различия. Его лицо было аристократически худым, глаза — холодными и ярко-голубыми, как горный лёд. В руках он держал не винтовку, а странный прибор, похожий на геодезический теодолит, но с линзами из чёрного, непрозрачного стекла.

— Так, так, — сказал он на беглом, но акцентированном английском. — Птички из Лондона прилетели к самому гнезду. Я — штурмбаннфюрер доктор Арнольд фон Келлер. А это, — он кивком указал на пульсирующую расселину, — наше общее наследие. Прошу, отойдите. У вас нет необходимого ключа.

Клирган уже стоял вполоборота, его тело закрывало Эмилию. Его «Уэбли-Скотт» висел на груди, палец лежал на спусковом крючке.

— Ключ? — прорычал он. — Вы думаете, это дверь в банковский сейф? Взгляните на вход, доктор. Это не дверь. Это глотка.

— Именно! — воскликнул фон Келлер, и в его глазах вспыхнул фанатичный восторг. — Глотка, ведущая в желудок мироздания! Туда, где спит сила, способная перевернуть историю! И мы разбудим её. У нас есть формулы, полученные из «Чёрных каменных таблиц» Лхасы. Ваша примитивная миссия саботажа окончена.

Эйден, бледный, но собранный, шагнул вперёд.

— Формулы? Вы слышали этот голос? Это не сила, которую можно разбудить! Это безумие, запертое в камне! Вы откроете не арсенал, а концлагерь для всего человечества!

— Мелкобуржуазные страшилки, — усмехнулся фон Келлер. — Прогресс требует жертв. Вахман, приготовь заряды.

Один из солдат, здоровенный детина, отцепил от пояса связку тротиловых шашек. Он двинулся к расселине. Это был приказ, которого ждал Клирган. Он не был героем. Он был солдатом, и его приказ был — не пустить.

— Эмилия, Аббот, за скалу! Немедленно! — крикнул он и рванул «Уэбли» на себя.

Выстрел грохнулся в каменном мешке, многократно усиленный эхом. Вахман, с тротилом в руках, вздрогнул и рухнул на колени, хватаясь за простреленное плечо. На секунду всё замерло. Потом грянул залп.

Пули засвистели вокруг, откалывая искры от камня. Клирган отскочил к укрытию, короткими, точными очередями отвечая на огонь, оттягивая на себя внимание. Он видел, как Эмилия, сжав зубы, потянула за собой ошарашенного Аббота за выступ скалы. Хорошо.

— Окружите его! Живым или мёртвым! — скомандовал фон Келлер, сам отступая за укрытие со своим чёрным прибором.

Клирган перезаряжал магазин, его движения были автоматическими, чёткими. Он прикрывал отход. Он делал свою работу. Ещё одна очередь в сторону нацистов, заставляющая их прижать головы. Он уже разворачивался, чтобы отбежать к следующему укрытию, когда почувствовал удар. Тихий, точный, как удар тупым шилом чуть ниже лопатки. Он споткнулся, упёрся рукой в камень. Дыхание перехватило. Стало не больно, а странно тепло и влажно на спине. Он обернулся.

Снайпер. Он не видел его раньше. Тот лежал на высоком уступе метрах в ста, в белом маскировочном халате, сливаясь со снегом. Дуло его винтовки было все ещё направлено сюда.

«Глупо, — подумал Клирган с какой-то отстранённой ясностью. — Пропустил фланг».

Он попытался поднять «Уэбли», но правая рука не слушалась. Винтовка с глухим стуком упала на камни. Он медленно сполз по скале на колени. Из его рта вырвался пузырь тёплой, солоноватой жидкости. Он увидел, как из-за скалы выскочила Эмилия, её лицо исказилось криком, которого он не слышал. Аббот пытался удержать её.

«Не надо, — хотел сказать он. — Бегите»

Но слов уже не было. Был только нарастающий гул из Красной пещеры, который теперь звучал как торжествующий, глумливый рокот. Взгляд Клиргана помутнел. Последнее, что он различил, — это не лицо фон Келлера, приближающегося с «Парабеллумом» в руке. Это была тень. Его собственная тень на камне. Она не лежала за ним, как должна была.

Она стояла перед ним, отдельно. И в её безликой черноте медленно открывался такой же безразличный, каменный глаз. Глаз Баарун-Кахана забирающий его душу себе. Затем тень накрыла его с головой, и не стало ничего. Ни боли, ни звуков выстрелов, которые снова разорвали воздух, пока Аббот тащил рыдающую Эмилию вглубь лабиринта скал, прочь от пещеры, от нацистов, от тела друга, которое осталось лежать на камнях, постепенно покрываясь первым, предательски нежным снегом.

***

Отступая от выстрелов, оглушённые смертью Клиргана, Аббот и Эмилия не нашли выхода. Каменный лабиринт за Красной пещерой не вёл назад. Он вёл вниз. Спуск был не по своей воле — тропа сама вела их, ступени образовывались под ногами и исчезали позади, отрезая путь к отступлению. Воздух гудел всё громче, а багровое свечение из расселины теперь лилось по всем стенам, превращая камень в подобие застывшей вулканической плоти.

Они вошли в зал.

Это не было пещерой в человеческом понимании. Это была полость внутри самой горы, словно гигантский пузырь, оставшийся от первого, бурного рождения мира. Стены не были гладкими — они были испещрены письменами, но не высеченными. Они проступали изнутри камня, светясь тем же нездоровым багрянцем, пульсируя в такт гулу.

Геометрия зала сводила с ума: углы были чуть острее, чем должны быть, потолок, казалось, находился одновременно и близко, и бесконечно далеко. В центре, на естественном возвышении, лежало тело. Оно было почти нетленным, закутанным в истлевшие остатки экспедиционного костюма двадцатых годов. Лицо, покрытое морщинами не возраста, а бесконечного ужаса, было обращено к светящемуся потолку-небу. В скрюченных пальцах он сжимал не дневник, а кусок камня с тем же пульсирующим узором, что был на стенах.

— Отец… — Эмилия рухнула на колени рядом с ним, но не заплакала.

Слёз уже не оставалось. Была только пустота и странное, горькое понимание. Он не нашёл Шамбалы. Он нашёл её привратника. Аббот же, забыв обо всём, достал блокнот. Его глаза, отражающие багровый свет, горели не страхом, а жадным, последним озарением. Он склонился над стеной, водя карандашом по бумаге, бормоча:

— Это не язык, это уравнение реальности. Теория всего, вывернутая наизнанку. Здесь показано, как менять гравитационные постоянные, как сворачивать пространство. Боже, это же ключ к энергии, к путешествиям!

Он не договорил, гул сменился голосом. Он возник не в ушах, а между их мыслями, вытесняя их собственные. Он был составлен из скрежета континентов, шёпота песка за миллиарды лет и холодной, нечеловеческой логики. Эйден и Эмилия замерли, прижавшись друг к другу. Перед ними, из самого камня пола, начало проявляться нечто. Не тело. Скорее, фокус искажения, сгусток неправильной геометрии, в котором плавали те самые, всевидящие каменные глаза. Баарун-Кахан явил свою проекцию.

— Мы… мы не хотим вреда, — выдохнула Эмилия, глядя в сторону отца.

Голос не ответил. В воздухе перед ними возникли два образа, проецируемые самой каменной плотью зала. Долина под странным, неподвижным золотым солнцем. Тихая река, деревья с плодами, которые светились изнутри. Покой без времени — Шамбала.

Лондон. Кабинет сэра Финча. Аббот, кладущий на стол блокнот с чертежами. Солдаты, разносящие схемы по цехам. Мир, где британские дирижабли с эмблемой льва и единорога парят над Берлином, Токио, Москвой. Мир без Второй мировой. Британский мир, достигнутый не доблестью, а силой, позаимствованной у безумия из-под горы. Мир, построенный на фундаменте, который видел Аббот в этом зале — фундаменте из искажённой реальности.

Голос сказал: Выбирайте! Вы идете в Шамбалу — к своей смерти для этого мира. Или вы забираете тайну с собой, но храните до своих последних дней!

Аббот смотрел на образ Лондона. Он видел победу. Он видел концлагеря, которые никогда не построят. Сталинград, которого не будет. Хиросиму, которая не вспыхнет. Ценой чего? Ценой того, что эта сила, это знание вырвется на волю. Его разум, воспитанный на логике и прогрессе, рвался сказать: Да. Он мог спасти миллионы.

Но он посмотрел на Эмилию. Она смотрела на долину. На лицо её отца. Она выбирала не победу, а прекращение. Не бегство, а отказ от игры, в которой ставкой была душа человечества. И тогда Аббот понял. Баарун-Кахан не сторожил силу. Он сторожил выбор. Он был не богом, а тестом. Испытанием на зрелость для вида, который нашёл его дверь.

Дать человечеству такую силу сейчас — всё равно что дать обезьяне гранату. Победа Британии обернулась бы новой, чудовищной тиранией, возведённой на кошмарном фундаменте. И рано или поздно кто-то нашёл бы другие «двери», и война повторилась бы на ещё более страшном уровне. Он не спасёт мир, дав ему ключ от безумия. Он спасёт мир, спрятав ключ. Он взглянул на блокнот в своих руках. На уравнения, способные перевернуть всё. Потом — на Эмилию. Её рука была холодной и цепкой.

— Прости, сэр Эдвард, — тихо сказал он пустоте Лондона в видении. — Победа не стоит этой цены.

Он швырнул блокнот в сторону. Тетрадь, пролетая через проекцию Шамбалы, вспыхнула и обратилась в горстку серебристого пепла, который не долетел до пола.

Он взял Эмилию за руку. Крепко.

— Мы выбираем забвение.

Баарун-Кахан не ответил. Каменные глаза в сгустке искажения медленно закрылись. Воздух в зале завихрился. Стены с пульсирующими письменами поплыли, стали прозрачными. Вместо них открылся вид на ту самую зелёную долину под вечным солнцем. Воздух пахнул не озоном и страхом, а теплом, травой и тишиной. Настоящей, глубокой тишиной, в которой не было гула. Они сделали шаг вперёд.

Снаружи, у входа в Красную пещеру, доктор фон Келлер в ярости приказывал заложить оставшиеся заряды. «Если не можем войти по-хорошему, вызовем хозяина силой!» — кричал он.

Первая шашка уже лежала на краю расселины. Она взорвалась с такой силой, что обрушила своды пещеры, узкую расселину, и забрав с собой тех, кто видел, что тут случилось. Никто не узнал тайны горы. Гора сомкнула свои раны. Стража снова погрузилась в сон. А двое хранителей её тайны шагнули в страну вечного дня, где не было ни войн, ни секретных обществ, ни вопросов, на которые лучше не знать ответов. Они выбрали не победу в чужой войне. Они выбрали вечность. И, возможно, это и была единственная настоящая победа.

***

В том же кабинете на Керзон-стрит пахло теперь не сигарным дымом, а пылью и тревогой. Сэр Эдвард Финч стоял у окна, глядя на серое небо. На столе лежал тонкий, безнадёжно пустой файл с грифом «Полярная звезда: Отчёт о закрытии».

В дверь постучали. Вошёл молодой офицер с двумя папками.

— От научной комиссии, сэр. И… сводки из Польши.

Финч взял первую папку. Сухой, канцелярский язык: «…останки не обнаружены… признаки внезапного камнепада аномальной мощности… экспедиция доктора Эйдена Аббота признана пропавшей без вести… расследование продолжается, но ввиду сложной международной обстановки…»

Он отложил папку. Его взгляд был пустым. Он знал, что расследования не будет. Никогда.

— Группа из трёх альпинистов, — произнёс он тихо, скорее для себя, глядя в пустоту за окном, — погибла при невыясненных обстоятельствах. Исключена из списков.

Он взял вторую папку. Сводки с континента были краткими и ужасающими. Танковые клинья, бомбардировки, отчаянные попытки сопротивления. Мир, который они знали, трещал по швам. Офицер ждал указаний. Финч медленно закрыл оба дела и отодвинул их в самый дальний угол стола, к другим теням забытых операций.

— Всё, — сказал он. — Больше отчётов по «Полярной звезде» не будет.

Офицер кивнул и вышел.

Финч снова повернулся к окну. Где-то там, за тысячу миль, на запретной горе, лежала под свежей скальной плитой тайна, унёсшая его людей. А здесь, гораздо ближе, надвигалась другая тьма — простая, человеческая, и оттого не менее чудовищная. Тьма, против которой у него не было никакого волшебного ключа, никакого древнего бога. Только бумаги, агенты и смутное, давящее чувство, что самая страшная дверь уже распахнулась — не в сердце горы, а в сердце самой Европы.

Он потушил лампу. В полумраке кабинета портрет короля на стене был едва различим. Снаружи, сквозь двойные стёкла, донёсся отдалённый, протяжный вой сирены воздушной тревоги, первый из многих.